Хорн родился уже после раскола. Когда мужская часть клана Рихбар-раа бросила женщин и детей у Флодмунда и вернулась на юг, чтобы примкнуть к Рихзур-баал и отбить земли в Загорье, среди тех, кто рос уже в новом укладе, оказался и он. Общество вокруг него было чисто мужским и жёстким. Женщин в общине почти не осталось, старших почитали, слабых выбраковывали. Мальчиков с пяти лет ставили в строй наравне со взрослыми, и кто не выдерживал тренировок, тот просто не доживал до следующей зимы.
Ту зиму, когда ему было девять, он запомнил на всю жизнь. Отряд отступал от гротдорских земель через перевал, припасы кончились на третий день пути, охотники возвращались пустыми. Старшие сказали детям, что нашли тушу оленя, попавшего под обвал. Мясо было солёное и жёсткое, но его хватило, чтобы дойти до жилья. Все ели молча, никто не задавал вопросов, потому что голод был сильнее любопытства. Правду Хорн узнал только через год, когда один из воинов, пьяный от самогона, проговорился, что оленя тогда никакого не было, а был раненый разведчик враждебного клана, которого не довели живым до лагеря. С того дня голод перестал быть для Хорна просто чувством в животе. Он стал чем-то вроде страха, который сидел глубже, чем страх смерти, и этот страх никуда не делся ни через год, ни через десять лет.
Тренировки не прекращались. Хорн бегал по камням с копьём, дрался с братьями по оружию до крови, учился держать строй и бить туда, где больнее. Наставники не жалели никого, а тех, кто жаловался на боль, ставили в пример остальным как слабых. К шестнадцати он был среди тех, кого брали в набеги мальчиком на подхвате, носить стрелы и добивать раненых, если те ещё шевелились после боя. Именно тогда он впервые увидел, как быстро можно разделать тушу, если знать, куда резать, и запомнил это на будущее, хотя тогда ещё не думал, зачем ему это пригодится. К двадцати трём годам он прошёл посвящение и получил статус воина на полных правах, вместе с правом ходить в дело самостоятельно, а не под чужим прямым командованием.
Ремеслом для него стал грабёж. Клан жил набегами на дороги в предгорьях, где ходили торговые обозы и одиночные путники, слишком бедные, чтобы нанять охрану, и слишком упрямые, чтобы объезжать опасные тропы. Хорн быстро понял, что своё дело нужно делать чисто, без свидетелей и без тел, которые кто-то станет искать. Он забирал деньги, оружие, всё, что можно было продать в ближайшем поселении, а с телами обходился уже отдельно от общей добычи, по-своему. Первый раз это вышло почти случайно. Был зимний переход, добыча кончилась, а до стоянки было ещё два дня пути. Убитый в стычке путник лежал рядом, и Хорн просто сделал то, что умел с детства, только теперь без чужих оправданий про оленя и без старших, которые решали бы это за него.
С тех пор он перестал делить дело на ограбление и охоту. Выбирал жертву заранее, наблюдал за ней, если позволяло время, прикидывал, стоит ли риск. Предпочитал одиноких, тех, о ком не заплачут через день, беглых должников, дезертиров, воров, которые сами прятались от закона и потому не могли пожаловаться никому. Убивал быстро, без пыток и без лишних слов, потом уходил в укромное место и разделывал добычу так же спокойно, как разделывал бы кабана после охоты. Мясо солил и вялил, часть съедал сам, часть менял у своих же на молчание или на услугу. В клане на такое смотрели по-разному. Есть плоть павшего врага в честном бою, чтобы забрать его силу, было делом привычным и одобряемым Богиней. А вот тайная охота на случайных бродяг ради запаса в мешке уже пахла чем-то другим, тем, что старшие называли слабостью и позором, если бы узнали открыто. Хорн об этом знал и потому работал один, не хвастаясь и не показывая лишнего.
Так продолжалось три года. Его маленький отряд, шестеро воинов, ходивших по одним и тем же тропам, ничего не знал о его втором ремесле, только удивлялся, откуда у него всегда находится лишний паёк в трудные переходы, огда у остальных подводило животы. Он не делился объяснением, отряд не спрашивал дважды, приучен был не лезть в чужие дела, если это не мешает общей работе.
О пропавших путниках в округе заговорили уже открыто. Люди местного лорда, чьи земли примыкали к охотничьим тропам клана, начали связывать исчезновения с набегами дхарши и объявили награду за поимку. По дорогам пошли листовки с описанием высокого дхарши с красными глазами и надорванным ухом, кто-то из выживших свидетелей всё же успел разглядеть лицо, когда ему повезло уцелеть. Награда была немаленькой, и вскоре за ней потянулись не только люди лорда, а и наёмные охотники за головами, которым было всё равно, кого именно ловить, лишь бы поймать хоть кого-то похожего на описание.
Отряд об этом ещё не знал. Перед очередным делом Хорна отправили вперёд, разведать переправу через узкое ущелье, где обычно проходили обозы. Он ушёл один на два дня, как делал уже десятки раз до этого. Когда вернулся к месту стоянки, лагеря не было. Костровище затоптано, шкуры и оружие исчезли, а среди камней он нашёл только тела, все шестеро, включая тех двоих, с кем прошёл посвящение в один год и делил хлеб не одну зиму. По следам было ясно, что напали не случайно и не абы кто, работали организованно, знали, куда бить и когда именно отряд останется без разведчика. Никто из его людей не ушёл живым, никого не взяли пленным ради выкупа. Хорн просидел рядом с телами до темноты, не тронув ни одного, хотя привычка требовала обратного, но здесь было не то. Это были свои, а не добыча.
Возвращаться было некуда. Клан, узнав о разгроме, не станет разбираться, кто виноват, просто спишет отряд как потерю и продолжит жить дальше, как делал уже не раз при подобных случаях. А сам Хорн понимал, что охотники, разгромившие его людей, искали именно его, просто ошиблись со временем или с составом группы, и рано или поздно ошибку исправят, вернутся уже за ним лично. Оставаться в Загорье означало ждать, когда за ним придут снова, теперь уже зная его в лицо и его почерк.
Он собрал то немногое, что смог унести, соль, остатки вяленого мяса, снятое с мёртвых оружие, которое ещё можно было продать в пути, и пошёл на юг, к побережью, один. По дороге не заходил ни в одно поселение дольше, чем требовалось, чтобы поменять что-то из добычи на еду и переждать непогоду. К Остфарскому порту вышел через две недели, исхудавший, с почерневшими от въевшейся грязи руками. За место на борту отдал почти всё, что нёс с собой, включая последнее оружие покойных братьев, оставив себе только нож и кость с зарубками на шнурке. Перед отплытием несколько дней провёл в порту тихо, стараясь не запоминаться, слушал, как матросы обсуждают штормы и новые земли за морем, где, по слухам, никому нет дела до того, кто ты такой и откуда бежишь и от кого именно скрываешься.
Когда корабль вышел в открытую воду, Хорн стоял у борта один, без отряда, без клана, без имени, которое кто-то ещё помнил бы с теплом. Смотрел на берег, пока тот не превратился в узкую полосу на горизонте, а после и вовсе не пропал из виду, и думал не столько о погибших, сколько о том, что там, за морем, придётся начинать счёт заново, и что кость на шее у него ещё достаточно пустая, чтобы на ней хватило места для новых зарубок на много лет вперёд.
