- Имена, прозвища и прочее:
Луций Тиберий. В Дартаде коллеги за глаза называли его «Счетовод» или «Цифра» — за любовь к отчётам и умение мгновенно считать. Прозвищ на Пределе пока нет, но в игре могут появиться. - OOC Ник: FROLOVE
- Раса персонажа: Человек.
- Возраст: 34 года.
- Вера: Восточное Флорендство (Авилиусо-Флорендство). Вырос в вере, исправно посещал службы, но после бегства вера стала формальной — молится по привычке, но уже не ждёт помощи свыше.
- Внешний вид:
Рост чуть выше среднего, но из-за постоянной сутулости кажется ниже. Телосложение худощавое, даже болезненное — годы сидячей работы дали о себе знать. Волосы тёмно-русые, коротко стриженные, с заметной сединой на висках. Лицо вытянутое, с острыми чертами и носом с горбинкой. Под глазами мешки — недосып и вечное беспокойство. Одежда: носит остатки когда-то добротного дорожного плаща, под ним — простая рубаха и штаны. На поясе неизменная чернильница и перо — единственное, что осталось от прежней жизни. При себе всегда имеет небольшой кинжал — скорее инструмент, чем оружие, но в безвыходной ситуации может им воспользоваться. Особая примета: левая рука слегка подрагивает в моменты волнения или когда он держит игральные кости. - Характер:
Внешне Луций — образец спокойствия и рассудительности. Говорит медленно, взвешенно, тщательно подбирает слова. К любому делу подходит с дотошностью чиновника: «Семь раз отмерь — один раз отрежь». С незнакомцами вежлив, но насторожен.
Однако внутри него живёт азарт, который он не в силах контролировать. Когда речь заходит об игре, риске, деньгах, он преображается: говорит быстрее, глаза загораются, он делает необдуманные ставки. После проигрыша корит себя, клянётся завязать, но при следующей возможности срывается.
При этом он сохранил честность в работе. Свои обязанности исполняет добросовестно, казну не крадёт (кроме того единственного раза). Игра — его личный демон, с которым он не может справиться. - Таланты, сильные стороны:
— Бюрократический гений: работа с документами, законами и отчётами — его стихия. Может составить любой договор или найти ошибку в чужом.
— Управленец: умеет организовывать людей и распределять ресурсы. В мирное время — незаменимый человек.
— Убеждение: говорит складно, особенно когда нужно уладить конфликт или объяснить, почему налоги выросли.
— Счёт в уме: мгновенно складывает и вычитает любые суммы.
— Почерк: каллиграфический, чёткий — наследие работы писарем.
— Владение кинжалом: на любительском уровне, скорее для самоуспокоения, чем для реальной защиты. Носит его с собой «на всякий случай». - Слабости, проблемы, уязвимости:
— Игровая зависимость. Любая партия в кости, карты или даже спор — риск, что он сорвётся и проиграет всё.
— Физическая слабость. Драться не умеет, оружием владеть не обучен (кинжал не в счёт). В бою бесполезен.
— Беглец. В Дартаде у него остались долги и уголовное дело за растрату казённых средств. Если его найдут — посадят или казнят.
— Дрожащая рука. В минуты волнения рука трясётся, что может выдать его состояние.
— Недоверие. После всего случившегося с трудом верит людям.
— Совесть. Его мучает чувство вины перед матерью, которую он бросил, и перед крестьянами Терции, чьи деньги он взял. - Привычки:
— Постоянно трёт большим пальцем указательный — привычка пересчитывать монеты.
— Перед тем как заговорить, на секунду задумывается, подбирая слова.
— В минуты волнения начинает постукивать пальцами по столу.
— Даже в неформальной обстановке старается держать спину прямо — «осанка чиновника».
— Перед сном обязательно проверяет, заперта ли дверь и спрятан ли кошель.
— Увидев игральные кости или карты, сначала отводит взгляд, потом украдкой поглядывает, борясь с собой. - Мечты, желания, цели:
— Главная цель: отдать долги и снять с себя клеймо вора и беглеца.
