~—~
![[Высший вампир] Малахит — Гибель Всех Носферату](https://www.upload.ee/image/19194787/____________2026-03-27_022845963.png "[Высший вампир] Малахит — Гибель Всех Носферату")
Имя: Малахит, Луциан Корнелий;
Ник: EQetamine;
Раса: Человек (дартадец);
Возраст: около ~380 лет (получил объятья в возрасте ~40 лет);
Клан: Носферату-охотник;
Мораль: 4 ('бесчувственный');
Дисциплины: Дикость, Очарование, Затемнение;
Поколение: IC;
Аспект: Изначальный/отступника (+2 к побегу).
Внешность: С первого взгляда на Малахита трудно сказать, что перед вами вампир с ярко-выраженным клановым проклятием – скорее, что перед вами человек, которому просто не повезло с рождения. Лицо асимметрично: левая сторона тяжелее правой, скула выступает резче, глаз сидит глубже. Нос сломан и сросся криво – от этого всё лицо сородича перекошено. Кожа серая, с мелкими морщинами, которые делают его старше, чем он выглядел при жизни, и в некоторых местах, особенно на шее и запястьях, она шелушится, как у человека, долго пробывшего на холоде. Губы тонкие, бледные, почти незаметные, и когда он говорит или просто сжимает челюсть, кажется, что их нет вовсе.
Человек, встретивший его на улице в сумерках, скорее всего, просто отведёт взгляд – не потому, что испугается, а потому, что уродство вызывает у людей не столько страх, сколько неловкость, желание не смотреть, чтобы не обидеть, не выдать своего отвращения. В толпе он не выделяется, если, конечно, не подходить слишком близко. В плаще с капюшоном, надвинутым на лоб, он сойдёт за какого-нибудь бедняка, обожжённого на пожаре или искалеченного на стройке – таких в портовых городах хватает, и никто не станет всматриваться.
Сильные стороны (достоинства):
— Шестое чувство:
У вас есть шестое чувство, предупреждающее вас об опасности.
— Плохой внешний вид:
Ваше лицо ужасно, но оно может сойти за лицо просто уродливого человека. Если вы прикроете остальные части вашего тела, то спокойно можете разгуливать среди смертных и будете выглядеть лишь немного подозрительно. Если у вас есть горб, ваша кожа местами как у рептилии или вы обладаете ужасным запахом, от которого невозможно избавиться, то, приняв особые предосторожности, вы все еще можете находится среди людей, не нарушая Маскарад автоматически. Однако другие вампиры будут лишь сокрушаться по тому поводу, что вы не выглядите как "настоящий" Носферату. К тому же вы настолько же "симпатичны", как и другие члены вашего клана.
— Тоннельная крыса:
Вы заметно адаптировались к передвижению через подземные тоннели, что зовете домом.
— Близость к животным:
У вас есть врожденное понимание и взаимопонимание с определенным типом животных, таких как летучие мыши, крысы и собаки.
Слабые стороны (недостатки):
— Вновь прибывший:
Вы только что прибыли в новый город, чтобы там поселиться и никого там не знаете. Существующие в этом городе фракции могут попытаться завербовать или уничтожить вас, а вампиры будут следить за каждым вашим шагом. Так же ваше незнание касательно текущих событий в городе, его истории и политики (не говоря уж о некоторых личных заскоках местных старожилов) могут привести к грубым ошибкам с вашей стороны.
— Бедность:
Вы очень бедны для старейшины. Либо вы никогда не заботились о том, чтобы что-то накопить за эти годы, либо вы выбрасываете любое накопленное богатство по своим собственным, неясным причинам.
— Враждебность клана:
Один клан (носферату) особо хочет вашей смерти. Вы оскорбили весь клан, от старейшин и до новообращенных, и в результате каждый представитель этой родословной хочет вашу голову на блюде. Эффекты этого Недостатка могут проявляться во всевозможных формах, от публичных оскорблений и выпадов и до прямых попыток убийства.
— Уязвимость к серебру:
Для вас серебро также болезненно, как лучи солнца. Вы получаете усиленный урон от любого серебреного оружия, и касание серебряных объектов приводит вас в замешательство.
Мечты, желания и цели:
— Истребить или подчинить всех Носферату в новом материке. Это его главная задача, данная сиром Дарием. Малахит будет действовать как хищник: выявлять местных Скрытых, изучать их убежища и слабые места, а затем уничтожать поодиночке, сея панику. Тех, кто окажется полезен, он может попытаться подчинить через кровные узы или страх, создавая свою собственную сеть марионеток.
.. глава первая; явление —
«Господь даровал человеку землю, чтобы тот возделывал её и хранил; ибо в труде — смирение, а в смирении — путь к Свету».
— Восточная Книга Старозакония, глава о сотворении
В один год с передачей старым императором Аврелианом скипетр своему наследнику-сыну - в Глориарбусе три дня подряд гремели салюты. В это же время в дартадском городе Панктеле подняли налоги на строительный камень - подрядчики кляли казну на всех углах. Примерно в это стабильное и ничем непримечательное время в семье Корнелиев появился первенец - он был назван Луцианом своим отцом Марком. Марк Корнелий Секунд происходил из обедневшего рода фортисимуссов - когда-то его предки владели землями в Урвани, но давно утратили их, сохранив лишь право учить детей грамоте и называть себя Корнелиями. Он выбрал стезю инженера - единственный путь для обедневшего дворянина, не желавшего идти в милитесы.
Детство ребёнка происходило также, как и у всех: воскресная школа Авилусо-Флоревендства, ребячество и лёгкое хулиганство.
Отец часто брал его на работы - дартадский отец считал, что мальчик должен видеть дело, которому предстоит служить, иначе какой из него выйдет толк? Луциан помнил высокие заборы из досок с изрытыми небрежно ямами, в глубине ям копошились люди, похожие на сборище мини-кхазадов, над ними на верёвках и блоках взлетали корзины с грунтом; как отец держал его на руках и показывал на чертёж, разложеный на сколоченном столе, рассказывая об азах своего ремесла. Луциан не понимал слов, но запомнил интонацию своего отца: когда папа говорил в его голосе звучала уверенность человека, который знает, что созданное им переживёт его. А для дартадца, воспитанного в почитании предков, это значило больше, чем любые посмертные почести.
