Имя: Суни | Аксель
OOC Ник: faputa
Раса персонажа: Псовая звересь
Возраст: 22
Внешний вид: Худощавое, но не слабое. Жилистое, угловатое, с длинными конечностями. Кажется выше своего роста (около 190 см) из-за осанки и длинной шеи. Заостренные, длинные уши. Карие глаза.
Характер (из чего он следует, прошлое персонажа):
Целеустремленный, но сбивающийся с пути. Его цель это стать величайшим чудодеем эпохи, кем-то вроде живого мифа. Но путь к этому это не изучение истинной магии, а создание иллюзии настолько грандиозной, что она становится реальностью. Он готов годами отрабатывать один ритуал, но может бросить все ради новой, более зрелищной идеи.
Нетерпеливый и импульсивный. Ненавидит рутину и ожидание. Если клиент неделю тянет с оплатой за защиту дома, Суни может устроить ночью бабах из светлячков и криков совы, чтобы духи проявили нетерпение.
Гордыня замешанная на неуверенности. Внутри хрупкий мальчик-изгой. Снаружи - напыщенный шарлатан с театральными манерами. Его гордыня это его броня. Он смертельно боится разоблачения, но еще больше боится стать снова невидимкой.
Помешанный на мифологии и психологии. Его магия это наукообразное шарлатанство. Он дотошно изучает фольклор, страхи и верования людей, а затем под них подстраивает свои заклинания.
Чувствительный. Его талант к адаптации это следствие болезненной чувствительности к настроениям других. Он считывает микровыражения, запахи страха и волнения. Это его главный инструмент, но и проклятие. Он легко перегружается в толпе.
Доверчивый и одинокий. Он так жаждет восхищения и признания, что легко верит льстецам или тем, кто делает вид, что верит в его дар. Готов пойти на огромный риск ради потенциального ученика или покровителя.
Таланты, сильные стороны:
Быстрая адаптация. Может приспосабливаться к окружающей среде и другим особям, быстро подстраиваясь под их настроение и извлекая из этого свою выгоду.
Мастер иллюзий и спецэффектов. Создает голоса духов с помощью трубок, оживляет статуи системой нитей и теней, использует алхимические реакции для зарниц и дымов.
Неутомимый исследователь. Бессонница гонит его по ночам в библиотеки, на чердаки, в развалины. Он собирает обрывки знаний, странные вещи и местные байки, плетя из них себе магическое имя.
Слабости, проблемы, уязвимости:
Хроническая бессонница и нервное истощение. Его сияющие глаза это результат постоянного кошмарного бодрствования. В моменты сильной усталости начинает видеть настоящие тени и слышать голоса, что лишь укрепляет его веру в свою избранность.
Невнимательность к реальному миру. Настолько погружен в свой миф, что может споткнуться о камень, не заметить настоящей засады разбойников или забыть поесть.
Катастрофическая неуклюжесть. В важный момент может уронить свое оружие, запутаться в собственном плаще или нечаянно смахнуть со стола всю еду, что заказал.
Нарциссическая потребность в восхищении. Без постоянной подпитки вниманием впадает в депрессию, начинает сомневаться в себе, его ритуалы теряют убедительность.
Привычки:
Нервозность; в необычных для себя ситуациях может отвлечь себя тем, чтобы погрызть когти, поковыряться в носу или же угладить свою шерсть.
Магический жаргон. Вплетает в речь бессмысленные, но красиво звучащие словечки.
Коллекционирование реликвий. Носит с собой мешочек с артефактами. Красивый камень, птичье перо, сломанный ключ. Каждому он придумывает свою историю происхождения.
Мечты, желания, цели:
Великая Мечта. Совершить Подлинное Чудо, не обман, а нечто реально невозможное, что навсегда впишет его имя в историю. Например, призвать дракона или остановить солнце.
Сокровенное Желание. Найти единомышленников - таких же магов без магии, или людей, которые будут верить в него не из страха, а из восхищения его творческим гением и помогут ему строить его иллюзии.
OOC Ник: faputa
Раса персонажа: Псовая звересь
Возраст: 22
Внешний вид: Худощавое, но не слабое. Жилистое, угловатое, с длинными конечностями. Кажется выше своего роста (около 190 см) из-за осанки и длинной шеи. Заостренные, длинные уши. Карие глаза.
Характер (из чего он следует, прошлое персонажа):
Целеустремленный, но сбивающийся с пути. Его цель это стать величайшим чудодеем эпохи, кем-то вроде живого мифа. Но путь к этому это не изучение истинной магии, а создание иллюзии настолько грандиозной, что она становится реальностью. Он готов годами отрабатывать один ритуал, но может бросить все ради новой, более зрелищной идеи.
Нетерпеливый и импульсивный. Ненавидит рутину и ожидание. Если клиент неделю тянет с оплатой за защиту дома, Суни может устроить ночью бабах из светлячков и криков совы, чтобы духи проявили нетерпение.
Гордыня замешанная на неуверенности. Внутри хрупкий мальчик-изгой. Снаружи - напыщенный шарлатан с театральными манерами. Его гордыня это его броня. Он смертельно боится разоблачения, но еще больше боится стать снова невидимкой.
Помешанный на мифологии и психологии. Его магия это наукообразное шарлатанство. Он дотошно изучает фольклор, страхи и верования людей, а затем под них подстраивает свои заклинания.
Чувствительный. Его талант к адаптации это следствие болезненной чувствительности к настроениям других. Он считывает микровыражения, запахи страха и волнения. Это его главный инструмент, но и проклятие. Он легко перегружается в толпе.
Доверчивый и одинокий. Он так жаждет восхищения и признания, что легко верит льстецам или тем, кто делает вид, что верит в его дар. Готов пойти на огромный риск ради потенциального ученика или покровителя.
Таланты, сильные стороны:
Быстрая адаптация. Может приспосабливаться к окружающей среде и другим особям, быстро подстраиваясь под их настроение и извлекая из этого свою выгоду.
Мастер иллюзий и спецэффектов. Создает голоса духов с помощью трубок, оживляет статуи системой нитей и теней, использует алхимические реакции для зарниц и дымов.
Неутомимый исследователь. Бессонница гонит его по ночам в библиотеки, на чердаки, в развалины. Он собирает обрывки знаний, странные вещи и местные байки, плетя из них себе магическое имя.
Слабости, проблемы, уязвимости:
Хроническая бессонница и нервное истощение. Его сияющие глаза это результат постоянного кошмарного бодрствования. В моменты сильной усталости начинает видеть настоящие тени и слышать голоса, что лишь укрепляет его веру в свою избранность.
Невнимательность к реальному миру. Настолько погружен в свой миф, что может споткнуться о камень, не заметить настоящей засады разбойников или забыть поесть.
Катастрофическая неуклюжесть. В важный момент может уронить свое оружие, запутаться в собственном плаще или нечаянно смахнуть со стола всю еду, что заказал.
Нарциссическая потребность в восхищении. Без постоянной подпитки вниманием впадает в депрессию, начинает сомневаться в себе, его ритуалы теряют убедительность.
Привычки:
Нервозность; в необычных для себя ситуациях может отвлечь себя тем, чтобы погрызть когти, поковыряться в носу или же угладить свою шерсть.