— Среднесрочная: найти работу по специальности на Пределе, желательно в администрации какого-нибудь поселения.
— Долгосрочная: скопить денег, вернуться в Дартад, рассчитаться с кредиторами и начать новую жизнь честно.
— Потаённое желание: научиться контролировать свою страсть к игре. В глубине души он понимает, что это почти невозможно, но надежда умирает последней. - Языки:
— Дартадский (родной) — устный и письменный, идеальный.
— Амани — выучил на службе для общения с иноземными купцами и чиновниками. Говорит с заметным акцентом, но вполне сносно.
Глава 1. Сын писаря
Глинобитные стены, крытая дранкой крыша, узкое окно, пропускающее больше сквозняков, чем света — дом писаря Тиберия стоял на окраине Арабилиса, там, где городские улочки постепенно сходили на нет, уступая место пыльным трактам и полям. Для соседей этот дом был просто ещё одной лачугой, каких много на юге Дартада. Для маленького Луция это был целый мир.Он родился в 264 году, в душную летнюю ночь, когда цикады стрекотали так громко, что заглушали крики роженицы. Отец принял роды сам, как умел — руки у него были приспособлены держать перо, а не принимать детей, но лекаря в такую глушь звать было дорого. Мать выкарабкалась, ребёнок — тоже. Тиберий, глядя на сморщенный красный комок в тряпках, сказал только: «Будет работник. Руки у него цепкие».
С четырёх лет Луций уже сидел за столом. Не играл, как другие дети, не бегал по улицам — сидел и смотрел, как отец выводит ровные строки на дешёвой бумаге.
— Смотри, — говорил Тиберий, макая перо в чернильницу. — Это буква «А». С неё начинается «Август» — имя императора. Запомнишь — вырастешь, будешь читать указы.
Луций кивал, но смотрел не на буквы, а на руки отца — сухие, в чернильных пятнах, но такие уверенные. Они не дрожали, даже когда отец писал самые мелкие цифры в отчётах.
К пяти годам он знал все буквы. К шести — складывал в уме монеты быстрее, чем меняла на рынке. Тиберий не хвалил, только хмыкал и подсовывал новые задания. Мать, худая, вечно занятая по хозяйству женщина, иногда гладила его по голове и шептала: «Умный у меня мальчик. Далеко пойдёшь». Но Луций уже тогда чувствовал, что «далеко» — это не за тридевять земель, а в городскую управу, где пахнет пылью и тянет поясницу от долгого сидения.
В семь лет случилось первое осознанное воспоминание, которое он пронёс через всю жизнь.
Отец взял его с собой на рынок. Луций впервые видел столько людей сразу — шумных, крикливых, толкающихся. Тиберий держал его за руку крепко, почти до боли. Они подошли к лотку торговца зерном, и отец начал переписывать какие-то бумаги. Луций заскучал, закрутил головой и вдруг увидел: у соседнего прилавка пьяный мужик, свесившись с бочки, выронил из кармана кошель. Кошелёк упал в пыль, мужик не заметил.
Рядом с кошельком остановился мальчишка чуть старше Луция, оглянулся, быстро подобрал монеты и сунул за пазуху. И исчез в толпе.
Луций дёрнул отца за рукав:
— Папа, тот дядька деньги потерял, а тот мальчик их украл!
Тиберий даже не обернулся. Он продолжал писать, только сказал устало:
— Не наше дело. Чужие деньги считать — только злиться.
— Но это же нечестно!
Отец закончил запись, спрятал бумаги и только тогда посмотрел на сына. Глаза у него были красные от недосыпа.
— В жизни, Луций, честных мало. А тех, кто за чужое хватает, — много. Наша задача — своё не упустить. Грамоту знаешь? Знаешь. Считать умеешь? Умеешь. Значит, своё у тебя будет. А на чужое даже не заглядывайся. Сегодня ты увидел вора, завтра вор увидит твой кошелёк. Понял?
Луций кивнул, но мысль зацепилась. Чужое брать — плохо. А своё — можно. Только где оно, своё?