В шесть или семь лет произошло то, что он впоследствии называл началом. Отец взял его на строительство нового резервуара для воды, и место это было особенным: старый колодец, вырубленный ещё в те времена, когда Панктель был не имперским портом, а морфитским поселением, чьи названия теперь старательно выскребали из городских архивов, давно иссяк, и инженеры решили использовать его под основание для новой цистерны, расширив и укрепив древнюю шахту. Луциану разрешили спуститься – впервые не на руках у отца, а самому, держась за скользкие от влаги канаты, ступенька за ступенькой, в темноту На дне было сыро, вода стояла по щиколотку, а стены, сложенные из огромных камней, подогнанных без раствора так плотно, что в Глориарибусе рассказывали как о приметах морфитского колдовства, уходили куда-то вбок, образуя проходы, которых не было на плане.
Отец был занят с подрядчиками, обсуждая цены на доставку песка из Урвани, и Луциан, оставленный без присмотра, двинулся по одному из этих проходов. Луциан не испытывал страха - только жадное любопытство. Он щупал руками выступы, прикладывал ухо к камню, вслушивался в глухую молчанку: она не походила на тишину наверху. Он шёл долго, настолько долго, что фонари рабочих остались далеко позади и свет их сделался едва различимой точкой, а потом и она пропала. Руки находили дорогу сами, ноги не спотыкались на неровном полу, и в груди росло странное чувство – будто он наконец оказался там, где и должен был быть, будто всё, что было до этого, – только подготовка. Его нашли через несколько часов, когда отец уже поднял тревогу, пригрозив рабочим, что вычтет стоимость задержки из их жалованья, если сын не найдётся к утру. Луциан сидел в тупиковой камере с сухим полом, стены которой покрывали знаки, не поддавшиеся чтению ни одного из рабочих, и глядел на каменную чашу в центре, не мигая Марк Корнелий, человек, не склонный к проявлению чувств и всегда ставивший порядок выше всего, впервые в жизни ударил сына, а потом обнял его до хруста в рёбрах и долго не отпускал; но Луциан не заплакал, чему отец подивился про себя, а только выдохнул одними губами: там тихо, не так, как наверху.
Мать, узнав об этом, не стала его ругать. Она отвела его в старые карьеры за городом, туда, где склоны изрезали горизонтальные терасы, оставшиеся от морфитских разработок, заброшенных Империей за ненадобностью, а кое-где земля проваливалась, открывая проёмы, уходящие в неизвестность.
Ливия Корнелия, урождённая из рода камнерезов, оставила после себя не много воспоминаний. Она умерла, когда Луциану было двенадцать, – от лихорадки, занесённой, как говорили врачеватели, из болот, где она искала образцы глины для своих опытов. Он-же просто стоял у её постели и держал её за руку. Уже после её смерти он стал ещё молчаливее. Отец не знал, что с ним делать: мальчик не шалил, не хулиганил, не доставлял хлопот, но и не было в нём той живости, какой ждут от подрастающего сына. Он много читал – свитки по геометрии, труды древних инженеров, записки строителей, которые собирал по всему городу. Даже рисовал, но не пейзажи и не портреты – чертежи. Комнаты, коридоры, переходы, лестницы, уходящие в пустоту. Иногда отец, заглядывая через плечо, спрашивал, что это. Луциан отвечал: подземелье.
В шестнадцать лет Луциан был принят в гильдию строителей. Это случилось раньше обычного – большинство учеников начинали не раньше восемнадцати, а некоторые и вовсе проводили в подмастерьях до двадцати пяти, но его способности были слишком очевидны, чтобы их игнорировать. Экзаменационная комиссия, состоявшая из трёх старых инженеров, смотрела на его чертежи, перелистывала расчёты и перешёптывалась; к счастью - его взяли. С этого дня началась жизнь, которую можно было бы назвать успешной, если бы в ней было место для чего-то, кроме работы. Луциан работал на западных участках - там город расширялся к морю. Там, под новыми кварталами, приходилось закладывать фундаменты на глубину, достаточную, чтобы выдержать вес каменных зданий, и он спускался вниз каждый день для проверки грунтов и сведения планов. В старых выработках им были найдены следы прежних работ, ведущие в никуда. Дартадец не рассказывал о своих находках. В отчётах он указывал только то, что требовалось для строительства, – глубину, плотность, нагрузку. Остальное оставалось за рамками официальных бумаг, в его записных книжках, которые он держал при себе и никому не показывал.
В двадцать три года он женился на Клавдии, дочери судовладельца из Мэр-Васса. Брак был устроен отцом, который считал, что сыну пора обзавестись семьёй и остепениться. В Клавдии чувствовалась красота спокойная и уверенная - такая не нуждается ни в комплиментах, ни в лишних взглядах., – тёмные волосы, серые глаза, голос, в котором слышался шум прилива. Она не любила его, когда они венчались, и он не любил её, но со временем между ними возникла привязанность: она научилась принимать его долгие отсутствия, его ночные бдения над чертежами, его странные привычки, а он научился возвращаться к ней и чувствовать в её присутствии нечто вроде покоя. Через два года родился сын. Его назвали Марком, в честь деда. Луциан держал его на руках и пытался понять, что должен чувствовать отец, глядя на своё продолжение.
В тридцать лет ему поручили проект, который должен был стать венцом его карьеры: расширение подземных коммуникаций Панктеля в восточном направлении. Город готовился принять новые кварталы для переселенцев из центральных провинций, и старые системы – канализация, водопровод, дренажные каналы – требовали полной реконструкции. Работы предстояло вести на глубине, в зоне старых выработок, где несколько поколений строителей оставили свои следы, и где скрывались вещи, не отмеченные ни на одном плане. Дартадец ночевал на стройплощадке и лично спускался в шахты, проверяя крепления и споря с подрядчиками. При находке старых планов, инженер сравнивал их с новыми. В его записных книжках появлялись всё новые рисунки - коридоры и камеры, не обозначенные на схемах. Клавдия жаловалась, что он забыл дорогу домой. Он приносил извинения, обещал исправиться, но проходила неделя, и он снова пропадал в подземельях.
.. глава вторая; явление-.. ещё раз —
«Согрешивший отделяет себя от Бога, ибо нет в Нем никакой скверны».