Магический жаргон. Вплетает в речь бессмысленные, но красиво звучащие словечки.
Коллекционирование реликвий. Носит с собой мешочек с артефактами. Красивый камень, птичье перо, сломанный ключ. Каждому он придумывает свою историю происхождения.
Мечты, желания, цели:
Великая Мечта. Совершить Подлинное Чудо, не обман, а нечто реально невозможное, что навсегда впишет его имя в историю. Например, призвать дракона или остановить солнце.
Сокровенное Желание. Найти единомышленников - таких же магов без магии, или людей, которые будут верить в него не из страха, а из восхищения его творческим гением и помогут ему строить его иллюзии.
.png)
ГЛАВА I
Плато долины Эстер никогда не знало ласкового солнца. Оно существовало в вечном полумраке золотистого часа, растянутом на целый день, том меланхоличном свете, что бывает перед грозой или после нее. Солнце, цепляясь за зазубренные вершины Толавы, никогда не поднималось высоко, будто стыдясь освещать эту землю. Оно скользило по небу косо, бросая длинные и искаженные тени, которые к полудню уже начинали удлиняться снова, готовясь к ранним сумеркам. А затем, едва светило пряталось за горный гребень, с ледяных просторов Скральдсона и влажного залива Даго налетали ветра - не стихающий ни на миг ропот мира, который забыл, что такое тишина. Именно в этот переходный час, между угасающим светом и наступающим холодом, на Земле Стормов родился мальчик.
В низкой, пропахшей дымом и влажной шерстью хижине, притулившейся у подножия оборонительного вала из темного дерева, повитуха замерла, держа на руках сверток. Щенок псовых зверей обычно появлялся на свет с громким, требовательным воплем, заявкой на место в стае, вызовом к суровому миру. Этот лишь тихо захрипел и этот хрип, едва различимый под завывания ветра в щелях ставней, прозвучал куда страшнее тишины. Его огромные, не по-новорожденному сфокусированные глаза, цвета мутного янтаря, были широко открыты. Они не искали грудь матери, а уставились куда-то в пространство над головой повитухи, будто разглядывая узор из трещин на потолочной балке или невидимых для других духов, слетевшихся на редкое зрелище. Мать, изможденная долгими родами, с усилием приподнялась на локте. Ее взгляд, полный сначала ожидания, а затем животной усталости, упал на сына. И в нем плеснулся холодный ужас, моментально сменившийся тяжелым, как свинец, сожалением. Суни - так назвали его в честь деда по матери, павшего в стычке со Скральдсонскими набежниками, был неправильным. Худощавый, почти прозрачный, с кожей, туго обтягивающей ребра, какой-то войлочной шерсткой пепельно-серого оттенка. Его конечности казались неестественно длинными даже для новорожденного, пальцы с тонкими, острыми коготками судорожно сжимали воздух. Заостренные уши, которые у щенков Стормов обычно плотно прижимались к голове, у него уже торчали, крупные и тонкие, как
лепестки какого-то ночного цветка.
Отец, Гарт, страж ворот, вошел, впустив с собой порыв ледяного воздуха. Его мощная, затянутая в прошедшую огонь и смолу кожу фигура заполнила пространство у входа. Его нос, чуткий, как у всех зверей его крови, уловил запах крови, пота и чего-то чужеродного, сладковато-тревожного, что шло от свертка. Он медленно приблизился, и его тень накрыла мать и ребенка. Повитуха молча протянула ему сына. Гарт взял его неумело, огромные лапы с трудом удерживая хрупкое тельце. Он посмотрел в эти огромные, немигающие карие глаза, и что-то екнуло у него внутри. Не отеческое чувство, а холодная оценка воина, охотника. Этот детеныш не станет стражем. Он не выдержит вес доспехов, не удержит тяжелое копье. Он был тростинкой в мире, где выживали только дубы. Жилистый - буркнул Гарт, не найдя другого слова и вернул ребенка матери. В его глазах уже лежала тень отречения. В клане Стормов, в этой заповедной провинции Сром, где каждый рот должен был кормиться тяжелым трудом или добычей в бою, слабость была не просто пороком, она была предательством по отношению к стае, живущей по древним, жестоким законам барго. Так началась жизнь Суни, в тишине, нарушаемой лишь ветром, в взгляде, полном страха, и в пустоте, где должно было быть принятие.
ГЛАВА II
Детство его было долгим уроком на тему собственной неполноценности. Пока другие щенята, коренастые и шумные, как молодые медведи, боролись в пыли, оттачивая инстинкты и устанавливая иерархию, Суни держался в стороне. Его тело отказывалось подчиняться грубым импульсам стаи. В играх в набег он спотыкался о собственные длинные лапы. В тренировках с деревянными кинжалами его хватка была слабой, а реакция запаздывающей. Его дразнили Болотным Тростником за худобу и странную, колеблющуюся походку, и Бледной Тенью за привычку молча появляться и исчезать, за его светящиеся в сумраке глаза, которые видели слишком много. Его главным открытием в те годы стала болезненная чувствительность. Это не был сознательный выбор, это было проклятие вшитое в саму ткань его существа. Он слышал не просто слова а оттенки голосов. Металлический звон насмешки в рычании одногодки, дрожь жалости в голосе матери, когда она уговаривала его поесть, глухое разочарование, катившееся волной от отца каждый раз, когда их взгляды пересекались. Он улавливал запахи страха, исходивший от него самого, запах презрения от других щенков, запах усталой грусти, которым была пропитана их хижина. Он читал выражения на мордах сородичей. Чуть прищуренный глаз, подрагивающий ус, едва заметное движение уха. Этот дар, вместо того чтобы дать ему силу, обрек на изоляцию.
Он слишком хорошо понимал, что о нем думают и не знал, что с этим пониманием делать. Поэтому он научился быстро адаптироваться для минимизации урона. Если чувствовал, что назревает драка заранее находил дело в дальнем углу поселения. Если слышал, как взрослые говорят о бесполезных едоках старался стать невидимкой, слиться со стеной, задержать дыхание. Его мир сузился до тихой, невыносимо острой наблюдательности, лишенной возможности взаимодействия. Единственным местом, где эта наблюдательность находила хоть какой-то отклик, была лачуга старого Хронда. Хронд не принадлежал к воинской касте. Он был сказителем живой библиотекой клана, хранителем саг, песен и законов барго. Он был настолько стар, что его шерсть выцвела до молочно-белого цвета, а глаза затянула пелена. Но разум его был ясен, а память бездонным колодцем. В то время как другие
отцы учили сыновей ставить ловушки и держать строй, Хронд учил… Словам. Ритмам. Историям.