В девять лет он уже помогал отцу по-настоящему. Не просто переписывал черновики, а сам вёл учёт мелких расходов городской управы. Тиберий проверял, но ошибок находил всё меньше.
— Из тебя выйдет толк, — буркнул он однажды, и это была высшая похвала, какую Луций слышал от отца.
Мать по вечерам учила его другому — не цифрам, а жизни.
— Ты, Луций, людям доверять не спеши. Особенно тем, кто ласково говорит и в глаза заглядывает. Они, может, и не украдут, а вот в душу влезут — и вывернут наизнанку. Живи своим умом.
— А как же честность, мама?
— Честность — это для тех, кто может себе позволить быть честным. Мы, сынок, не из таких. Мы из тех, кто выживает. Но если можешь быть честным — будь. Хуже не будет.
Эти два голоса — отцовский, сухой и прагматичный, и материнский, усталый, но тёплый — звучали в нём всю жизнь, определяя каждый выбор.
К двенадцати годам Луций уже не просто помогал — он подменял отца в управе, когда тот болел. Чиновники привыкли к тихому мальчику с цепким взглядом, который никогда не ошибался в цифрах. Кто-то говорил: «Яблоко от яблони...» Кто-то качал головой: «Жалко парня, детства не видел». Но Луций не жаловался. Ему нравилось чувствовать себя нужным. Ему нравилось, когда цифры сходились, когда бумаги ложились ровными стопками, когда мир вокруг казался упорядоченным и понятным.
В пятнадцать лет он сам составлял договоры для крестьян. Те, кто не умел читать, смотрели на него с уважением — и с опаской. Луций чувствовал это и держался ровно, как учил отец: не заискивал, но и не важничал.
— Грамота, сынок, — повторил Тиберий в один из вечеров, когда они сидели при свете масляной лампы, разбирая очередную кипу бумаг. — Это единственное, что у тебя никто не отнимет. Землю могут отобрать, дом сжечь, деньги украсть, а знания — нет. Запомни это.
Луций запомнил.
Он не знал тогда, что эти знания станут его проклятием. Что через двадцать лет он будет сидеть в трюме корабля, грызть чёрствый сухарь и считать в уме не доходы казны, а свои долги, которые никогда не сможет выплатить. Что ровные строчки, выведенные его каллиграфическим почерком, обернутся приговором.
Но в тот вечер он просто кивнул, обмакнул перо в чернильницу и продолжил писать. За окном стрекотали цикады, пахло полынью и пылью. Мир был прост и понятен, как хорошо составленный отчёт.
Глава 2. Карьера
Восемнадцатилетие Луций встретил не за праздничным столом — у гроба отца. Тиберий умер тихо, во сне. Пришёл с работы, лёг отдохнуть и не проснулся. Лекарь, которого еле упросили прийти, развёл руками: «Сердце. Годы сидячей работы, да и воздух здесь... сами знаете». Луций тогда впервые осознал, что даже самые ровные строки, самые точные цифры не могут остановить время.Похороны были скромными. Мать держалась сухо, только когда гроб опускали в землю, судорожно сжала плечо сына. Луций не плакал. Он стоял и смотрел, как комья глины глухо стучат по крышке, и думал: «Теперь я за главного».
В управу он пришёл на следующий же день. Начальник канцелярии, грузный мужчина с вечно потным лицом, посмотрел на него с сомнением:
— Молод ещё, Тиберий. Отец твой — да, был мастер, но ты...
— Я вел его отчёты последние три года, — перебил Луций спокойно. — Можете проверить любую бумагу за этот срок. Если найдёте ошибку — уйду сам.
Начальник хмыкнул, но проверять не стал. Слишком много работы и слишком мало грамотных людей. Луция взяли.
Первые годы были тяжёлыми. Платили мало, работы — много. Луций корпел над бумагами с утра до ночи, возвращался домой, падал на топчан и засыпал без снов. Мать ворчала, что он себя не бережёт, но он отмахивался: «Надо, мама. Надо».
К двадцати трём годам он уже считался лучшим счетоводом в управе. Цифры танцевали под его пальцами, отчёты сходились до последнего медяка, начальство его ценило. К двадцати пяти его повысили — он стал помощником главы городской канцелярии.
Тогда-то и случился тот самый вечер.
Сослуживец, пожилой писарь по имени Фабий, позвал его в таверну «отметить повышение». Луций отнекивался — не любил шумные места, — но Фабий был настойчив:
— Ты когда в последний раз из этих стен выходил, Луций? Там, за бумагами, жизнь есть! Люди, женщины, вино! Пошли, не будь стариком в двадцать пять.
Таверна называлась «Три кружки» — прокуренное помещение с низкими потолками, липкими от пива столами и гомоном, от которого закладывало уши. Луций сидел в углу, сжимая в руках кружку с тёплым пойлом, и чувствовал себя чужим.
А потом он увидел игральные кости.
Они лежали на соседнем столе, потемневшие от времени, с выщербленными гранями. Вокруг них собирались люди, бросали монеты, кричали, ругались, смеялись. Луций смотрел, как кости мелькают в воздухе, и внутри что-то ёкнуло.
— Хочешь попробовать? — Фабий уже был изрядно пьян и заметил его взгляд. — Это просто. Ставь монету, кидай — и либо ты с деньгами, либо нет.
Луций покачал головой:
— Не моё это. Я лучше посмотрю.
Но смотрел он слишком пристально. Когда один из игроков, чертыхаясь, отошёл к стойке, Фабий подтолкнул Луция в бок:
— Давай, разок! У тебя ж есть мелочь? Поставь, почувствуешь азарт. Это лучше, чем отчёты считать.
Луций не знал, что толкнуло его. Может, желание доказать себе, что он не просто «ходячая цифра». Может, усталость от серых будней. Он вытащил из кармана пару медяков и положил на стол.
Кости кинули за него — он сам боялся прикоснуться. Выпало одиннадцать. Удачная ставка. Ему вернули втрое больше.
Сердце забилось часто-часто, как у пойманной птицы. Луций сгрёб монеты, спрятал в карман и отсел в угол, тяжело дыша.
— Видишь! — Фабий хлопнул его по плечу. — А ты боялся! Повезло новичку, это всегда так.
Луций кивнул, но думал о другом. О том, как сладко ёкнуло в груди, когда кости стукнулись о стол. Как кровь прилила к лицу. Как мир вокруг перестал быть серым и скучным.
В ту ночь он не спал. Лежал на топчане, смотрел в потолок и перебирал в памяти каждое мгновение. А наутро пошёл на рынок и купил себе игральные кости. Спрятал в карман, как тайный грех.
Поначалу он играл редко. Только когда выдавался свободный вечер, только на мелкие ставки, только чтобы «развеяться». Но каждый раз, когда кости вылетали из его ладони, он чувствовал тот самый трепет, которого так не хватало в его размеренной жизни.
К тридцати годам Луций уже не мог остановиться.
Глава 3. Долги
Сначала всё было под контролем. Луций играл только раз в неделю, только в одной таверне, только с проверенными людьми. Он ставил ровно столько, сколько мог проиграть без ущерба для бюджета. Проигрывал — пожимал плечами и уходил. Выигрывал — довольно улыбался и угощал сослуживцев пивом.Но дьявол кроется в мелочах.
Однажды ему крупно повезло. Он выиграл сумму, равную двухмесячному жалованью. Луций сгрёб монеты, дрожащими руками ссыпал в кошель и ушёл, даже не попрощавшись. Дома он долго сидел, пересчитывая добычу, и думал: «Если сегодня получилось столько, почему завтра не может получиться ещё больше?»
Это была ловушка. И он шагнул в неё с открытыми глазами.
К тридцати двум годам Луций уже не просто играл — он жил игрой. В перерывах между отчётами он прокручивал в голове комбинации, прикидывал шансы, вспоминал удачные броски. Цифры в бумагах перестали радовать — они были пресными по сравнению с цифрами выигрышей.