— Восточная Книга Старозакония, о первом грехе
Ни один из шести лет, проведённых инженером Корнелием за работой над подземными коммуникациями Панктеля, не походил на те, что были прежде, – дело не только в масштабах строительства, которые разворачивались по указу самого глориарбусского магистрата, но и в том неуловимом, почти незримом сдвиге, что произошёл внутри самого Луциана. Прежде он спускался под землю с чертежами и расчётами, с чётким пониманием того, где должна пройти труба и нужно укрепить свод а где можно сэкономить на материале, как того требовала Имперская Горная Коллегия, на чьё жалование он состоял. Но теперь каждый спуск всё больше напоминал нечто - для чего у дартадца, воспитанного в недоверии к мистике, не находилось даже названия.. Проверка креплений, контроль за бригадами, правка планов - всё это Луциан делал словно во сне; механически. Без того жадного интереса, что раньше двигал им. Подлинная страсть - неутолимая, почти болезненная - жила в другом месте. Там, где не было ни труб, ни коллекторов, ни гильдейских маршрутов. Старые гротдоры о таких местах отмалчивались; их нанимала Горная Коллегия для прокладки штолен, потому держались обособленно - им дозволялось жить в Империи лишь по особым контрактам, и они предпочитали не соваться в подозрительные места. Лишний риск - и их вышлют обратно в Загорье. А панктельские рабочие, если уж приходилось туда сунуться, крестились и бормотали защитные молитвы - и обходили стороной. Он знал: если инквизиторы или, хуже того, Императорис Окулос прознают о его ночных вылазках, его обвинят в морфитской ереси. А за это - только костёр.
Примерно через год после начала работ одна из бригад, прокладывая дренажную галерею в северной части ультерры, наткнулась на старую кладку, не обозначенную ни на одном из планов, – стена выступила из-под слоя глины и щебня, сложенная из того самого камня, который добывали в панктельских карьерах ещё во времена морфитского владычества, но подогнанная друг к другу с точностью мастера. Вместо того чтобы распорядиться засыпать находку, как того требовала экономия времени и средств, и как поступил бы любой благоразумный инженер, который не желал объясняться перед начальством из-за задержек и лишних расходов, Корнелий лично спустился в шахту и провёл в узком проходе несколько часов, рассматривая камни, и ничто из того, чему его учили в Глориарбусе – ни лекции прославленных профессоров, ни труды древних зодчих, хранящиеся в Имперской библиотеке, – не могло объяснить, как такое возможно, чтобы стена стояла века, не дав ни единой трещины. Рабочие ждали наверху, переругиваясь и покуривая дешёвый табак, и, наверное, решили, что инженер сошёл с ума, потому что прежде Луциан Корнелий слыл человеком расчётливым, даже излишне осторожным, из тех дартадцев, которые привыкли всё проверять трижды, прежде чем отдать приказ, и никогда не тратили время на то, что не приносит пользы государству и не укрепляет славу Империи.
Приказав засыпать проход, Луциан объяснил это нестабильностью грунта и высоким риском обвала – никто не усомнился в его словах, потому что за годы работы инженер зарекомендовал себя как человек надёжный, и подрядчики только вздохнули с облегчением, что им не придётся возиться с укреплением древних, неизвестно кем сложенных стен, а рабочие, многие из которых были родом из этих мест, только переглянулись. Но засыпать проход Корнелий велел так, чтобы сохранить к нему доступ: оставил узкий лаз, прикрытый досками и заваленным строительным мусором. Когда в последующие годы рабочие в очередной раз проходили сквозь стены старых подвалов, оставшихся от морфитских построек Корнелий внимательно следил за тем, что открывается их фонарям, и если видел кладку, отличавшуюся от обычной, или проход, - он находил способ отвести бригаду в другую сторону, а сам возвращался позже, один. И никто из его коллег, ни один из чиновников Горной Коллегии, ни инквизиторы, не знали, что Луциан Корнелий, кажется, уже давно перестал быть тем инженером, которого они знали, и сделался чем-то иным - проводником, может быть, или одержимым, тем, кто ищет под землёй не полезные ископаемые для славы Империи, а то, что жило там задолго до того, как первые дартадские легионы ступили на берега Трелива.
Луциан перестал ночевать дома; сначала это были дни, потом недели, потом он возвращался только затем, чтобы взять чистые чертежи или сменить одежду. Клавдия, встречавшая его в прихожей с сыном на руках; она словно больше не видела того, кого полюбила несколько лет назад. Жена пыталась говорить с ним, спрашивала, что происходит, почему он пропадает, где проводит ночи, но Корнелий не находил слов, чтобы объяснить то, чего не понимал сам, и только отводил глаза, бормоча что-то о сложностях на стройке, о том, что грунт преподносит сюрпризы, о давлении со стороны подрядчиков. Лгал дартадец плохо, и Клавдия, женщина неглупая и давно научившаяся читать его настроение по тому, как муж преступает порог, замолкала и уходила в комнату к сыну, оставляя инженера одного в прихожей. Маленькому Марку было тогда пять, потом шесть, потом семь лет, и он тянулся к отцу тем безусловным, ничего не требующим вниманием, каким дети тянутся к тем, кого любят просто потому, что эти люди есть в их жизни. Мальчик приносил Луциану свои рисунки – домики, деревья, иногда странные спирали, которые, по его словам, были подземными ходами. Инженер смотрел на эти каракули и чувствовал, как его охватывает жар одновременно вместе с холодом, но не мог найти в себе сил остаться, взять сына на руки, посидеть с ним хотя бы час, потому что внизу, под городом, его ждало то, что он искал.
Отец, Марк Корнелий, уже немолодой и давно отошедший от дел, приходил на стройку несколько раз, и всякий раз пытался поговорить с сыном – в голосе старика слышалась усталость человека, который видел, как собственная жизнь сворачивает в тупик, и боялся, что сын идёт тем же путём. Луциан слушал, кивал, обещал исправиться, и в этих обещаниях было столько тоски, что отец замолкал и уходил, качая головой, потому что узнавал в сыне то, что когда-то жило в нём самом, но давно угасло, уступив место привычке и смирению. К тому времени инженер уже знал, что под Панктелем существует сеть туннелей, не похожая ни на что из известного прежде, – даже кхазады, которых Горная Коллегия нанимала для прокладки новых штолен, обходили те места стороной, отмахиваясь, когда их спрашивали, и требовали двойную плату, если работы всё же велись поблизости. Стены были сложены из камня, который добывали, вероятно, в тех же карьерах, что и камень для самых древних построек имперского города, но кладка казалась странной: прикосновение к этим стенам оставляло у Луциана ощущение чего-то грязного и тёмного.