Суни, гонимый насмешками или просто невыносимой тоской, все чаще находил прибежище у его порога. Сначала он просто сидел в тени, прижавшись спиной к теплым от солнца бревнам, и слушал старческий, потрескавшийся голос, нараспев скандировавший строки из Песни о Камне и Корне. Потом стал заходить внутрь, в царство полумрака, пропахшего сушеными травами, пылью и старой кожей. Хронд, казалось, не замечал его странности. Для него все слушатели были равноценными сосудами, которые нужно наполнить знанием. И Суни напился этим знанием жадно, с отчаянием утопающего. Мифы о древних временах, когда звери говорили с духами леса Тиверта. Героические баллады о вождях Стормов, остановивших лавину у перевала Линто. Страшные, шепотом передаваемые истории о Жгущих, приверженцах клеоризма с соседней Земли Флодмов, которые верили в Детей Буссона и их странные заповеди. В этих рассказах мир был сложным, полным тайных смыслов, где хитрость трикстера порой значила больше, чем грубая сила великана, где заклинание, произнесенное в нужном месте, могло сдвинуть гору, а правильно истолкованное предзнаменование спасти целый род. Здесь, в лачуге сказителя, из семени отвержения и полива его одинокой чувствительностью начала прорастать помешанность на мифологии и психологии. Он инстинктивно понял, что сила это не только мускулы. Сила это убеждение. Сила это история, в которую верят. И он, Суни-Тростник, Суни-Тень, мог бы стать творцом таких историй. Это была первая, смутная и прекрасная мысль о великом обмане, который может стать правдой.
ГЛАВА III
Отрочество принесло с собой не взросление, а лишь усугубление всех его недостатков. Тело его вытянулось, став еще более угловатым и жилистым. Рост делал его высоченным среди сородичей, но этот рост был лишен мощи, это была долговязая, неуклюжая конструкция. На тренировках с настоящим, пусть и укороченным, оружием он то ронял меч, задевая им собственное колено, то запутывался в ремнях щита. В обязательных обрядовых танцах, где каждый жест, каждый поворот головы, каждый удар копьем о землю имел сакральный смысл и демонстрировал единство клана, он был живой ошибкой. Его длинные конечности двигались не в унисон с мощными, отточенными движениями других юношей. Он запаздывал, сбивался, его па несли в себе не ритуальную мощь, а тревожную, ломаную грацию раненой птицы. Старейшины смотрели на него с нарастающим неодобрением. В их взглядах читался вопрос о духовной чистоте клана. Не несет ли этот странный подросток в себе порчу? Не отвлекает ли он своим видом духов предков от ритуала?
Бессонница, первые приступы которой случились еще в детстве от постоянного стресса, теперь стала его верной и мучительной спутницей. Ночью, когда поселение погружалось в тяжелый, заслуженный сон, Суни лежал на своем ложе из шкур, уставившись в потолок. Его разум, перегруженный дневными унижениями и образами из саг Хронда, отказывался отключаться. Он слышал каждый скрип дома, каждый шорох за стеной, отдаленный вой ветра в горах, который его чуткие уши превращали в многоголосый хор. И тогда он начал уходить. Тихо, как и подобает тени, он выскальзывал из хижины и углублялся в лес Тиверт. Не в те его части, где охотились днем, а в самые глухие, сырые чащи, куда даже опытные звери не забирались ночью без нужды. Здесь, в абсолютной, давящей темноте, разорванной лишь серебристыми лунными лучами, пробивавшимися сквозь хвойный лес, его чувствительность из проклятия начала превращаться в инструмент.
Он учился видеть ушами и носом. Он различал по шороху, мышь это или змея, по запаху как давно здесь прошла косуля и не было ли за ней росомахи. Страх, который сначала сковывал его, постепенно сменился странным, нервным возбуждением. Здесь он был один. Здесь его не с кем было сравнивать. Здесь он был не изгоем, а просто существом в ночи. Здесь, в этой обители одиночества, родился мастер иллюзий. От скуки, от отчаяния, от жажды хоть какого-то контроля над миром он начал экспериментировать. Он обнаружил, что, дуя в полый стебель определенным образом, можно издать звук, поразительно похожий на жалобный крик филина. С помощью угля от своего крошечного, тщательно скрываемого костерка и пары резных из коры фигурок он научился отбрасывать на стволы деревьев движущиеся, искаженные тени, похожие на танцующих духов. Он собирал лесные реликвии. Идеально круглый камешек, сломанный клык какого-то зверя, перышко. Каждому предмету в тишине своего разума он придумывал историю. Этот камень слеза горного духа, этот клык остаток битвы древних троллей, это перо дар ночной феи. Его мешочек с артефактами стал его первым, тайным сокровищем. Но самой важной находкой стало осознание. Люди и звери верят не в то, что есть, а в то, что они готовы увидеть и услышать. Страх, суеверие, жажда чуда, вот настоящие рычаги, с помощью которых можно двигать миром. И он мог бы стать тем, кто управляет этими рычагами. Мечта, пока еще робкая, как первый росток из влажной земли, зашевелилась в нем. А что, если создать иллюзию настолько грандиозную, что она станет реальнее самой реальности?
ГЛАВА IV
Развязка наступила на шестнадцатом году жизни, во время обряда Принятия в Круг. Инициации, после которой юноша считался полноправным, хоть и молодым, членом клана. Обряд проходил в священной роще на окраине леса. Все взрослое население собралось в полукруг. В центре, у древнего, обложенного камнями кострища, стоял верховный старейшина, держащий чашу с дождевой водой, смешанной с пеплом предков. Юноши по одному подходили к костру, произносили клятву верности клану и законам барго, выпивали из чаши и исполняли традиционный боевой танец с копьем. Суни, сердце которого колотилось так, будто хотело вырваться из груди, наблюдал, как его сверстники, пусть и с нервным трепетом, но четко и мощно выполняли ритуал. Их движения были неловкими, но в них была энергия, приемлемая энергия юности. Когда наступила его очередь, тишина стала особенно густой. Он сделал шаг вперед, и его длинная нога наступила на край собственного плаща. Он едва не рухнул, вызвав сдержанный, но оттого еще более унизительный смешок из толпы.
Собравшись, он подошел к старейшине. Его ладони тряслись так, что он с трудом удерживал чашу. Голос, когда он пытался произнести клятву, сорвался. Он выпил глоток горькой воды, и она встала комом в горле. Затем был танец. Он поднял свое копье ощущая его неестественную, чужеродную тяжесть. Барабаны забили ритм. Суни начал двигаться. Его тело будто жило своей жизнью. Он был не в ритме. Его прыжок получился слишком высоким и нелепо затянувшимся. На развороте древко копья задело край чаши, стоявшей на камне. Деревянный сосуд с глухим стуком покатился по земле, священная вода впиталась в грязь. Барабаны смолкли. Тишина повисла в воздухе, тяжелая и леденящая. Все смотрели на него. Сородичи, родители, старейшина. В этих взглядах не было уже ни насмешки, ни раздражения. Было нечто худшее. Окончательное, бесповоротное осуждение. Он осквернил ритуал.
Старейшина, лицо которого было неподвижно, как каменная маска, медленно поднял руку. Его голос, низкий и безжалостный, разрезал тишину. Древо познается по плодам. Тень, падающая на корни, грозит гнилью всему стволу. Закон барго гласит. Что не укрепляет стаю - ослабляет ее.
Суни замер, не в силах пошевелиться. Он понимал, к чему ведет речь. За тяжкие проступки, за осквернение святынь, барго предписывала жертву сожжение или сброс со скалы в залив, чтобы гнев духов был утолен. И тогда из толпы, тихо, опираясь на посох, вышел Хронд. Его слепые глаза были направлены туда, где стоял старейшина. Старейшина, песня не всегда поется прямым голосом. Иногда нужен голос с трещиной, чтобы вспомнить забытую ноту. Духи предков… Они знают множество песен. И плач тоже может быть песней.