Он начал брать в долг. Сначала у сослуживцев: «До зарплаты, всего пара монет». Потом у купцов, с которыми сталкивался по работе: «На выгодную сделку, верну с процентами». Потом у ростовщиков, от которых пахло потом и опасностью.
— Ты чего творишь, Луций? — Фабий, тот самый сослуживец, что привёл его в таверну, теперь смотрел на него с тревогой. — Ты в зеркало давно смотрелся? Мешки под глазами, руки трясутся. Завязывай, пока не поздно.
— Всё под контролем, — отмахивался Луций, но сам уже чувствовал, что контроль — это иллюзия.
К тридцати трём годам он задолжал столько, что даже не мог точно назвать сумму. Кредиторы стали напоминать о себе настойчиво: сначала письмами, потом визитами, потом угрозами. Один особо настойчивый ростовщик подстерёг его у дверей управы и процедил в лицо:
— Слушай, счетовод. Я человек терпеливый, но мои люди — нет. Ещё месяц — и мы начнём выбивать долг из твоей шкуры. Или из шкуры твоей матери. Ты понял?
Луций понял. Он пришёл домой, сел на лавку и впервые за много лет заплакал. Мать, уже старая, сгорбленная годами, подсела рядом, погладила по голове сухой ладонью:
— Что, сынок? Скажи матери. Вместе придумаем.
Он не сказал. Не мог.
В управу он ходил как на каторгу. Цифры больше не радовали, они давили. Каждая запись в отчётах напоминала о том, что его собственные цифры — долги — растут с каждым днём. Начальник заметил его состояние:
— Тиберий, ты себя плохо чувствуешь? Вид у тебя... нездоровый. Может, отдохнёшь недельку?
— Нет-нет, я в порядке. Работы много.
Начальник покачал головой, но настаивать не стал.
К тридцати четырём годам Луций опустился на самое дно. Он проигрывал уже не в тавернах — в притонах, где собирались отбросы общества. Он ставил последние монеты, срывал злость на тех, кто выигрывал, и его били. Часто.
Однажды, очнувшись в канаве с разбитым лицом, он понял: так дальше нельзя. Надо завязывать. Надо остановиться.
Легко сказать.
Ровно через неделю он снова был в притоне.
Начальство, видя его состояние, решило помочь по-своему. Луция вызвали к главе канцелярии.
— Тиберий, мы тут посоветовались... Ты отличный работник, но, кажется, тебе нужно сменить обстановку. Есть одна деревня на границе ультерры. Терция называется. Там староста умер, нужен временный управляющий. Поживёшь там год-другой, приведёшь дела в порядок, а там видно будет. Что скажешь?
Луций понял: это ссылка. Но ещё он понял, что это шанс.
— Я согласен.
Он уехал в Терцию на следующий же день, надеясь, что расстояние спасёт его от самого себя.
Глава 4. Деревня Терция
Терция встретила его тишиной.Луций ожидал увидеть грязь, нищету и убожество — и не ошибся. Деревня пряталась в низине, окружённая лесом, и напоминала старую, рассохшуюся лодку, которую выбросило на берег и забыли. Два десятка домов, покосившихся, крытых почерневшей дранкой, кривой колодец на околице и запах — запах бедности, от которого не спрятаться.
Но Луций не жаловался. Он поселился в избе старосты — той самой, где прошлой зимой умер его предшественник. Изба была чуть больше остальных, но такая же тёмная и прокуренная. На столе остались бумаги — старые отчёты, списки податей, жалобы крестьян, написанные корявым почерком. Луций сгрёб их в стопку и начал разбирать.
Работа спасала.
Первые месяцы он впахивал как проклятый. Обходил дворы, переписывал скотину, чинил мост, который сгнил ещё пять лет назад, ругался с мужиками, которые пытались утаить часть урожая. Крестьяне сначала косились на него — городской, чиновник, тьфу, — но постепенно привыкли. Луций не важничал, не драл шкуру, не лез в баб. Сидел себе в избе, строчил бумаги да изредка выходил проверить, как идут дела.