В ночь, когда всё кончилось, над Панктелем шёл дождь, и Луциан запомнил это потому, что вода просачивалась сквозь грунт и капала со сводов главного тоннеля, создавая ритм, который он так любил в детстве. Рабочие разошлись около полуночи, оставив фонари на развилках, и Корнелий, в тот день якобы проверявший крепления на участке, где грунт дал трещину, дождался, пока стихнут последние шаги, и свернул туда, куда не вела ни одна из проходок, обозначенных в проекте, – в глориарбусских чертежах этих ходов не было, как не было их и в старых морфитских картах, которые он раздобыл у перекупщиков в порту. Шёл дартадец долго, потому что туннели, которые он обследовал за последние годы, вели всё дальше и дальше от городских стен, уходили под холмы, под старые карьеры, под русла пересохших рек, и с каждым разом инженеру требовалось больше времени, чтобы добраться до мест, где ждало то, что он искал. Теперь Луциан не останавливался, чтобы зарисовать знаки на стенах или измерить угол наклона свода, – он просто шёл, куда ведут ноги, и это знание не имело ничего общего с расчётами и чертежами, словно кто-то другой, более древний, уже проложил этот путь задолго до основания Империи Дартад. В какой-то момент туннель расширился, и Корнелий понял, что находится в естественной пещере, которой никогда прежде не видел: свод уходил вверх, теряясь в темноте, пол был ровным, будто выглаженным, а стены покрывали знаки – те самые, что инженер видел в детстве в камере под старым колодцем, которые потом находил в заброшенных шахтах Урвани и в подвалах, не обозначенных ни на одном плане. Но здесь их было больше, гораздо больше: знаки покрывали стены сплошным ковром, перетекали на свод, спускались на пол, и от них исходило слабое свечение – не свет, но нечто, что позволяло видеть, хотя фонарь дартадца давно погас.
Из темноты за глыбой явилась фигура. Луциан понял, что ошибся: это не человек, не вампир, не тварь из канализации. Нечто, для чего у человеческого языка не находилось названия. Фигура была огромна ростом и устрашающая своим отвратительным внешним видом.
Луциан хотел бежать, но ноги не слушались - от того, что перед таким существом бегство казалось просто смешным.
– Ты искал это место-., – сказала фигура, и её глас басом прошёлся по всему телу имперца, – С того дня, как впервые ступил под землю, каменщик-.. Подземный мир этих нераспаханных земель зарождающейся Империи девственен, но такие как ты .. суют нос не в своё дело. Я следил за тобой дольше, чем ты думаешь, – произнёс Дарий своим низким голосом. – Я ищу таких, как ты, дартадец .. Подземелье здесь до сих пор девственно: после десанта армады Авилиуса – никто из моих детей так и не смог выкопать что-то лучше, чем .. просто крысиные норы. Ты станешь моим кротом, Луциан.
– Кто ты? – выдавил из себя Луциан; голос его был сжат и разобрать слова было проблематично .. больше его фраза смахивала на жалкий женоподобный писк.
– Моё имя – Дарий; Изначальный Вампир и прародитель тех, от кого в жилах клана Носферату стынет их горькое витэ. Я тот, из-за кого эти мерзотные существа попрятались в своих канализациях, и сидят там безвылазно.
Изначальный вампир протянул руку, и Луциан почувствовал, как непреодолимая сила тянет его к себе. Как только сухие и изтресканные губы изначального сородича коснулись шеи дартадца – он испытал что-то сродни оргазма: протяжный стон и долгий выдох - любая попытка к сопротивлению подавлена, а потом - потеря сознания.
Очнувшись, он лежал на каменном полу в луже собственного пота и слюней. Тело не слушалось - каждый мускул приходилось проталкивать сквозь чужую, неподатливую плоть. Новообращённый лежал, глядя в потолок, и только спустя несколько долгих мгновений до него дошло, что он видит этот потолок в полной темноте, где прежде не разглядел бы и собственных пальцев, вытянутых перед лицом. Каждая трещина в камне; знак, вырезанный когдп-то на своде, проступали перед глазами с неестественной чёткостью. Поднеся руки к лицу, он не узнал их. Пальцы вытянулись, ногти затвердели и загнулись, под ними набилась серая липкая дрянь; а вены на тыльной стороне вздулись и потемнели, как у трупа в воде. Когда он коснулся лица, пальцы нащупали не то, к чему привыкли за тридцать с лишним лет. Он коснулся лица - и не узнал его. Носа больше не было: только две узкие щели, влажные, с хлопьями по краям. Пальцы стали мокрыми. Губы стянулись, обнажив зубы, и, когда он провёл пальцем по щеке, то нащупал под кожей кость – раньше её не было так близко, раньше щека была мягкой, человеческой, а теперь кожа облегала череп, как перчатка, натянутая на слишком тесную основу. На лбу, на скулах, на подбородке пальцы натыкались на твёрдые, шершавые наросты, вросшие в плоть, и под ними чувствовалось движение, какая-то глухая возня, будто внутри ещё что-то росло, распирало изнутри, ломало кости, которые ещё не успели окостенеть окончательно. Когда он попытался приподнять голову, кожа на затылке треснула, и из трещины вытекла тёмная густая жидкость, закапала на каменный пол, оставляя на нём тёмные, медленно расползающиеся пятна. Каждый шаг отдавался в голове глухой давящей волной, и только спустя несколько секунд до него дошло, что это не сердце – сердце заткнулось, и он не чувствовал его уже давно, просто не замечал этой тишины, пока она не стала оглушающей.
А в углу, за пределами круга, где стены ещё не успели покрыться знаками, стоял сородич. Луциан не видел его, но чувствовал его мерзкий канализационный запашок своим обострённым обонянием. Старый вампир стоял неподвижно и смотрел, как новое дитя корчится в агонии на полу, впервые ощущая себя тем, кем ему предстояло стать.
– Встань, – сказал, казалось прокуренный, голос. – Теперь ты связан со мной крепче, чем любой клятвой. Ты чувствуешь это?-.. Зов. Ты ведь знал о том, что создан – для чего-то большего? .. Это неважно. В любом случае: ты мой, Луциан Корнелий; ты получил дар, о котором другие готовы вымаливать богом и отбивать свои колени об церковные полы годами-.. Ты благодарен, полагаю.
Луциан хотел спросить - кто это, что это за место, почему здесь, - но слова не складывались, рот не слушался, и из горла вырвался только сухой хрип.
– Найди Прихожую и Зал Кошмаров, будущий охотник .. до встречи.
..