Наступила долгая пауза. Старейшина смотрел на слепого старца, потом на бледного, дрожащего Суни. Жертва слепого сказителя, единственного хранителя истории клана, могла разгневать духов не меньше, чем осквернение ритуала. Это был мудрый ход. Хронд предлагал обмен. Знание на жизнь. Изгнание к восходу. Без оружия, без пищи. Пусть идет туда, куда гонят его ноги. И пусть тень его больше никогда не падает на землю клана Стормов.
ГЛАВА V
Первые месяцы после изгнания Суни провел в подобии животного существования. Он не пошел на юг, к Земле Флодмов, как ему было велено. Страх и растерянность гнали его по глухим тропам вдоль границы Земли Стормов, где он мог хоть как-то ориентироваться. Он питался падалью, крал яйца из гнезд, ночевал в дуплах. Его навыки были бесполезны против волков или голода. Его гордыня была разбита в прах. Он был просто диким, жалким существом, которое боялось своего отражения в лесных лужах. Перелом наступил когда он в поисках еды наткнулся на следы недавней стычки. На поляне усыпанной стрелами, лежали двое. Один звересь из клана Стормов в потрепанных доспехах, уже мертвый. Второй человек, точнее то, что от него осталось. Он был в странной, легкой кожаной броне, не похожей на тяжелую Флодмундсую. Рядом валялась изящная, длинная сабля с изогнутым клинком. Человек дышал, но хрипло, и из-под его лат сочилась темная кровь. Суни замер. Инстинкт велел бежать. Но что-то другое удержало его на месте. Это был чужак. Не из соседнего клана, а извне. Из мира за горами. И он был жив. Суни подошел ближе. Человек открыл глаза, холодные, серые, как сталь. К несчастью для Каэля, раненного человека истекающего кровью, Суни не умел лечить, помогать и поддерживать, он не умел ничего, и Каэл это хорошо видел. Суни, сидя на корточках в грязи рядом с умирающим чужеземцем, стал учеником. Урок длился всю ночь. Каэл, цепляясь за жизнь, говорил быстро, отрывисто, подкрепляя слова слабыми жестами. Изгнание лучший учитель. Человек решил обучить сопливого и беспомощного звереся единственному, что имеет значение. Умению не дать себя убить. Он учил принципам выживания в драке для того, кто слаб, одинок и не имеет шансов в честном бою.
Первое правило. Не быть там, где бьют. Каэл заставил Суни осознать ценность дистанции, использования препятствий, преимущества темноты и непогоды. Второе правило. Один удар все, что у тебя есть. “Ты не победишь в серии обменов. У тебя не хватит сил. Поэтому твой первый удар должен быть последним. Для его возможности сражаться. Глаза, горло, пах, колени. Брось в лицо грязь, песок, все что угодно. Укуси если схватят. Цель не убить, а ошеломить и сломать ритм. Секунда замешательства твоя победа. Используй ее, чтобы нанести второй калечащий удар или убежать.” Третье правило. “Все это оружие.” Каэл показал ему, как держать короткую палку, чтобы бить по суставам, как использовать плащ, чтобы запутать клинок, как даже горсть монет брошенная в лицо может стать помехой. Четвертое правило. Звук и ярость. “Ты выглядишь… Неестественно. Используй это. Кричи. Издавай нечеловеческие, ужасные звуки. Расправляйся, шипи, показывай когти. Многие сильные мужчины пасуют перед тем, что кажется им безумием или одержимостью. Заставь их усомниться на мгновение.” К рассвету Каэл замолчал. Его дыхание стало едва уловимым. Перед тем как сознание окончательно покинуло его.
За время скитания Суни добрался до земель Флодмов, до захолустного городишка на границе с Остфаром. Голод и отчаяние, плохие советники, но отличные мотиваторы. Силы для серьезного грабежа у него не было, да и страх перед стражей был велик. Оставалось одно, мелкое воровство, чтобы выжить. Его первая попытка на рынке закончилась позорно. Катастрофическая неуклюжесть взяла верх. Он запутался в плаще, налетел на торговку с рыбой и упал прямо к ногам стражника. Его лишь оттолкнули и вышвырнули за пределы рыночной площади, но урок был усвоен. Сила не в напоре. Тогда в дело вступила его болезненная чувствительность. Он понял, чтобы что-то незаметно взять, нужно стать частью окружающей среды. Он начал с наблюдения. Дни напролет он проводил на той же площади, изучая ритм толпы, манеры людей. Он учился по запаху пота и нервному жесту определять, кто боится за кошелек, а кто беспечен. Он считывал, как зверь из купцов косится на людей другой династии, как морфит инстинктивно прикрывает сумку в толпе зверей. Его мозг, вечно ищущий закономерности, составил карту уязвимостей. Его быстрая адаптация стала его главным инструментом. Он научился менять походку, осанку, даже выражение глаз. Он действовал в моменты перехода, когда внимание жертвы переключалось на прилавок, на крик аукциониста, на проповедь жреца барго. Его неуклюжесть он превратил в элемент маскировки. Неловкое движение, нечаянный толчок и он уже лепечет извинения, помогая поднять уроненные вещи, а его длинные, цепкие пальцы в суматохе освобождают кошелек из-под плаща. Он отступал, растворялся, становился другим человеком в другом конце площади. Добыча была скудной, медяки, краюха хлеба, иногда нож или амулет. Но он выживал. Ночью в заброшенном амбаре на окраине, он разбирал свою добычу. Монеты шли на еду. Вещицы пополняли его коллекцию реликвий, странная пуговица становилась глазом каменного голема, обрывок шелковой ленты - пряжей из платья речной нимфы. Он наделял их историями, упражняясь в своем магическом жаргоне. Это был его способ сохранить рассудок и лелеять мечту, пока он рылся в чужих карманах.
ГЛАВА VI
Прошло несколько месяцев после смерти Каэла. Уроки умирающего наемника были выжжены в его сознании инстинктом. Он практиковал их каждый день. Отрабатывал движение с короткой палкой, учился бросать в цель горсть песка, тренировался издавать тот самый разрывающий тишину визг, о котором говорил Каэл. Столкновение произошло у мелкого, каменистого ручья, где Суни решил пополнить запасы воды. Он не был один. Из-за валуна на противоположном берегу поднялась фигура. Это был дезертир или такой же, как Суни, изгой. Человек, судя по телосложению, но одетый в лоскутья смешанной брони. Его лицо было покрыто грязью и старой татуировкой в стиле Флодмундских штрафников. В руках он сжимал тяжелый, зазубренный тесак, идеальный для рубки дров и конечностей. Его глаза маленькие и свирепые мгновенно оценили Суни. Высокий, худой, явно не воин, с простым охотничьим ножом за поясом, легкая добыча. Мешок. Хрипло произнес незнакомец, делая шаг через ручей. Все, что есть. И нож. И можешь бежать. Или не бежать. Мне все равно. Первое правило Каэла, не быть там, где бьют.
Сердце Суни заколотилось, но вместо того чтобы замереть как в детстве его ноги сами сделали шаг назад, на сухое, ровное место у берега, подальше от скользких камней. Он осознанно увеличил дистанцию, поставив между собой и бандитом мелководье и два крупных камня. Я… У меня ничего нет! Сказал Суни. Его голос к его собственному удивлениюе не дрогнул. Он работал. Он адаптировался. Бандит фыркнул и не тратя слов, ринулся в атаку. Тесак занесен за спину для короткого размашистого удара. Второе правило Каэла. Один удар это все, что у тебя есть. Суни не попытался парировать или увернуться от клинка. Вместо этого он сделал резкий, неглубокий прыжок навстречу, но в сторону, как его учили, не от удара а внутрь траектории, сокращая дистанцию так, чтобы длинный замах стал неудобным. Тесак со свистом рассек воздух у него за спиной. В тот миг когда бандит разбалансированный промахом, инстинктивно пытался отвести руку для нового удара, длинная, жилистая лапа, как плеть, метнулась в лицо. Растопыренные пальцы с острыми, нестрижеными когтями. Коготь зацепил бровь, попал в веко. Бандит вскрикнул от неожиданности и боли, отпрянув. Третье правило Каэла. Все это оружие. Отступая Суни споткнулся. Его катастрофическая неуклюжесть сработала сама, но теперь у него был опыт, чтобы обратить ее в пользу. Он рухнул на колени, его лапа упала в мелкую воду и схватила две горсти мокрого песка и мелкой гальки. Тварь! Рычал бандит, стирая кровь с лица, и снова пошел вперед, теперь уже осторожнее.
Суни встал. Он сделал вид, что отступает к дереву, споткнулся о корень и, падая, швырнул одну горсть песка прямо в лицо противнику. Тот прикрылся рукой, но мелкие камешки застучали по его доспехам, один попал в зубы. Четвертое правило Каэла. Звук и ярость.
Тут Суни позволил вырваться наружу всему, что копилось годами. Страху, ярости изгоя, отчаянию и театральности, которую он лелеял в себе. Он завизжал как девчонка. Длинным, пронзительным, нечеловеческим звуком, в котором смешались ярость хорька и отчаяние раненой птицы. Одновременно он распахнул свой поношенный плащ, выгнулся, обнажив клыки, его карие глаза в эту секунду горели не концентрацией, а настоящим, неконтролируемым безумием. Бандит, уже сбитый с толку промахами, песком и нестандартной реакцией, на секунду замер. Его боевой дух, построенный на запугивании слабых, дал трещину. В его взгляде мелькнуло отвращение и суеверный страх перед этим.
Этой секунды хватило. Суни не стал добивать. Он развернулся и побежал как панически боявшееся существо, каким он отчасти и был. Но он бежал, применяя первое правило снова. Он петлял между деревьями, нырял в овраг, использовал местность, чтобы разорвать контакт.
В низкой, пропахшей дымом и влажной шерстью хижине, притулившейся у подножия оборонительного вала из темного дерева, повитуха замерла, держа на руках сверток. Щенок псовых зверей обычно появлялся на свет с громким, требовательным воплем, заявкой на место в стае, вызовом к суровому миру. Этот лишь тихо захрипел и этот хрип, едва различимый под завывания ветра в щелях ставней, прозвучал куда страшнее тишины. Его огромные, не по-новорожденному сфокусированные глаза, цвета мутного янтаря, были широко открыты. Они не искали грудь матери, а уставились куда-то в пространство над головой повитухи, будто разглядывая узор из трещин на потолочной балке или невидимых для других духов, слетевшихся на редкое зрелище. Мать, изможденная долгими родами, с усилием приподнялась на локте. Ее взгляд, полный сначала ожидания, а затем животной усталости, упал на сына. И в нем плеснулся холодный ужас, моментально сменившийся тяжелым, как свинец, сожалением. Суни - так назвали его в честь деда по матери, павшего в стычке со Скральдсонскими набежниками, был неправильным. Худощавый, почти прозрачный, с кожей, туго обтягивающей ребра, какой-то войлочной шерсткой пепельно-серого оттенка. Его конечности казались неестественно длинными даже для новорожденного, пальцы с тонкими, острыми коготками судорожно сжимали воздух. Заостренные уши, которые у щенков Стормов обычно плотно прижимались к голове, у него уже торчали, крупные и тонкие, как
лепестки какого-то ночного цветка.
Отец, Гарт, страж ворот, вошел, впустив с собой порыв ледяного воздуха. Его мощная, затянутая в прошедшую огонь и смолу кожу фигура заполнила пространство у входа. Его нос, чуткий, как у всех зверей его крови, уловил запах крови, пота и чего-то чужеродного, сладковато-тревожного, что шло от свертка. Он медленно приблизился, и его тень накрыла мать и ребенка. Повитуха молча протянула ему сына. Гарт взял его неумело, огромные лапы с трудом удерживая хрупкое тельце. Он посмотрел в эти огромные, немигающие карие глаза, и что-то екнуло у него внутри. Не отеческое чувство, а холодная оценка воина, охотника. Этот детеныш не станет стражем. Он не выдержит вес доспехов, не удержит тяжелое копье. Он был тростинкой в мире, где выживали только дубы. Жилистый - буркнул Гарт, не найдя другого слова и вернул ребенка матери. В его глазах уже лежала тень отречения. В клане Стормов, в этой заповедной провинции Сром, где каждый рот должен был кормиться тяжелым трудом или добычей в бою, слабость была не просто пороком, она была предательством по отношению к стае, живущей по древним, жестоким законам барго. Так началась жизнь Суни, в тишине, нарушаемой лишь ветром, в взгляде, полном страха, и в пустоте, где должно было быть принятие.
ГЛАВА II
Детство его было долгим уроком на тему собственной неполноценности. Пока другие щенята, коренастые и шумные, как молодые медведи, боролись в пыли, оттачивая инстинкты и устанавливая иерархию, Суни держался в стороне. Его тело отказывалось подчиняться грубым импульсам стаи. В играх в набег он спотыкался о собственные длинные лапы. В тренировках с деревянными кинжалами его хватка была слабой, а реакция запаздывающей. Его дразнили Болотным Тростником за худобу и странную, колеблющуюся походку, и Бледной Тенью за привычку молча появляться и исчезать, за его светящиеся в сумраке глаза, которые видели слишком много. Его главным открытием в те годы стала болезненная чувствительность. Это не был сознательный выбор, это было проклятие вшитое в саму ткань его существа. Он слышал не просто слова а оттенки голосов. Металлический звон насмешки в рычании одногодки, дрожь жалости в голосе матери, когда она уговаривала его поесть, глухое разочарование, катившееся волной от отца каждый раз, когда их взгляды пересекались. Он улавливал запахи страха, исходивший от него самого, запах презрения от других щенков, запах усталой грусти, которым была пропитана их хижина. Он читал выражения на мордах сородичей. Чуть прищуренный глаз, подрагивающий ус, едва заметное движение уха. Этот дар, вместо того чтобы дать ему силу, обрек на изоляцию.
Он слишком хорошо понимал, что о нем думают и не знал, что с этим пониманием делать. Поэтому он научился быстро адаптироваться для минимизации урона. Если чувствовал, что назревает драка заранее находил дело в дальнем углу поселения. Если слышал, как взрослые говорят о бесполезных едоках старался стать невидимкой, слиться со стеной, задержать дыхание. Его мир сузился до тихой, невыносимо острой наблюдательности, лишенной возможности взаимодействия. Единственным местом, где эта наблюдательность находила хоть какой-то отклик, была лачуга старого Хронда. Хронд не принадлежал к воинской касте. Он был сказителем живой библиотекой клана, хранителем саг, песен и законов барго. Он был настолько стар, что его шерсть выцвела до молочно-белого цвета, а глаза затянула пелена. Но разум его был ясен, а память бездонным колодцем. В то время как другие
отцы учили сыновей ставить ловушки и держать строй, Хронд учил… Словам. Ритмам. Историям.
Суни, гонимый насмешками или просто невыносимой тоской, все чаще находил прибежище у его порога. Сначала он просто сидел в тени, прижавшись спиной к теплым от солнца бревнам, и слушал старческий, потрескавшийся голос, нараспев скандировавший строки из Песни о Камне и Корне. Потом стал заходить внутрь, в царство полумрака, пропахшего сушеными травами, пылью и старой кожей. Хронд, казалось, не замечал его странности. Для него все слушатели были равноценными сосудами, которые нужно наполнить знанием. И Суни напился этим знанием жадно, с отчаянием утопающего. Мифы о древних временах, когда звери говорили с духами леса Тиверта. Героические баллады о вождях Стормов, остановивших лавину у перевала Линто. Страшные, шепотом передаваемые истории о Жгущих, приверженцах клеоризма с соседней Земли Флодмов, которые верили в Детей Буссона и их странные заповеди. В этих рассказах мир был сложным, полным тайных смыслов, где хитрость трикстера порой значила больше, чем грубая сила великана, где заклинание, произнесенное в нужном месте, могло сдвинуть гору, а правильно истолкованное предзнаменование спасти целый род. Здесь, в лачуге сказителя, из семени отвержения и полива его одинокой чувствительностью начала прорастать помешанность на мифологии и психологии. Он инстинктивно понял, что сила это не только мускулы. Сила это убеждение. Сила это история, в которую верят. И он, Суни-Тростник, Суни-Тень, мог бы стать творцом таких историй. Это была первая, смутная и прекрасная мысль о великом обмане, который может стать правдой.
ГЛАВА III
Отрочество принесло с собой не взросление, а лишь усугубление всех его недостатков. Тело его вытянулось, став еще более угловатым и жилистым. Рост делал его высоченным среди сородичей, но этот рост был лишен мощи, это была долговязая, неуклюжая конструкция. На тренировках с настоящим, пусть и укороченным, оружием он то ронял меч, задевая им собственное колено, то запутывался в ремнях щита. В обязательных обрядовых танцах, где каждый жест, каждый поворот головы, каждый удар копьем о землю имел сакральный смысл и демонстрировал единство клана, он был живой ошибкой. Его длинные конечности двигались не в унисон с мощными, отточенными движениями других юношей. Он запаздывал, сбивался, его па несли в себе не ритуальную мощь, а тревожную, ломаную грацию раненой птицы. Старейшины смотрели на него с нарастающим неодобрением. В их взглядах читался вопрос о духовной чистоте клана. Не несет ли этот странный подросток в себе порчу? Не отвлекает ли он своим видом духов предков от ритуала?
Бессонница, первые приступы которой случились еще в детстве от постоянного стресса, теперь стала его верной и мучительной спутницей. Ночью, когда поселение погружалось в тяжелый, заслуженный сон, Суни лежал на своем ложе из шкур, уставившись в потолок. Его разум, перегруженный дневными унижениями и образами из саг Хронда, отказывался отключаться. Он слышал каждый скрип дома, каждый шорох за стеной, отдаленный вой ветра в горах, который его чуткие уши превращали в многоголосый хор. И тогда он начал уходить. Тихо, как и подобает тени, он выскальзывал из хижины и углублялся в лес Тиверт. Не в те его части, где охотились днем, а в самые глухие, сырые чащи, куда даже опытные звери не забирались ночью без нужды. Здесь, в абсолютной, давящей темноте, разорванной лишь серебристыми лунными лучами, пробивавшимися сквозь хвойный лес, его чувствительность из проклятия начала превращаться в инструмент.
Он учился видеть ушами и носом. Он различал по шороху, мышь это или змея, по запаху как давно здесь прошла косуля и не было ли за ней росомахи. Страх, который сначала сковывал его, постепенно сменился странным, нервным возбуждением. Здесь он был один. Здесь его не с кем было сравнивать. Здесь он был не изгоем, а просто существом в ночи. Здесь, в этой обители одиночества, родился мастер иллюзий. От скуки, от отчаяния, от жажды хоть какого-то контроля над миром он начал экспериментировать. Он обнаружил, что, дуя в полый стебель определенным образом, можно издать звук, поразительно похожий на жалобный крик филина. С помощью угля от своего крошечного, тщательно скрываемого костерка и пары резных из коры фигурок он научился отбрасывать на стволы деревьев движущиеся, искаженные тени, похожие на танцующих духов. Он собирал лесные реликвии. Идеально круглый камешек, сломанный клык какого-то зверя, перышко. Каждому предмету в тишине своего разума он придумывал историю. Этот камень слеза горного духа, этот клык остаток битвы древних троллей, это перо дар ночной феи. Его мешочек с артефактами стал его первым, тайным сокровищем. Но самой важной находкой стало осознание. Люди и звери верят не в то, что есть, а в то, что они готовы увидеть и услышать. Страх, суеверие, жажда чуда, вот настоящие рычаги, с помощью которых можно двигать миром. И он мог бы стать тем, кто управляет этими рычагами. Мечта, пока еще робкая, как первый росток из влажной земли, зашевелилась в нем. А что, если создать иллюзию настолько грандиозную, что она станет реальнее самой реальности?
ГЛАВА IV
Развязка наступила на шестнадцатом году жизни, во время обряда Принятия в Круг. Инициации, после которой юноша считался полноправным, хоть и молодым, членом клана. Обряд проходил в священной роще на окраине леса. Все взрослое население собралось в полукруг. В центре, у древнего, обложенного камнями кострища, стоял верховный старейшина, держащий чашу с дождевой водой, смешанной с пеплом предков. Юноши по одному подходили к костру, произносили клятву верности клану и законам барго, выпивали из чаши и исполняли традиционный боевой танец с копьем. Суни, сердце которого колотилось так, будто хотело вырваться из груди, наблюдал, как его сверстники, пусть и с нервным трепетом, но четко и мощно выполняли ритуал. Их движения были неловкими, но в них была энергия, приемлемая энергия юности. Когда наступила его очередь, тишина стала особенно густой. Он сделал шаг вперед, и его длинная нога наступила на край собственного плаща. Он едва не рухнул, вызвав сдержанный, но оттого еще более унизительный смешок из толпы.