Мужики зауважали его после случая с кузнецом. Тот, здоровенный детина, отказался платить налог, наорал на Луция и даже замахнулся. Луций не убежал, не стал звать стражу — её в деревне не было. Он просто посмотрел кузнецу в глаза и сказал тихо, но твёрдо:
— Ты меня убьёшь — пришлют другого. А тебя посадят. Или сразу повесят, тут власть простая. Думай.
Кузнец подумал. Налог заплатил.
После этого случая к Луцию потянулись с разными нуждами: рассуди, помоги, напиши прошение. Он не отказывал. Ему нравилось чувствовать себя нужным. Нравилось, что здесь, в этой глуши, он снова стал человеком, а не просто должником с трясущимися руками.
Вечерами он сидел при свете масляной лампы и перебирал бумаги. Цифры были простыми, понятными, не то что в городских отчётах. Луций сводил дебет с кредитом и чувствовал странное успокоение. Иногда он ловил себя на мысли, что не вспоминал об игре уже несколько дней.
— Может, я вылечился? — шептал он в темноту. — Может, здесь, в этой дыре, я смогу начать заново?
Он почти поверил.
Прошёл год. Потом ещё полгода. Луций отсылал в управу аккуратные отчёты, получал скупую похвалу и жил дальше. Крестьяне уже не косились — кланялись. Кто-то даже называл его «барин», хотя Луций отмахивался.
А потом в деревню заехал торговец.
Это был обычный бродячий купец с повозкой, полной дешёвого товара: нитки, иголки, соль, пара тусклых зеркал, горшки. Он остановился на ночлег, распряг лошадь и попросился в избу к Луцию — больше не к кому было.
Луций пустил. Торговец оказался разговорчивым, выставил бутыль дешёвого вина, начал травить байки. Луций слушал вполуха, пододвинул кружку.
А потом торговец, уже изрядно пьяный, полез в повозку и вытащил потёртый кожаный мешочек.
— Глянь, барин, какая красота! — Он высыпал на стол игральные кости. Потемневшие, с выщербленными гранями, но самые настоящие. — Дорога длинная, скучно одному. Ребята в городе научили. Может, сыграем? По маленькой, для интереса?
Луций смотрел на кости и чувствовал, как внутри что-то обрывается.
— Нет, — сказал он хрипло. — Я не играю.
— Да ладно тебе, барин! — Торговец пододвинул кости ближе. — Вечер длинный, вино есть, чего скучать? Сыграем разок, на мелочь. Тебе-то что?
Луций молчал. Руки его дрожали. Перед глазами поплыли картинки: прокуренные притоны, злые лица ростовщиков, мать сгорбленная на лавке.
— Убери, — выдавил он. — Убери, пока я не...
Торговец не понял. Он продолжал улыбаться, пододвигать кости, уговаривать. Луций встал, вышел во двор, вдохнул холодный ночной воздух. Сердце колотилось где-то в горле.
Он простоял там долго. А когда вернулся, торговец уже спал, уронив голову на стол. Кости так и лежали рядом — манящие, тёплые от света лампы.
Луций сел напротив, протянул руку и взял одну.
Она была тяжёлой. Гладкой. Родной.
— Всего один раз, — шепнул он. — Просто попробовать. Я же смогу остановиться.
Он не смог.
К утру Луций проиграл всё, что у него было: несколько золотых, припасённых на чёрный день, серебряные монеты, даже медяки. Торговец уехал довольный, пришпоривая лошадь, а Луций сидел в пустой избе и смотрел на пустой стол.
Через неделю в деревню пришли люди.
— Господин Тиберий? — спросил один из них, коренастый тип с битым лицом. — Вы должны нашим хозяевам. Срок вышел.
Луций понял: кредиторы нашли его даже здесь.
— У меня нет денег, — прошептал он.
— Нет денег — есть другие способы рассчитаться. — Тип осклабился. — Но мы люди простые, дадим тебе неделю. Достанешь золото — живи. Не достанешь — пеняй на себя.
Они ушли, оставив после себя запах пота и страха.
Луций сидел до вечера, глядя в одну точку. А потом встал, запер дверь и пошёл в управу деревни. Там, в сундуке под замком, лежала казна Терции — деньги, собранные на ремонт дорог, на покупку зерна, на непредвиденные расходы.
Он долго смотрел на сундук. Потом достал ключи, отпер и взял ровно столько, сколько нужно было, чтобы покрыть самый срочный долг.
— Я верну, — шептал он, засовывая монеты в карман. — Я обязательно верну. Как только появится возможность.
Он не знал тогда, что возможности уже не будет.
Глава 5. Беглец
Неделя пролетела как один миг. Луций не спал, почти не ел — он сидел в избе, сжимая голову руками, и пытался придумать выход. Денег не было. Занять было не у кого. Казну он уже тронул, и если это вскроется — не просто уволят, а посадят. Или повесят. В Дартаде с казнокрадами не церемонились.На седьмой день они вернулись.
Луций услышал их ещё издалека — тяжёлый топот, грубые голоса, лай деревенских собак. Он выглянул в окно и похолодел. Их было четверо. Те двое, что приходили в прошлый раз, и ещё двое — покрупнее, с дубинами наперевес.
Они не собирались ждать.
Луций заметался по избе, как затравленный зверь. Выход один — чёрный ход, через огород. Но вещи? Деньги? Документы? Он схватил узелок, который собрал ещё в первый день, сунул за пазуху чистые бланки с печатями (почему-то они показались важнее монет) и выскочил во двор.
— Стоять! — заорали сзади.
Он бежал так, как не бегал никогда в жизни. Летел через грядки, распугивая кур, перемахнул через плетень, больно ободрав ладони, и рванул к лесу. Сзади топали, кричали, но Луций не оглядывался. В ушах стучала только одна мысль: «Не догонят, не догонят, не догонят...»
В лесу он затерялся. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но он бежал, пока хватало сил. А когда силы кончились — упал лицом в мокрый мох и долго лежал, хватая воздух ртом.
Он очнулся уже в темноте. Холод пробирал до костей, желудок сводило голодом, руки и ноги дрожали. Луций сел, прислушался. Лес шумел, где-то ухала сова, но погони не было слышно.
— Жив, — прошептал он. — Жив, сволочь такая.
Три дня он пробирался через леса, питаясь ягодами и кореньями, которые кое-как узнавал с детства. Ночевал в оврагах, под корнями деревьев, один раз залез в стог сена у какой-то деревни — едва не нарвался на собак. К исходу третьего дня вышел к тракту, а по тракту добрался до портового города.
Названия его Луций не запомнил. Маленький, грязный, вонючий — каких много на побережье. Главное, там были корабли.
Он долго бродил по пристани, вглядываясь в лица матросов и капитанов. Все казались подозрительными, все — возможными убийцами или доносчиками. Наконец один старый, обветренный моряк, чинивший снасти на пирсе, заметил его затравленный вид и спросил:
— Хочешь убраться подальше, парень? Вижу по глазам — бежишь от чего-то.
— Бегу, — честно сказал Луций. Дрожащей рукой вытащил остатки монет. — Этого хватит?
Моряк посмотрел на монеты, на Луция, на его дрожащие руки и вздохнул.
— Хватит. Трюмом пойдёшь, с крысами. Кормить не обещаю, но до Заокеанья довезу. Там сейчас все беглые собираются. Авось и ты приживёшься.
Через час Луций сидел в трюме, забитом мешками с зерном, и слушал, как где-то над головой матросы перекрикиваются, отдавая швартовы. Воняло рыбой, сыростью и крысами. Но Луций впервые за много дней улыбнулся.
Он бежал. Он выжил.
Впереди была неизвестность. Позади — долги, кража, позор. Но главное — он был жив. А значит, имел шанс всё исправить.
Корабль качнулся и медленно отчалил от пирса. Луций забился поглубже в мешки, закрыл глаза и провалился в чёрный, пустой сон без сновидений.
Впереди был Предел. Новая жизнь. Или старая, но с другим лицом.
Последнее редактирование:
.