Голод пришёл на третий час после растерянных и ужасных, для ментального здоровья дартадца, странствий по канализациям. Луциан не знал, откуда он взялся – но это было не то чувство, которое он знал по человеческой жизни, когда после долгой работы хочется есть. Инженер сидел, вцепившись руками в колени, и ждал, когда пройдёт, но не проходило – только усиливалось, и в какой-то момент он понял, что если сейчас не найдёт, чем утолить эту пустоту внутри, то сделает что-то, о чём потом будет КРАЙНЕ сильно жалеть. Он выбрался на поверхность в ту ночь когда город спал предрассветным сном; вся псарня спала. Луциан шёл по улицам, закутавшись в плащ, надвинув капюшон так низко, что видел только мостовую под ногами, и боялся поднять голову, потому что знал: если кто-нибудь увидит его лицо, поднимется крик, и тогда – конец. Носферату нашёл своё первое пропитание в нищем портовом квартале – пьяного рыжеволосого матроса с гнилыми прокуренными зубами, который отбился от своей команды и теперь спал в подворотне, прижавшись спиной к мокрой стене. Луциан стоял над ним, слушал его дыхание – ровное, спокойное, с лёгким присвистом и периодическими пуками, – и чувствовал, как голод поднимается откуда-то из глубины, застилая глаза красной пеленой. Никаких мыслей. Одно движение - и зубы вошли в шею. Тёплая, солёная, с медным привкусом кровь хлынула в рот. И только тогда, посреди этого липкого, захлёбывающегося глотания, Луциан понял: он действительно мёртв.
К счастью птенец не убил матроса – только взял столько, сколько нужно было, чтобы унять голод, и потом долго сидел рядом, глядя, как тот спит, и чувствуя, как возвращаются силы, как тело перестаёт быть чужим и неподъёмным. В ту ночь он не убил. Но уже через несколько лун, когда голод стал сильнее, а страх - слабее, он нашёл пьяного торговца в переулке и уже не остановился. Кровь текла по подбородку, и он пил, пока тело не обмякло. Впервые он убил не ради еды, а потому что было проще не отпускать жертву живой. Стоя над трупом, он ждал, что его захлестнёт ужас или отвращение. Но пришло опустошение, как после рукоблудия, а ещё через пару часов - озноб с тошнотой и желанием вырвать - но не получается. Сородич сидел рядом с телом до рассвета, глядя на свои пальцы. На них запеклась кровь. 'Я .. блядский убийца', – подумал он, меж попытками выблеваться, что земля разверзнется или хотя бы сердце заколотится от ужаса; но сердце молчало. Тогда он сорвал с шеи материнский солфатский крест - деревянный, с едва различимым Древом - и зажал в кулаке так сильно, что дерево впилось в плоть. 'Прости, толстый', – прошептал он мёртвому, зная, что слов недостаточно. Крест он закопал там же, рядом с телом. Сородич отрёкся от своей религии, перестав молиться.
Носферату пытался находить жертв, которых никто не хватится. Бродяг, матросов без команд, одиноких женщин и шлюх. Но в голове уже включилась другая, холодная часть, которая шептала, что оставлять свидетелей слегка .. небезопасно, и будет правильнее их мочить на месте. Это была ложь, и он знал это; но когда голод внутреннего зверя становился нестерпимым, любая ложь казалась правдой. В ту ночь он убил вторую жертву - пьяного грузчика, который слишком громко дышал во сне. Уже не в голодном безумии, а с ясным и намеренным.
~—~
Жизнь под землёй требовала своего, и первым делом Луциан нашёл в западных коллекторах, там, где вода была чище, место, которое могло стать его убежищем – настоящим домом. Носферату-охотник расширил естественную трещину в скале и по-инженерски обустроил своё логово. Крысы, которые сначала держались от него на расстоянии, постепенно начали селиться рядом: приходили из дальних туннелей, принося обрывки ткани и куски дерева. Сородич не прогонял их, и со временем они перестали шарахаться при его приближении, сидя у его ног и, иногда, даже забираясь на его узкие плечи. В одном из дальних рукавов системы, куда отправился за камнем для укрепления свода, нашёл небольшую подземную реку – тёплую и чистую, без неприятного привкуса; провёл от неё ответвление в свой главный зал, выложил русло камнем, чтобы вода не размывала грунт, и устроил небольшой бассейн – для того, чтобы всегда иметь под рукой чистую воду. Спустя несколько недель сородич начал добавлять в этот бассейн свою кровь по совету одного из носферату-охотников: сначала немного, просто чтобы посмотреть, что будет; вода не изменила цвета. Луциан вскоре заметил, что те крысы, кто пил его кровь чаще других, начали меняться: становились крупнее и они перестали бояться даже тех мест в подземельях, где раньше не рисковали появляться.
Луциан перестал считать недели и месяцы своей не-жизни. Под землёй время текло иначе - каждый день уходил на строительство, охоту, обучение. В этом была своя дикая, нелепая стабильность. Она позволяла не думать ни о случившемся, ни о Клавдии с Марком, ни об отце - тот, наверное, уже поднял в гильдии тревогу. Сородич-носферату усердно пытался вспомнить лицо сына, но получалось плохо: в первые годы он ещё возвращался в город, чтобы издалека посмотреть на дом, где жила Клавдия с сыном. Стоял в тени, слушал, как Марк смеётся во дворе, и чувствовал тоску по былой людской жизни. Потом промежутки между этими визитами становились всё длиннее. Сначала он пропускал год, потом десять, потом не мог вспомнить, когда был в последний раз. А однажды понял, что ему всё равно. Не больно и не тоскливо - просто пусто.
Кроу – гуль Носферату (бомж-доходяга), которого встретил в коллекторах через несколько недель после обращения. Новообращённый сородич спас его от передозировки дурманящими разум грибами, инстинктивно дав ему собственной крови. Со временем он стал единственным связным с миром на поверхности, появляясь раз в несколько недель с новостями, которые Луциан не всегда понимал, и забирая то, что инженер мог предложить в обмен: информацию о состоянии подземелий, предупреждения о тех местах, где грунт дал трещину или вода поднялась выше обычного, чертежи, которые рисовал по памяти, восстанавливая карты старых выработок, не обозначенных ни в одном городском архиве. Кроу брал эти чертежи, сворачивал их в трубку, прятал под плащ и уходил, ни проронив ни словечка.