Собравшись, он подошел к старейшине. Его ладони тряслись так, что он с трудом удерживал чашу. Голос, когда он пытался произнести клятву, сорвался. Он выпил глоток горькой воды, и она встала комом в горле. Затем был танец. Он поднял свое копье ощущая его неестественную, чужеродную тяжесть. Барабаны забили ритм. Суни начал двигаться. Его тело будто жило своей жизнью. Он был не в ритме. Его прыжок получился слишком высоким и нелепо затянувшимся. На развороте древко копья задело край чаши, стоявшей на камне. Деревянный сосуд с глухим стуком покатился по земле, священная вода впиталась в грязь. Барабаны смолкли. Тишина повисла в воздухе, тяжелая и леденящая. Все смотрели на него. Сородичи, родители, старейшина. В этих взглядах не было уже ни насмешки, ни раздражения. Было нечто худшее. Окончательное, бесповоротное осуждение. Он осквернил ритуал.
Старейшина, лицо которого было неподвижно, как каменная маска, медленно поднял руку. Его голос, низкий и безжалостный, разрезал тишину. Древо познается по плодам. Тень, падающая на корни, грозит гнилью всему стволу. Закон барго гласит. Что не укрепляет стаю - ослабляет ее.
Суни замер, не в силах пошевелиться. Он понимал, к чему ведет речь. За тяжкие проступки, за осквернение святынь, барго предписывала жертву сожжение или сброс со скалы в залив, чтобы гнев духов был утолен. И тогда из толпы, тихо, опираясь на посох, вышел Хронд. Его слепые глаза были направлены туда, где стоял старейшина. Старейшина, песня не всегда поется прямым голосом. Иногда нужен голос с трещиной, чтобы вспомнить забытую ноту. Духи предков… Они знают множество песен. И плач тоже может быть песней.
Наступила долгая пауза. Старейшина смотрел на слепого старца, потом на бледного, дрожащего Суни. Жертва слепого сказителя, единственного хранителя истории клана, могла разгневать духов не меньше, чем осквернение ритуала. Это был мудрый ход. Хронд предлагал обмен. Знание на жизнь. Изгнание к восходу. Без оружия, без пищи. Пусть идет туда, куда гонят его ноги. И пусть тень его больше никогда не падает на землю клана Стормов.
ГЛАВА V
Первые месяцы после изгнания Суни провел в подобии животного существования. Он не пошел на юг, к Земле Флодмов, как ему было велено. Страх и растерянность гнали его по глухим тропам вдоль границы Земли Стормов, где он мог хоть как-то ориентироваться. Он питался падалью, крал яйца из гнезд, ночевал в дуплах. Его навыки были бесполезны против волков или голода. Его гордыня была разбита в прах. Он был просто диким, жалким существом, которое боялось своего отражения в лесных лужах. Перелом наступил когда он в поисках еды наткнулся на следы недавней стычки. На поляне усыпанной стрелами, лежали двое. Один звересь из клана Стормов в потрепанных доспехах, уже мертвый. Второй человек, точнее то, что от него осталось. Он был в странной, легкой кожаной броне, не похожей на тяжелую Флодмундсую. Рядом валялась изящная, длинная сабля с изогнутым клинком. Человек дышал, но хрипло, и из-под его лат сочилась темная кровь. Суни замер. Инстинкт велел бежать. Но что-то другое удержало его на месте. Это был чужак. Не из соседнего клана, а извне. Из мира за горами. И он был жив. Суни подошел ближе. Человек открыл глаза, холодные, серые, как сталь. К несчастью для Каэля, раненного человека истекающего кровью, Суни не умел лечить, помогать и поддерживать, он не умел ничего, и Каэл это хорошо видел. Суни, сидя на корточках в грязи рядом с умирающим чужеземцем, стал учеником. Урок длился всю ночь. Каэл, цепляясь за жизнь, говорил быстро, отрывисто, подкрепляя слова слабыми жестами. Изгнание лучший учитель. Человек решил обучить сопливого и беспомощного звереся единственному, что имеет значение. Умению не дать себя убить. Он учил принципам выживания в драке для того, кто слаб, одинок и не имеет шансов в честном бою.
Первое правило. Не быть там, где бьют. Каэл заставил Суни осознать ценность дистанции, использования препятствий, преимущества темноты и непогоды. Второе правило. Один удар все, что у тебя есть. “Ты не победишь в серии обменов. У тебя не хватит сил. Поэтому твой первый удар должен быть последним. Для его возможности сражаться. Глаза, горло, пах, колени. Брось в лицо грязь, песок, все что угодно. Укуси если схватят. Цель не убить, а ошеломить и сломать ритм. Секунда замешательства твоя победа. Используй ее, чтобы нанести второй калечащий удар или убежать.” Третье правило. “Все это оружие.” Каэл показал ему, как держать короткую палку, чтобы бить по суставам, как использовать плащ, чтобы запутать клинок, как даже горсть монет брошенная в лицо может стать помехой. Четвертое правило. Звук и ярость. “Ты выглядишь… Неестественно. Используй это. Кричи. Издавай нечеловеческие, ужасные звуки. Расправляйся, шипи, показывай когти. Многие сильные мужчины пасуют перед тем, что кажется им безумием или одержимостью. Заставь их усомниться на мгновение.” К рассвету Каэл замолчал. Его дыхание стало едва уловимым. Перед тем как сознание окончательно покинуло его.
За время скитания Суни добрался до земель Флодмов, до захолустного городишка на границе с Остфаром. Голод и отчаяние, плохие советники, но отличные мотиваторы. Силы для серьезного грабежа у него не было, да и страх перед стражей был велик. Оставалось одно, мелкое воровство, чтобы выжить. Его первая попытка на рынке закончилась позорно. Катастрофическая неуклюжесть взяла верх. Он запутался в плаще, налетел на торговку с рыбой и упал прямо к ногам стражника. Его лишь оттолкнули и вышвырнули за пределы рыночной площади, но урок был усвоен. Сила не в напоре. Тогда в дело вступила его болезненная чувствительность. Он понял, чтобы что-то незаметно взять, нужно стать частью окружающей среды. Он начал с наблюдения. Дни напролет он проводил на той же площади, изучая ритм толпы, манеры людей. Он учился по запаху пота и нервному жесту определять, кто боится за кошелек, а кто беспечен. Он считывал, как зверь из купцов косится на людей другой династии, как морфит инстинктивно прикрывает сумку в толпе зверей. Его мозг, вечно ищущий закономерности, составил карту уязвимостей. Его быстрая адаптация стала его главным инструментом. Он научился менять походку, осанку, даже выражение глаз. Он действовал в моменты перехода, когда внимание жертвы переключалось на прилавок, на крик аукциониста, на проповедь жреца барго. Его неуклюжесть он превратил в элемент маскировки. Неловкое движение, нечаянный толчок и он уже лепечет извинения, помогая поднять уроненные вещи, а его длинные, цепкие пальцы в суматохе освобождают кошелек из-под плаща. Он отступал, растворялся, становился другим человеком в другом конце площади. Добыча была скудной, медяки, краюха хлеба, иногда нож или амулет. Но он выживал. Ночью в заброшенном амбаре на окраине, он разбирал свою добычу. Монеты шли на еду. Вещицы пополняли его коллекцию реликвий, странная пуговица становилась глазом каменного голема, обрывок шелковой ленты - пряжей из платья речной нимфы. Он наделял их историями, упражняясь в своем магическом жаргоне. Это был его способ сохранить рассудок и лелеять мечту, пока он рылся в чужих карманах.
ГЛАВА VI
Прошло несколько месяцев после смерти Каэла. Уроки умирающего наемника были выжжены в его сознании инстинктом. Он практиковал их каждый день. Отрабатывал движение с короткой палкой, учился бросать в цель горсть песка, тренировался издавать тот самый разрывающий тишину визг, о котором говорил Каэл. Столкновение произошло у мелкого, каменистого ручья, где Суни решил пополнить запасы воды. Он не был один. Из-за валуна на противоположном берегу поднялась фигура. Это был дезертир или такой же, как Суни, изгой. Человек, судя по телосложению, но одетый в лоскутья смешанной брони. Его лицо было покрыто грязью и старой татуировкой в стиле Флодмундских штрафников. В руках он сжимал тяжелый, зазубренный тесак, идеальный для рубки дров и конечностей. Его глаза маленькие и свирепые мгновенно оценили Суни. Высокий, худой, явно не воин, с простым охотничьим ножом за поясом, легкая добыча. Мешок. Хрипло произнес незнакомец, делая шаг через ручей. Все, что есть. И нож. И можешь бежать. Или не бежать. Мне все равно. Первое правило Каэла, не быть там, где бьют.
Сердце Суни заколотилось, но вместо того чтобы замереть как в детстве его ноги сами сделали шаг назад, на сухое, ровное место у берега, подальше от скользких камней. Он осознанно увеличил дистанцию, поставив между собой и бандитом мелководье и два крупных камня. Я… У меня ничего нет! Сказал Суни. Его голос к его собственному удивлениюе не дрогнул. Он работал. Он адаптировался. Бандит фыркнул и не тратя слов, ринулся в атаку. Тесак занесен за спину для короткого размашистого удара. Второе правило Каэла. Один удар это все, что у тебя есть. Суни не попытался парировать или увернуться от клинка. Вместо этого он сделал резкий, неглубокий прыжок навстречу, но в сторону, как его учили, не от удара а внутрь траектории, сокращая дистанцию так, чтобы длинный замах стал неудобным. Тесак со свистом рассек воздух у него за спиной. В тот миг когда бандит разбалансированный промахом, инстинктивно пытался отвести руку для нового удара, длинная, жилистая лапа, как плеть, метнулась в лицо. Растопыренные пальцы с острыми, нестрижеными когтями. Коготь зацепил бровь, попал в веко. Бандит вскрикнул от неожиданности и боли, отпрянув. Третье правило Каэла. Все это оружие. Отступая Суни споткнулся. Его катастрофическая неуклюжесть сработала сама, но теперь у него был опыт, чтобы обратить ее в пользу. Он рухнул на колени, его лапа упала в мелкую воду и схватила две горсти мокрого песка и мелкой гальки. Тварь! Рычал бандит, стирая кровь с лица, и снова пошел вперед, теперь уже осторожнее.
Суни встал. Он сделал вид, что отступает к дереву, споткнулся о корень и, падая, швырнул одну горсть песка прямо в лицо противнику. Тот прикрылся рукой, но мелкие камешки застучали по его доспехам, один попал в зубы. Четвертое правило Каэла. Звук и ярость.
Тут Суни позволил вырваться наружу всему, что копилось годами. Страху, ярости изгоя, отчаянию и театральности, которую он лелеял в себе. Он завизжал как девчонка. Длинным, пронзительным, нечеловеческим звуком, в котором смешались ярость хорька и отчаяние раненой птицы. Одновременно он распахнул свой поношенный плащ, выгнулся, обнажив клыки, его карие глаза в эту секунду горели не концентрацией, а настоящим, неконтролируемым безумием. Бандит, уже сбитый с толку промахами, песком и нестандартной реакцией, на секунду замер. Его боевой дух, построенный на запугивании слабых, дал трещину. В его взгляде мелькнуло отвращение и суеверный страх перед этим.
Этой секунды хватило. Суни не стал добивать. Он развернулся и побежал как панически боявшееся существо, каким он отчасти и был. Но он бежал, применяя первое правило снова. Он петлял между деревьями, нырял в овраг, использовал местность, чтобы разорвать контакт.
ГЛАВА VII
Как-то раз в таверне “Гнилой Корень” он привлек внимание компании таких же отщепенцев. Они похвалили его странную стать, посмеялись над его выдумками про духов, и он, жаждущий восхищения, повелся. Он слишком много рассказал. О том, как подмечает слабости людей. О своей наблюдательности. Их лидер хитрый морфит Глик, предложил дело. Подсмотреть куда богатый торговец из Диеделя прячет выручку от продажи эбонитовой руды. “Ты только посмотри и расскажи, а долю получишь. Большую.” Суни опьяненный доверием и намеком на серьезный заработок, согласился. Он выследил купца, проследил до постоялого двора, подглядел, как тот прячет синий кожаный мешок под половицу. Он сообщил об этом Глику. На следующую ночь банда Глика вломилась в дом. Они убили купца и его семью, устроив пожар, чтобы скрыть следы. Суни ждавшего своей доли на окраине, схватила стража. Оказалось, убитый купец был не просто торговцем, а тайным сборщиком податей для династии Флодмов, его убийство стало ударом по государственной казне.
На допросе Суни в панике начал нести свой обычный бред о глазе голема, о знаках духов, утверждая, что его подставили. Из вора-убийцы Суни превратился в солдата вражеской династии, вероятно, Стормов или даже Скральдсона, внедренного для сбора информации и организации диверсий. Его бредни сочли умелой легендой. Приговор был суров. За шпионаж и соучастие в убийстве чиновника полное и вечное изгнание из Флодмунда. Его избитого и закованного погрузили на торговое судно, идущее с рудой в никому не нужный рейс. Капитану приказали высадить Суни на первом негостеприимном берегу за пределами Флодмундских вод и забыть о нем. Через месяцы плавания показалась земля, незнакомая, окутанная вечным, неподвижным туманом. Туманные Земли. Место на картах, куда не плавают десятилетиями. Его вытолкали из шлюпки на холодные камни пустынного берега. Кандалы сняли, шлюпка отчалила. Корабль растаял в серой пелене. Суни остался один.
На допросе Суни в панике начал нести свой обычный бред о глазе голема, о знаках духов, утверждая, что его подставили. Из вора-убийцы Суни превратился в солдата вражеской династии, вероятно, Стормов или даже Скральдсона, внедренного для сбора информации и организации диверсий. Его бредни сочли умелой легендой. Приговор был суров. За шпионаж и соучастие в убийстве чиновника полное и вечное изгнание из Флодмунда. Его избитого и закованного погрузили на торговое судно, идущее с рудой в никому не нужный рейс. Капитану приказали высадить Суни на первом негостеприимном берегу за пределами Флодмундских вод и забыть о нем. Через месяцы плавания показалась земля, незнакомая, окутанная вечным, неподвижным туманом. Туманные Земли. Место на картах, куда не плавают десятилетиями. Его вытолкали из шлюпки на холодные камни пустынного берега. Кандалы сняли, шлюпка отчалила. Корабль растаял в серой пелене. Суни остался один.
на роли: Карманник; Воин-Выпускник.