Однажды, работая в дальнем зале и укрепляя стену, которая грозилась обрушиться, почувствовал чужое присутствие – не так, как чувствовал крыс или бродячих собак, а иначе, тяжело и плотно, как сгусток темноты, который не рассеивался, даже когда Луциан сосредоточился, пытаясь понять, откуда оно исходит. Вампир замер, прижавшись к стене, затаил дыхание, но присутствие не исчезло, а, напротив, стало ближе, и тогда он услышал шаги – уверенные и неторопливые; из темноты вышел человек – или то, что когда-то было человеком, – невысокий; лицо - рубцы на рубцах, серая кожа кое-где отсутствовала, обнажая мышцы. Казалось, он давно должен был рассыпаться, но двигался и говорил. Пальцы - длинные, с ногтями-когтями - скользнули по стене, проверяя кладку. Он определённо чувствовал на себе взгляд Луциана.
– Так ты строишь здесь, птенец-.. вообще-то необычно - хочется подметить, – сказал незнакомец, и голос старейшины звучал гортанно и урчаще. – Выходит, в общем-то, довольно-таки неплохо - черепашьи лапы не мешают в твоём-то ремесле? – Гха-агха-хаха-гхаха!
Луциан молчал, сжимая инструмент, который держал в руке, а незнакомец повернулся к нему, и в свете, который давали светящиеся наросты на стенах, его лицо стало видно лучше.
– Я Накелеви, – сказал сородич, и Луциан узнал это имя – слышал его от Кроу, когда тот рассказывал о носферату-охотниках, о тех, кто носит кровь Дария и охотится на тех, кто забыл, кому служат. – Ты носишь кровь моего сира; как и я, – Накелеви кивнул в сторону бассейна, где вода всё ещё хранила следы крови, которую Луциан добавил несколько дней назад. – Я чувствую это-.. мой сир редко даёт кому-то объятия. Похоже, ты запал ему глубоко в душу; или в сердце. Не подведи его - или я вышкрябаю твои мозги и скормлю крысам.
– Зачем ты пришёл? – спросил Луциан, и голос его прозвучал хрипло, будто он долго не говорил.
– Присмотреть за твоими первыми ночами, – сказал он. – Ты теперь один из нас-.. Или скоро станешь, если выживкшь. У нас многие не выживают, несмотря на силу крови моего сира: кто-то не справляется с голодом, кто-то сходит с ума, кто-то попадается на глаза охотникам или другим сородичам, которые не терпят, когда кто-то с его кровью появляется рядом. Но ты пока держишься – это отлично, голубка.
Накелеви рошёлся по пещере, осматривая бассейн и крыс, которые сбились в кучу у дальнего входа и таращились на него своими блестящими глазами, а потом снова повернулся к Луциану.
– Ты строишь здесь убежище, да?-., – сказал Накелеви. – Это хорошо, птенчик: ты схватываешь всё на лету, но одного лишь строительства мало. Ты же не собираешься всю не-жизнь здесь пробыть? Ты должен научиться скрываться, чтобы тебя не нашли те, кто хочет тебя убить. Научиться находить и убивать тех, кто прячется от нас. Это дело долгих ночей, сородич, понятное дело – но у нас много времени. Мы следим за твоим становлением.
– Кто – мы? – спросил новообращённый.
Накелеви посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило инженера замолчать, не дожидаясь ответа.
– Те, кто служит ему.. разве не ясно? – сказал Накелеви. – Те, кто помнит, чья кровь течёт в наших жилах-..
В ту же ночь Накелеви начал обучение основным клановым дисциплинами: Дикость и Затемнение; первая дисциплина, в основном, используется для связи с животными - крысами и эхолокации внутри огромных канализаций. А вторая .. просто жизненно необходима для отвратительно выглядящего существа с облезшей кожей. Успехи были практически сразу в первой ночи, но явно не с первых попыток - новообращённый схватывал всё на лету. 'Дисциплина Очарования это .. как-бы .. не совсем характерно для нашего клана, в общем-то; но я ей владею, да, – буркнул, когда Луциан просил его обучить третьей, дополнительной дисциплине. – Но Дарий велел-.. м-да - дьявол, - пей'. Глоток чужой крови того, кто владеет дисциплиной Очарования - передало склонность к этой дисциплине самому Луциану.
– Кстати .. ты нашёл Прихожую?
...
Прихожую Луциан нашёл не сразу. Кроу, появлявшийся раз в несколько недель, на вопросы о том, где собираются другие Носферату, только качал головой - такие вещи не рассказывают, их находят сами; что-то вроде вступительного экзамена. Пришлось полагаться на крыс: они знали подземелья лучше любого картографа, и когда инженер посылал их на разведку, те возвращались с рассказами о северных туннелях, и о южных коллекторах, где появились новые, которых раньше не было. Луциан бродил по лабиринтам неделями, оставляя на стенах метки, и в конце концов нашёл то, что искал благодаря своему чутью, а не крысам: воздух стал суше, теплее, и в нём ощущалось чужое присутствие. Туннель сузился, пришлось опуститься на четвереньки и ползти по слою слизи, хлюпавшей под руками. Крысы задержались у входа и дальше не пошли. Стены сжимались, давили на плечи, и в какой-то момент показалось, что дальше нет прохода - только стена, но пальцы, протянутые вперёд, ушли в пустоту. Туннель, который казался тупиком, расширился, свод ушёл вверх, и Луциан оказался в камере с сухим тёплым воздухом и полом, идеально выложенным камнем.
Здесь были другие сородичи; дети Изначального Вампира. Трое или четверо – в темноте они казались тенями, двигавшимися быстрее, чем удавалось уследить, и пахли они, как пах он сам - богомерзкой вонью. Они замерли, как статуи на старых флоревендельских соборах, и молча смотрели, как он сидит на корточках у стены. Ждали, когда птенец уйдёт. Один из них, постарше, с лицом, которое трудно было разглядеть, приблизился, когда Луциан уже собрался уходить. Долго смотрел, принюхивался, и наконец обронил несколько знакомых слов: его сир делает это редко, не подвести бы Господина Дария, верно служить мечом и охотником - и тогда вознесение не за горами.
«...и горе тому, кто не последует за Ним.»
– Апокриф, Книга Старозакония, глава о Спасении
Первого Скрытого он выслеживал три месяца. Тот прятался в старых бойнях, питался крысами и бродягами. Малахит напал на него во сне - никакой чести и справедливости, только расчёт истинного ублюдка. Когда тело рассыпалось в прах, он почувствовал триумф охотника, подстрелившего оленя арбалетом в череп, не повредив его шкуру.
Он перестал считать ночи где-то между первой и сотой. Когда охота превратилась в рутину, а те, кто мог бы нарушить порядок, либо погибли, либо принесли дань, Луциан почувствовал, что его присутствие более не нужно. Он спускался в самую глубокую камеру, ложился на каменный пол и позволял торпору забрать его. Так проходили годы, иногда десятилетия, прежде чем пульсация в крови, напоминавшая о воле Господина, выталкивала его на поверхность. Он просыпался, проверял туннели, находил следы новых уродцев и снова брался за охоту - пока порядок не восстанавливался вновь. И каждый раз, уходя в этот сон, он терял счёт времени, и когда просыпался, мир наверху оказывался чужим, а собственное лицо - ещё более чужим, чем прежде.
Крысы, которые пили его кровь, сменили уже несколько поколений, и те, что жили сейчас, не шарахались от его рук, а лезли под одежду, грелись о холодную кожу, засыпали в складках плаща и просыпались только когда он двигался. Когда он спал они облепляли его, и ему казалось иногда, что он сам стал частью крысиной стаи.
В первые десятилетия он каждую ночь перед охотой доставал старую записную книжку - с чертежами, которые вёл ещё инженером. На последних страницах, там, где раньше были расчёты нагрузок, он выводил имена: матрос, торговец, грузчик, женщина у фонтана. Он не знал их настоящих имён, поэтому давал свои, чтобы они не исчезли бесследно. Это был его способ оставаться человеком. Книжка намокла, страницы слиплись, чернила расплылись. На шестьдесят девятом имени он поймал себя на том, что не может вспомнить, кто был шестьдесят седьмым. Записи все промокли. Вампир посидел с минуту, глядя на расплывшиеся пятна, и закрыл книжку; больше он её не открывал. А через несколько лет крысы утащили её в свои гнёзда, и он даже не заметил пропажи.
Накелеви навещал его раз в несколько лет, и они подолгу сидели в камере, вырубленной Луцианом в скальном основании под старым городом, и Накелеви рассказывал о тех Носферату, чьё существование становилось проблемой для порядка, установленного в подземельях. Охота на сородичей не была делом одной ночи или даже одного года. Луциан мог посвятить десятилетие тому, чтобы изучить жертву, не приближаясь к ней на расстояние, которое позволило бы её насторожиться. Крысы, которые пили из его бассейна и поколениями жили в туннелях, приносили ему сведения из тех частей подземелий, куда он не успевал добраться сам, а те Носферату, которые предпочитали платить дань, чем рисковать, сообщали о появлении чужаков, о нарушении границ, о тех, кто убивал слишком часто и слишком открыто. Когда Луциан был уверен, что знает о жертве всё необходимое – где она проводит дневные часы, какие ходы использует для выхода на охоту, есть ли у неё союзники или гули, которые могут предупредить об опасности, – он выбирал момент и действовал. Жертва почти никогда не успевала понять, что происходит.
Среди служителей Дария не было определённой структуры, которые нужно было бы соблюдать в отношениях друг с другом, - только одна цель. И когда в городе появлялся Носферату, слишком старый или слишком сильный, чтобы с ним мог справиться один охотник, они собирались вместе, и Малахит участвовал в таких охотах несколько раз. После каждой такой охоты он спускался глубже, туда, где в полной темноте лежал его создатель, и сидел у входа в пещеру до тех пор, пока не переставал чувствовать в своей крови ту тяжёлую, давящую пульсацию, которая означала, что Дарий во сне одобрил сделанное. В тавернах Камарильи никто не слышал о резне в коллекторах. Князь получал доклады: 'грунтовые воды размыли старые ходы, несколько крысоловов пропало без вести'. Носферату Панктеля предпочли позор молчания унизительному признанию, что по ним охотится собственная тень. Его собственное убежище, которое он начал строить в первые годы после обращения, за десятилетия превратилось в разветвлённую систему туннелей и ложных ходов, уходившую под старый город.
Накелеви иногда приводил к нему молодых Носферату, которые только начинали понимать, что с ними произошло, и пытались примириться с тем, что их лица, которые они помнили, больше не существовали. Луциан показывал им свои чертежи, объяснял, где проходят старые коллекторы, куда уходит грунтовая вода и какие стены можно пробить без риска обрушить свод над целым кварталом; большинство из тех, кого приводили к нему, не выдерживали и сходили с ума от голода и одиночества, и Луциан находил их в дальних туннелях, когда они начинали представлять угрозу для тех, кто ещё держался. На поверхности, среди рабочих, спускавшихся в коллекторы для ремонта, и среди бродяг, искавших укрытия от ночного холода, о нём начали рассказывать как о чём-то зелёном, что живёт в темноте и забирает тех, кто забрёл слишком далеко, а Носферату, помнившие старые легенды, называли его Малахитом, хотя он сам не знал, откуда взялось это прозвище и имело ли оно для кого-то значение. Сначала он не придавал значения этому прозвищу; но однажды, когда Кроу спросил, как к нему обращаться, он вдруг понял, что имя Луциан звучит для него как имя чужого человека. Луциан Корнелий умер в той пещере, когда Дарий выпил его досуха. Тот, кто выбрался на поверхность, был кем-то другим. – Зови меня Малахит, – сказал сородич. И с этого дня даже в мыслях не возвращался к старому имени. Он отринул последнее от своей человеческой жизни.
..
Спустя почти девяносто лет после обращения он впервые нарушил своё правило не подниматься в старые кварталы. Клавдия, если ещё жива, должна была быть глубочайшей старухой. Марку - под семьдесят. Он хотел просто увидеть, убедиться, что они живы, и уйти. Но дом, где прошла его человеческая жизнь, оказался снесён ещё при прошлом императоре, а на его месте стояла таверна с вывеской 'Смеющаяся крыса'. Никто не помнил ни семьи Корнелиев, ни инженера, пропавшего без вести. Он нашёл их могилы на старом кладбище за городской стеной. Клавдия умерла через двенадцать лет после его исчезновения - от лихорадки, как и её свекровь когда-то. Марк прожил дольше, но надпись на камне гласила, что он погиб в стычке с пиратами-приватирами во главе с каким-то рыжебородым маньяком у берегов Урвани, не оставив наследников. Луциан стоял перед двумя серыми плитами, поросшими мхом, и ждал, когда придет боль с чувством вины, но проклятый уродец её так и не дождался. Дартадец даже не вспомнил, как пахли волосы Клавдии: в голове было всё что угодно .. но не его жизнь до Объятий.
..
.. глава третья; пока, папа —
«Ничто не может разлучить нас с любовью Божией, кроме нашего собственного выбора».
— Восточная Книга Новозакония, слово о спасении
Столетия под Панктелем уложились для Луциана в несколько слоёв. Первый и тонкий составили годы учения: он прокладывал первые туннели, наблюдал, как крысы у его бассейна меняются с каждым поколением, привыкал, что время под землёй течёт иначе. Второй слой стал временем охоты - он выслеживал и убивал всех Носферату. Его имя переходило из уст в уста, обрастая подробностями, которых он явно не совершал. Третий слой, самый плотный и долгий, был временем ожидания: охота превратилась в рутину, туннели держались сами, и он понял, что его присутствие стало для тех, на кого он охотился, таким же естественным и пугающим, как смена дня и ночи. Сами носферату сопровождали всё это время десятком попыток покушения на носферату-охотника, но .. они не увенчались успехов. Малахит либо сбегал, а потом мстил; либо убивал Скрытых на месте. Крысы, пившие из его бассейна, сменили сотни поколений, и среди них уже не осталось тех, кто помнил его первые годы под землей. Убежище, которое он начал строить в первые годы после обращения, разрослось настолько, что он сам иногда терял счёт ходам и камерам, которые вырубил в скальном основании под старым городом.
Накелеви появлялся раз в несколько десятилетий, иногда реже, и каждый его приход был для Малахита событием, которое он мог бы назвать важным, если бы вообще делил своё существование на важное и неважное. Они сидели в камере Луциана, и Накелеви рассказывал о том, что происходит в других городах, о других охотниках, которые охотились на охотников, и о тех, кто ждал своего часа в глубине, куда не доходили даже их туннели. Охота действительно изменилась. В первые десятилетия Луциану достаточно было появиться в какой-то части подземелий, чтобы все Носферату сбегали с той зоны. Но чем больше времени проходило, тем реже он находил тех, кого искал, потому что Носферату, оставшиеся в городе, усвоили урок, который он преподал им своей кровью и своими руками. Они перестали строить туннели в чужих владениях, перестали гулять слишком открыто. Луциан наблюдал за этим новым порядком, который установился в подземельях без его прямого участия, и не мог сказать, радует его это или нет, потому что, с одной стороны, цель, ради которой он охотился, была достигнута, а с другой – он начинал чувствовать, что его присутствие, которое должно было поддерживать порядок, само начало этот порядок разрушать, потому что те, кто бежал из канализаций, где обитал Малахит, делали это из страха, а страх, как он знал, рано или поздно превращается в ненависть, а ненависть – в желание уничтожить источник страха.
Князья Панктеля сменяли друг друга, и каждый новый напыщенный дартадский правитель требовал от Носферату отчёта. Те, парализованные страхом перед древним проклятием, отделывались общими фразами: 'Подземелья неспокойны, идёт борьба за территории'. Князьям, поглощённым интригами на поверхности, было выгодно, чтобы крысы грызли друг друга - меньше амбиций, меньше угрозы для Маскарада. Другие кланы? Тремеры не совались в коллекторы, Вентру считали Носферату низшей кастой, чьи разборки их не касаются. Лишь однажды князь-вентру отправил лазутчика - безуспешно. Никто наверху не знал правды. Легенды о носферату-охотниках - проклятых детях самого Дария, охотящихся на собственный клан, - были для сородичей не более чем страшилкой, которой Канализационные Крысы пугали друг друга в своих норах. 'Эти твари просто хотят верить, что существуют существа ещё более отвратительные, чем они сами', - усмехались вентру, и князья согласно кивали. Носферату ничего не опровергали - им было выгодно, чтобы их тайный ужас оставался их собственной ношей. Малахит никогда не появлялся в Элизиуме, не искал аудиенций, не склонял головы. Он знал: его время в Панктеле подходит к концу. И чем меньше его имя будут произносить при свете, тем легче будет уйти, когда придёт час. Социальная структура кровососов не прощает тех, кто нарушает порядок. Но она слепа к тому, что происходит в глубине, куда не спускается никто, кроме крыс и тех, кто стал крысами задолго до обращения.
Вещей, которые имели для него значение, было немного: чертежи в промасленной бумаге и бассейн тварей. Чертежи он оставил на столе в главной камере. Не прятал их и не уничтожал. Тот, кто сумеет их прочитать, поймёт, что они значат. А тот, кто не сумеет, не сможет использовать их во вред. В последнюю ночь перед тем, как покинуть Панктель, он спустился в ту пещеру, где впервые выпил кровь Прародителя. Узкий лаз, который знал только он и те, кому он когда-то показывал дорогу, привёл его к каменной чаше. Теперь она была пуста, но в воздухе ещё держалась тяжесть, напоминавшая о том, что здесь хранилось веками. Луциан не знал, чувствует ли его Спящий - или те, кто хранит его волю. Он сидел долго, прислушиваясь к пульсации в своей крови, пока она не стала такой редкой и далёкой, что он перестал отличать её от тишины. Потом он ушёл - не оглядываясь. В тунелях, которые он строил десятилетиями, было тихо. Когда он выбрался на поверхность, над городом стояла глубокая ночь. Перед выходом на поверхность он натянул 'Маску тысячи лиц' - смутную личину, которую никто не запомнит. Несколько огней мерцали в стороне порта, указывая дорогу к причалам, где вода была темнее и где торговый фрегат 'Либертадо' уже ждал его, получив смешную плату, пару украденных гулем медяков, через самого Кроу несколько недель назад. Плавание заняло несколько месяцев. Всё это время Луциан провёл в несчастном трюме: света не было, и воздух стоял пропёрженный и густой. Он питался рыбой, которую приносил ему Кроу, и иногда поднимался на палубу в ночь, и брал по глотку у матросов, оставляя их спать дальше.
Когда корабль вошёл в бухту, Луциан поднялся на палубу и увидел берег, который был совсем не похож на тот, который он покинул. Вода здесь была теплее и зеленее; воздух - тяжелее и влажнее. Он потратил несколько мгновеий, чтобы приввкнуть к тому, что под ногами нет камня, к которому он привык за десятилетия. Крупный городок Хандельспорт он тут-же обошёл стороной и направился в гущу леса.
Последнее редактирование:
