"Конечно, никто не виноват, что ты родилась такой. Кроме тебя самой."
В одну из теплых, эндельских ночей, в тени благочестивых стен Брегдефского монастыря Флорена, родилось нечестивое дитя. Маленькая, ныне осиротевшая и безродная девочка была дитем греха, плодом насилия, совершенного над монахиней-морфиткой по имени Селена, одним из прихожан, чья личность стоит под большим сомнением. Ублюдка так и не нашли - Селена не смогла его внятно описать, она тронулась умом сразу же после произошедшего: стало быть, это просто не уложилось в ее собственном "мире" - каково это, служить Флоренду всю жизнь, чтобы получить такой конец? Мать умерла при родах, оставив новорожденную на попечение сестер. Девочке избрали имя, Александрия, и с этих самых пор она стала живым напоминанием о осквернении святых стен для всех тех, кто ее окружал. Весьма консервативные и педантичные сестры воспитывали ее в строгости, полагая, что ребенок должен искупить содеянный грех вдвойне, молитвой и трудом под знаком Древа, посвятив всю свою жизнь одному лишь искуплению. В более позднее время, к шестнадцати годам, ее выучили читать и писать для одной простой цели: переписывания уже подгнивающих трактатов, а также научили работам по монастырю, дабы та "сгодилась хоть на что-то".
Александрия, так и не получившая в наследство даже и фамилии, росла в тишине каменных коридоров, вдыхая запах ладана и воска. Единственным светом в ее жизни были старые фолианты в монастырской библиотеке, куда ей, как "проклятой", дозволялось входить лишь по ночам, чтобы не смущать своим присутствием праведных сестер. Одной кригэльской ночью, перебирая пыльные тома, она случайно сдвинула шкаф, за которым обнаружилась тайная ниша. Это хранилище, оставшееся еще со времен расцвета алхимии, хранило в себе не какие-нибудь сборники трав, там лежал старый учебник по алхимии, переплетенный с рукописными заметками по ботанике и некоторыми заметками по анатомии. Первая аббатиса, основавшая монастырь, была целительницей, считавшей, что изучение природы, это познание творений. Но после гонений на алхимиков эти знания ушли в подполье, а книги заперли, чтобы "знать врага в лицо". Доступ к ним имели лишь настоятельницы, но Александрия, как "проклятое дитя", часто оставалась незамеченной и тайком читала запретные строки.
Она узнала о таких словах, как "дистилляция", "экстракция", "символах элементов" и даже "основах трансмутации", но лишь словах. Но увы, ничего из этого не укладывалось в голове и было пустым звуком в моменте, так или иначе, она не обладала даже какими-то базовыми знаниями о мире, не шагнув за порог монастыря с самого детства. Однако то, что было писано в книгах, перевернуло ее мир, заставив поверить, что в растениях и реакциях (которые были для неё тогда лишь каракулями) есть нечто большее, чем простое целительство, о коем все время рассказывали сестры. Александрия начала сравнивать: "Я могла бы стать портнихой, но шитье не объяснит мне, что там, за оградой. Я могла бы стать поваром, но еда не расскажет мне о мире. Наверное, коль алхимия - есть познание, то это единственная вещь, которая расскажет мне о том, кто я и зачем живу”. Конечно, это был оптимистичный настрой, со ставкой на будущее, учитывая, что та могла разобрать максимум десятую долю из того, что было писано в учебнике, не говоря уже о формулах.
Через пару лет, зародив в себе идею заглянуть чуть дальше, чем простой монастырь, она с великим трудом освоила базовые термины и начала тайно ставить эксперименты в старом сарае недалеко от храма, используя травы из сада и примитивную посуду. Как смогла - так и истолковала. Девочка искренне считала, что создает лишь более совершенные лекарства, во славу Флоренда, чьи творения она пыталась понять, и быть может, они помогли бы местным. В конце концов... Разве не об этом толковало западное Флорендство? Но ее ранние опыты часто заканчивались неудачей: то припарка оказывалась слишком едкой, то отвар горьким до тошноты. Однажды она чуть не подожгла сарай, когда перегрела посуду. И тем не менее продолжала, потому что даже ошибки давали ей чувство, пусть и иллюзорное, контроля над своей жизнью. Ну, хоть что-то, за неимением альтернатив.
Однажды младшая послушница заприметила, как та занимается странными непотребствами с травами, пытаясь сделать хоть что-то по найденной книге. Очевидно, со стороны девочки, которая должна была всю свою жизнь замаливать свой грех и быть серой мышью, это было грехом гордыни. Вернее, это ей навязали сестры, ведь они не скрывали своего отношения к Александрии - для них она была живым напоминанием о падении, "нечестивым дитем-страдальцем", чья участь искупать грех матери до последнего вздоха. Ей внушали, что единственный путь к спасению, это бесконечные молитвы, полное подчинение и отказ от всякой мирской радости. Чем больше она страдала, тем чище, по их мнению, становилась ее душа. Но Александрия была живой: любопытство и тяга к знаниям, которые она впитывала из тайных книг, оказались сильнее страха. Она начала задавать вопросы, сначала себе, потом старым фолиантам. "Почему познание мира - грех?” - прозвучало однажды с её уст, как квинтэссенция всех вопросов ранее.
Поэтому, когда ее тайные опыты раскрылись, это стало последней каплей. Ее не просто обвинили в нарушении устава. Ей объявили, что она "отвратилась от Бога", променяв смиренную молитву на опасную гордыню. В глазах аббатисы это было не просто непослушанием, а доказательством ее изначальной порочности.
– Ты была рождена во грехе и в грехе же и останешься, ибо не захотела нести свой крест со смирением - гремел ее голос над монастырем.
С Александрии сорвали покрывало и выгнали за ворота, проклиная уже не как заблудшую, а как ту, кто сознательно отвернулась от Древа, не пожелав искупить свое проклятое происхождение. Когда она вышла прочь, за врата, сначала не почувствовала облегчения. Она знала: это приговор, за которым нет ровным счетом ничего. Сестры всегда твердили, что ее участь, страдать и молиться, иначе кара падет на нее. Теперь, когда она потеряла право на молитву в святых стенах, ей оставалось лишь ждать прихода кары, которая, вероятно, подарит ей смерть. Она стояла на пыльной дороге, глядя на захлопнувшиеся ворота монастыря. В груди клокотала смесь страха, отчаяния и... гнева. Гнева на сестер, на аббатису, на всех, кто с такой легкостью выбросил ее, как ненужную вещь. И конечно же, на Флоренда, который позволил случиться всей её жизни. Если он есть, если он любит своих детей, то почему ее, "нечестивое дитя", обрекли на муки еще до рождения? Почему она должна была всю жизнь искупать грех, который не совершала? И тогда в ее сознании появилась мысль:
– Если они называют меня грешницей, значит, я и буду грешницей. Если он меня проклял, зачем мне его прощение? Все равно скоро умру. Все скоро умрут. Им нечего мне предложить, кроме страха. А я устала бояться и жить взаперти. Какая разница, что делать, если все равно скоро умрешь? Пусть я и сгорю, как спичка, зато красиво вспыхну. – Осознание пришло само собой: ей нечего терять и она абсолютно свободна. Безродная, изгнанная и покинутая, Александрия подняла с земли камень, сжала его в ладони и, размахнувшись, швырнула в ворота. Глухой удар разнесся по тихой округе, но... Никто не ответил.
– Я больше не буду молиться вам. И не стану искупать грехов. Пусть они сожрут меня. – прошептала она, разворачиваясь и шагая вперед, в сторону Цнарда, в сторону мира, который не ждал ее с распростертыми объятиями.
Быть может, она приняла такое решение весьма просто лишь потому, что была девочкой, которая читала книжки. Но в праве ли мы ее судить? Думаю, нет. Книги и рассказы были единственным, что хоть как-то скрашивало вечера и безумно долгие летние дни. Но теперь... Весь мир был для нее как одна большая возможность. Она поняла, что единственный закон, который ей стоит уважать, это закон выживания. Мораль? Мораль, это роскошь для сытых. Доброта? Доброта делает тебя уязвимым. Совесть? Совесть, это голос сестер, который еще звучит в голове, но с каждым днем становится все тише, глуше. Каждый шаг вперед убивал в ней что-то, пока однажды не стало совсем пусто на душе. И эта пустота оказалась идеальным сосудом для новой философии: "Если не я, то меня. Если они не смилостивились, я тем более не буду".
Она начала применять этот принцип сразу. В ближайшей деревне она обманула торговца, сказав, что ее ограбили и ей нужно всего лишь немного хлеба до завтра. Тот сжалился, дал ей еду и монету, а она ушла, не чувствуя ни стыда, ни благодарности - только выполненную задачу. В другой раз она воспользовалась доверчивостью старого фермера, который предложил ей ночлег. Она переночевала у него, а утром, когда он ушел в поле, забрала из его сундука немного медяков и исчезла.
– Он бы все равно умер с голоду зимой. А я... Я всего лишь забираю то, что поможет выжить мне.. - прошептала она себе в оправдание, но в глубине души знала: это просто ложь, которую она научилась говорить, чтобы не чувствовать вины.
Тогда-то Александрия и начала искать выгоду во всем. Научилась врать, воровать, соблазнять и предавать, не из злобы, а из расчета. Она больше не ждала помощи от небес, но знала, что помочь и выжить сможет только сама себе. Когда дно было пробито, казалось бы, дальше некуда. Шажок за шажком, неудачливая монашка спускалась все ниже: пила в грязных тавернах с отбросами общества, принимала сомнительные предложения, но ни разу не сдалась. Некуда уже было сдаваться: она уже поставила на себе крест. А за ним нет ничего. Внутри нее дул северный ветер, пока душа обрастала льдом: она использует этот мир так же, как мир использовал ее. Без сожаления и без жалости.
Судьба привела ее в мрачный и суровый Цнард, столицу провинции Друнгар. Стоит ли говорить о том, что голод скакал вокруг нее на своем трухлявом коне? Есть было нечего, от слова совсем, кроме того, что она наберет по пути. Она изрядно исхудала, при своем безусловно высоком росте, прекрасно зная, что конец близок и вскоре она рухнет замертво. И после прожитого в своем бесконечном скитании длиною в несколько лет, девушка действительно хотела только лишь этого всей душой. Или ее примут за мертвую, и там же скинут в выгребную яму. Качаясь, она зашла в таверну, села за стойку и возжелала умереть прямо здесь, с выпивкой, которая грела душу все это время. Она закрыла глаза, ожидая, пока наконец увидит лирический образ смерти. Пока множество дыр вместо лица не посмотрят на нее. Пока она не услышит стук копыт и скрежет посреди абсолютной тишины. Пока в воздухе не завеет гнилью. Она вздохнула, казалось бы, в последний раз...
«...Но никто не пришел.»
Совсем наоборот. Кто-то саданул ей по плечу тонкой рукой, отсрочив последний вздох. Бойкая девчушка представилась как Милена Бросс, местная корчмарь. С ее буйным нравом, проблем не составило быстро завязать диалог с немногословной морфиткой и "раскачать" ту. Не стоит и говорить, насколько плохо Александрия выглядела, раз за эфемерную "услугу в будущем" ей предложили вдоволь наесться и напиться. Таким образом и прозвучала в первый раз в голове Александрии фраза "Поживем-поживем. Еще поживем". Слово за слово, те разговорились как не в себя: Александрия рассказала свою историю, Милена свою, такую же скучную и вполне обыденную. И здесь же Милена предложила даме работу: раз уж она скиталец и знает хоть что-то в алхимии, то она вполне может помочь местному старику, что слыл тут как травник и алхимик. Недавно, мол, то ли из-за экспериментов, то ли от старости, у него отнялись ноги и мужичка парализовало. Мол, он ворчливый конечно и хочет себе хоть кого-то сведущего в деле, а тут таких ни души. Не то чтобы сама Александрия была сведущей в вопросе, и вряд ли ее тогда можно было назвать хотя бы "Последователем", но она согласилась. Носиться туда-сюда ее уже впору поднадоело, а здесь она хотя бы сможет узнать что-то новое. Раз уж смерть с ней не спешит и что-то свыше дает ей шанс, так может можно еще пожить? Не-ет. После всего прожитого страшнее всего было бы понять, что ее жизнь имеет смысл. Она уже приняла решение: и будет плыть по течению. Ибо бороться ей не за что, даже за собственную жизнь. Будь что будет.
Так она наткнулась на старого, парализованного алхимика, которого звали Сектор Галаманка. Не гений своего дела, но явно мужчина мудрый, он посвятил большую часть жизни этому ремеслу и описанию процессов. Однако сейчас он был прикован к подобию инвалидного кресла из стула с большой спинкой и широких колес, говорил с трудом и не мог даже пошевелить руками. Ему требовалась слуга и сиделка, руками которой он смог продолжить свое дело и помогать местным. Александрия быстро заняла эту нишу по наводке Милены. Не сказать, что алхимик был рад женщине, но раз уж она хоть что-то понимает в базовых терминах, хоть и криво-косо, то шанс ей дать можно. Сектор заставил её выучить половину книги флористики, прежде чем убедился, что та вообще готова хоть как-то приступать к делу и провел базовый курс по формулам. Сначала она просто смешивала травы и готовила отвары под его чутким надзором, думая, что это обычное лекарское дело. Она делала все строго по его словам и инструкциям, не вникая в суть - так она получила свой первый систематический опыт в алхимии, научилась работать с ретортами, кальцинаторами и реактивами. Она была слепым инструментом в его руках. Или, проще сказать, его руками. Несмотря на это, отношения у них были весьма натянутые. Сектор горделив и упрям, считал, что еще не настолько немощный, пока Александрия пыталась тому помочь и переубедить в некоторых бытовых вещах. Хотя, наверное, алхимик цеплялся за последние остатки разума и пытался думать, что парализование всего тела, еще не все, пока ты не сдался. Это действительно удивляло даму, ибо ему так же, как и ей, уже не было за что крепиться. Но почему-то он все еще работал, как забытый, заржавевший механизм.
В один момент Александрии стали интересны ингредиенты, с которыми она работает. Раз уж подвернулся случай, стоит, конечно, и узнать побольше, чем та просто заучила. Она начала задавать вопросы, сначала робко, потом настойчивее. Сектор отвечал с неохотой, но постепенно раскрывал перед ней тайны своего ремесла. Но системой это не было, только разрозненные факты, которые она запоминала как могла. И только со временем она поняла, что именно она готовит, там-то и встало все на свои места. Однажды, когда она принесла очередную партию порошка в условленное место, она увидела двух мужчин пред каким-то пареньком с мутными глазами, дрожащими руками и пеной на губах падает замертво, а его жена рыдает над телом.
– Это уже третий за эту луну. – бросил один из разбойников, забирая порошок у дамы.
Александрия смотрела на это, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Она узнала, что Сектор делал состояние на производстве наркотиков, психотропного порошка, который пользовался спросом в трущобах, выгребая последние гроши и ускоряя смерть сброда. Теперь она стала соучастницей преступного "бизнеса” и это не дало ей покоя. Да, она могла поставить крест на себе, могла лгать без зазрений совести, манипулировать или вести себя по-ублюдски, но стать причиной множества разрушенных жизней, был уже перебор. Она попыталась сбежать, но Сектор пригрозил, что если она сбежит, он расскажет, что та попыталась его убить и забрать "честно нажитые" сбережения. Естественно, она просто затерпела, так же, как и терпела всю свою жизнь.
Так тянулись годы. Александрия ненавидела свою работу, но боялась быть изгнанной снова, там, где к ней отнеслись по-доброму. Однажды она пришла в дом и обнаружила, что у Сектора гости. Разбойники, с которыми он вел дела, неприятного вида мужчины с черной рваниной на плечах, как отличительным символом. Он таки решил продать девчушку за кругленькую сумму, взамен еще и получив одного "кустарного алхимика", который недавно сам повредил ногу и теперь нуждается в "смене места".
Здоровенный, бородатый главарь не дал ей выбора, а просто "купил" как товар, поставив перед фактом: "Ты теперь работаешь на нас". Александрию насильно забрали на небольшой корабль, перевозивший контрабандные бочки с алхимическим огнем и наркотиками, которые производил Сектор. Ее работа стала еще грязнее: смешивать стабилизаторы, следить за температурой в трюме, обслуживать адскую смесь, которая может рвануть в любой момент. И тем не менее, теперь она не сломалась. Когда ее выкинули из монастыря, она думала, что хуже быть не может и это конец. Как вестимо, дно можно пробить. И сейчас это случилось, даже ненароком. Теперь, преисполнившись жизненного опыта, напротив, в ее голове зрела холодная мысль: "Если понадобится - я подорву эти бочки вместе с собой. Но не унаследую судьбу матери.”
Конечно же, контингент не решался принимать ее так просто. Разбойники были прежде всего отребьем, и первое, что приходило им на ум, вопрос: "Чего хочется мужчинам на корабле?" и очевидно, её пытались изнасиловать. Однако, отбивалась она жестоко. В первый раз, когда один из матросов прижал ее к стене в трюме, она не стала кричать. Она молча вцепилась зубами ему в руку, прокусив плоть до кости, а когда он отшатнулся, схватила пустую бутылку и разбила о его голову, быстро отбежав следом, схватив швабру и обернулась, выставив ту перед собой, как копье.
– Еще раз подойдешь, я убью тебя. Не смотри, что я женщина. Мне терять нечего. – прошипела она, глядя на него горящими глазами.
– Ты смешная, девка. Что ты сделаешь этой палкой? В жопу мне её попытаешься запихать? – Он смахнул кровь с руки, а следом потер голову, в которую только-только прилетела бутылка. – Давай лучше я тебе её в жопу запихну.
Она просто смотрела на него, не отводя взгляда, и в её глазах было что-то такое, что заставило его на секунду замешкаться. Этого хватило, чтобы она отступила на шаг и приготовилась к удару, как вдруг их прервал голос капитана с верхней палубы:
– Дай ей нож. – высказал тот, спускаясь к ним в трюм. Оба в замешательстве - встретили мужчину с явным удивлением.
– Дай ей нож, – повторил он, уже более четко. – Хочу посмотреть, что она с ним сделает.
Матрос, который её пытался тронуть, недовольно скривился, но подчинился. Он вытащил из-за пояса короткий кривой нож и бросил его к ногам Александрии - та не пошевелилась.
– Бери, – выпалил Капитан. – Или ты предпочитаешь быть игрушкой для этих ублюдков? Ну, сама знаешь. Кому что. Если тебе все нравилось - могу уйти.
Беглый взгляд на нож. Взять его - идея гораздо лучшая, чем драться шваброй. Метнувшись вперед, Александрия подобрала тот с пола, крепко зажав в слегка подрагивающей руке.
– Хорошо. Теперь покажи, что ты умеешь. Только помни вот что: хочешь ранить? Нужно ранить, а не пытаться вылезти сухой из воды, хе-хе.
Так потянулось время. Капитан не учил её в классическом смысле -- у него не было терпения на долгие объяснения. Он просто бросал её в схватки с другими матросами, давая ей деревянные клинки вместо настоящего оружия. Она падала, разбивала колени и локти, получала синяки и ссадины, и каждый раз вставала.
– Люди умирают. Это нормально. – говорил он, когда она валилась на палубу в очередной раз, пытаясь показать ей, что умереть - естественный выбор, когда можешь просто опустить руки. – Ты хочешь выжить?
– Я хочу, чтобы они перестали меня трогать. - Девушка смотрела на него снизу вверх, вытирая кровь с разбитой губы
– Тогда научись бить так, чтобы они боялись. - Капитан говорил неторопливо, словно бы излагал какую-то базовую истину. Словно бы все решалось как по щелчку пальцев.
И она училась, выбора просто не было. Опустишь руки - надругаются так же, как над матерью. А надо ли ей это? Нет. Она уже не жалкая монашка, а та, кто может дать отпор. Её главное оружие - хитрость. Дама была выше большинства матросов, но уступала им в массе и мускулах. Поэтому она работала ногами, била в колени, в пах, в горло. Она научилась использовать их вес против них, уворачиваться и наносить быстрые, точные удары в слабые места.
– У тебя есть инстинкт, - сказал он однажды, когда она уложила на палубу матроса точным ударом по лодыжке. – Больше не боишься бить... Не боишься навредить. Это хорошо. Но запомни: нож - это продолжение твоей руки. Не размахивай им. Вгоняй его в тело тихо и быстро, не ори на всю округу, что собираешься ударить. И у тебя все получится.
К концу первого года на корабле матросы перестали смотреть на неё как на добычу. Она стала для них чем-то другим - чужой, непонятной, явно не объектом для всяких похотливых игрищ. Хотя они не любили её, они по крайней мере уважали её право не быть их жертвой.
Добрых несколько лет она провела на корабле, занимаясь одной и той же рутиной. Вновь запертая, из дня в день, делая свое дело. После попыток изнасилования и долгих боев, с ней, иронично, пытались завести роман, но так же все тщетно - Александрия не видела себя как романтического партнера. Более того, она искренне не понимала, как вообще люди могут сюсюкаться друг с другом. Тем не менее, местных это не остановило, ей приносили разные "подарочки" в виде книг по флористике (которые она явно плохо запоминала, из-за чего таскала с собой), украшений, ингредиентов, которые считали редкими. Но, вестимо, она и знать не знала, что с этими редкими ингредиентами делать. Она интуитивно чувствовала запахи и текстуры, могла отличить сушеный корень от свежего (невероятно), но систематических знаний у нее не было. Сейчас в ней не пылал огонь к экспериментам и алхимии, особенно рядом с бочками с огневухой. Оставалось только пальцем у виска покрутить. Алхимия на этом этапе была для нее ни чем иным, как средством к выживанию, не более того.
По крайней мере так было до тех пор, пока на пятом году "путешествий" капитан не вызвал даму к себе и не сказал слова, которые перевернули ее мир. В последние дни перед этим разговором капитан стал странно себя вести. Он подолгу смотрел на нее, когда она проходила мимо, иногда подзывал к себе и задавал странные вопросы, как бы проявляя знаки внимания. Она отвечала коротко, стараясь не смотреть ему в глаза. Но она чувствовала, что что-то назревает. И вот, однажды вечером, он вызвал ее к себе:
– Я все думал, кого ты мне напоминаешь. Присаживайся.
– Как любезно, Капитан Веспер. – с иронией выговорила та, не сопротивляясь и садясь на стул, да смотря на морфита потускневшими голубыми глазами. Такими же, как у него.
– ...Давненько, ну лет эдак... Не знаю, тридцать назад... Когда я еще был не самым смышленым парнем...– Стучит пальцем по столу, подпирая щеку рукой. – Мне нравилась одна девочка. Но знаешь, ей не суждено было выйти замуж. Ни за меня. Ни за кого. И нет, не потому что у меня кровь помешана с орками где-то в родословной, или...
– Зачем ты мне все это рассказываешь? Избавь меня от своей болтовни. У меня еще много работы.
– Она была монашкой в одном монастыре.
Внезапные слова заставили глаз дрогнуть, дыхание на мгновение сбиться, а сердце, кольнуть. Девушка сделала вдох, кажется, хотела что-то сказать, но следом он продолжил:
– Тебе доводилось быть в Брегдефе?
Вопрос прозвучал басом, как осуждение, словно он все знал. Как то, от чего невозможно отвертеться, будто ее застали врасплох. Несколько мгновений каюту капитана наполнял только скрип корабля и звуки всплесков волн.
– Нет. – кратко ответила та, подняв глаза ему в глаза, чтобы ложь не распознали. Капитан не должен знать.
– Жаль. Плодородная земля. Вино там... Будь здоров. Хотя, признаться, краю я этому отплатил весьма интересной монетой. Эта монашка, что мне нравилась. Никак не хотела принимать мое предложение... Пришлось... Настоять. Не знаю, наверное, ей так понравилось, что она решила никому не рассказывать, раз святой Флоренд лично не спустился ко мне, чтобы меня покарать. Хе-хе. Ну да ладно. Иди работай. Видать, обознался.
Та кивнула, глубоко вздохнув и пошла прочь с каюты, ничего не сказав. Однако внутри у нее все горело: вот он, этот ублюдок, который дал ей жизнь и тут же ее сломал. Это он, вне всяких сомнений. Значит, теперь ее жизнь приобретает новые краски, и теперь она вкушает вдох чего-то нового. Впервые так ярко, не так как это было раньше. Когда горит душа и решительность разрушить все, превыше всего мира. Тогда она придумала вполне простой выход, подорвать контрабандные бочки. Да, это очень рисково, но на тот момент, это был единственный шанс спастись. Она не вынесла бы и секунды больше рядом с этим морфитом, теперь, узнав всю правду. Наравне с гневом душу пожирало замешательство. Она уже была отмечена смертью и вскоре должна умереть, так чего же терять? Пора забрать ублюдка с собой. Лучше умереть на ногах, чем жить на коленях. В этот же вечер, когда корабль проплывал мимо города, она чиркнула огнивом по небольшому фитилю, который сама же и установила. А затем, быстрым шагом, ретировалась к борту, пока ее, у самого края, не схватил один из матросов, спросив, куда она так торопится? И тогда фитиль догорел. В мгновение ока бочка с алхимическим огнем разорвалась, перекинувшись на другие бочки и следом, в мгновение ока, охватив корабль языками пламени. Матроса расплавило заживо, Александрии же впервые повезло чуть больше, она получила многочисленные ожоги, в том числе от расплавленной плоти матроса, ей обожгло глаз, участок груди, живот и руки с ногами, после чего она улетела в воду. Лишь полностью погрузившись в нее, едкий огонь потух. Вездесущий туман в свете алого заката окропило зарево. Небольшой корабль был охвачен пламенем и сгорел, как спичка. Подле тонущих обломков и обугленных тел догорал и огонь прямо на водной глади.
Ее нашли на берегу местные крестьяне. Она была изуродована до неузнаваемости. Лекарь, который ее выхаживал, был шокирован: она выжила, по сути, по счастливому стечению обстоятельств. Ожоги зажили, но оставили уродливые рубцы, на лице, на шее, на руках, везде, куда добрался огонь. Теперь девушка восприняла это как кару за грехи, словно родилась вновь, искупив тем самым жизненную цель. Лежа на кровати, она поймала себя на мысли, что теперь она и ее "папаша" квиты и нет ничего, что теперь связывает ее с предыдущей жизнью. Кроме... Шрамов. Теперь шрамы, это ее клеймо о том, что она переродилась. И их надобно смыть с себя, чтобы полностью очиститься. Этот взрыв ва-банк был чем-то вроде своеобразной молитвы с вопросом только об одном: "Рождена ли я, чтобы замолить свой грех и умереть?" и, видимо, ей дали ответ.
Она хранила складень с изображением Древа, который носила с собой все эти годы. Когда она смотрела на него, она не чувствовала ни благоговения, ни раскаяния. Дама держала его не как символ надежды, а как напоминание о том, что она более не та, кем была. Очевидно, взорвавшийся корабль поднял суматоху - а она была единственной, кто вообще выжила. Ей ничего не помешало выставить себя жертвой, из-за чего ситуация со стражей достаточно быстро прояснилась. Слух о "девушке со шрамами", которая выжила после взрыва, разнесся по Цнарду. Про нее начали говорить всякое, мол, она проклятая и прокаженная, мол продала душу или просто бывалая морячка с ныне испорченной красотой. Не то что бы она собиралась раскрывать свою натуру. Все, что у неё осталось - рваная ткань с капюшоном, ныне ставшая для неё одеждой. И все же, остались ещё незаконченные дела. Например, такие как сам Сектор Галаманка, который, конечно, потерял торговых партнеров, но все ещё продолжил делать свое дело. И теперь пора закончить это дело на корню. Она не стала прятаться. Напротив, она сама прыгнула к нему в пасть, использовав "элемент неожиданности".
Город встретил её привычным шумом и вонью, но она уже не была той испуганной девочкой, что когда-то брела по его улицам, готовая умереть. Александрия шла уверенно, хотя каждый шаг отзывался болью в обожжённых ногах. Она знала, куда идёт - в старый дом на окраине, где когда-то служила руками для алхимика. Раз разбойники таскали товар до последнего - значит он ещё жив. Дом Сектора Галаманки выглядел так же, как прежде: такой же обшарпанный, с покосившейся дверью и запахами трав и пыли. Не торопясь, без лишней суеты, та постучала, и через несколько мгновений услышала шаркающие шаги и скрип колёс. Дверь приоткрылась, и она увидела его - ещё более старого, сгорбленного, по-прежнему прикованного к своему креслу на колёсах. Он был худым и изможденным, словно время не пощадило его, но в его глазах, помутневших от времени, мелькнуло узнавание.
– Ты... Ты жива...? Я думал тебя уже расчленили и выкинули.
– Как видите, – ответила она спокойно. – А вот ваш корабль – нет. И ваши партнёры, надо полагать, уже ищут виноватых.
Дама открыла дверь движением руки против воли немощного алхимика, зайдя к нему в дом и затворив дверь. Не то что бы она даже обращала на него внимание, скорее осматривалась, пытаясь понять, куда он спрятал скопленные с продажи наркотиков деньги. Александрия, как у себя дома, прошла вперед неторопливым шагом, подступившись к его столу, на котором лежали его записи, и провела пальцем по пожелтевшим страницам.
– Я знаю, что вы не были моим другом, Сектор. И на деле, наше "знакомство"... Было не столь приятным. Но у вас по крайней мере ниже пояса стрелка вниз упала и вам не пришлось заставлять меня драться за собственную целостность и выживание. Да, вы использовали меня, как использовали других. Но знаете, я пришла не мстить. Я пришла забрать то, что должно принадлежать мне.
Она взяла его блокноты с рецептами и несколько маленьких мешочков с редкими ингредиентами, которые она знала, что он прятал в тайнике под столом. Он не смел протестовать.
– С-бестия...Что ты делаешь?! - воскликнул тот.
– Заткнись и не вопи, старик. Сиди и терпи. Если для тебя ничего не значит, что я обращаюсь к тебе на "вы", значит я объясню тебе достаточно доходчиво. – Она развернулась, поставив ботинок тому на живот и смотря сверху-вниз. – Я даю тебе шанс. Ты забудешь, что я здесь была. Не скажешь никому, что я здесь жила и работала на тебя. И тогда, возможно, я не вернусь, чтобы забрать остальное.
Сектор сидел неподвижно, его руки дрожали, но он не произнёс ни слова. Он знал, что она не блефует - видел это в её голубых, потускневших глазах - холодную решимость, которому нечего терять. Александрия сунула добычу в старую сумку, которую нашла в углу, и направилась к месту, где тот хранил деньги. К чулану под лестницей, который та открыла и забрала пару увесистых мешков и направилась к выходу.
– И ещё, Сектор, – остановилась она у двери, не оборачиваясь. – Если я узнаю, что кто-то ищет меня через вас, я вернусь. И тогда мы поговорим по-другому. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. – На мгновение, дама вернулась обратно на "вы", чтобы придать большей серьезности своему тону и закрепить момент, что те друг друга поняли.
Она направилась в последнюю точку, с которой всё началось - обратно в таверну, где всё ещё работала Милена Бросс. Девушкамснова было о чем поговорить, и болтали те всю ночь, утопая в вине и роме, словно в последний раз. Милена слушала её историю, качая головой и иногда присвистывая, но ни разу не перебила. Когда их диалог подходил к концу, трактирщица рассказала ей о Пределе. Что раз уж она и правда хочет начать всё сначала – ей нужно отправиться туда, особенно, раз уж теперь есть монеты за душой. Флорес – земля обетованная, искать здесь нечего, тут всё понятно, как два пальца. Если Александрия и в самом деле хочет увидеть мир и прощупать его на себе – то почти наверняка лучше всего делать это там. Глубоко вздохнув, Александрия серьезно задумалась над этим предложением. Жизнь с наполовину исписанного листа, не так ли? Хотя, быть может, найдется чудо, которое поможет ей избавиться от шрамов и наконец стать такой же, как все.
Простившись по утру, девушки крепко обнялись и более никогда не виделись. Милена, словно чувствуя, что это прощание навсегда, сунула ей в руку медальон с латунным глазом, сняв тот с себя и шепнула: "Не теряйся!. А если потеряешься – вспомни, что где-то есть таверна, где тебя ждут с выпивкой". И здесь же, Александрия улыбнулась – искренне, впервые за долгие годы.
Теперь путь её лежал к крупным портовым градам, откуда корабли могли идти до Предела. По пути она купила себе одежду, некоторые припасы и пару книг по основам алхимии, дабы залатать дыры в своих знаниях. Наверное, сознательно она пришла к этому выбору только сейчас, когда ад её прошлого закончился – ей нравилось познавать мир. Она чувствовала, как в ней просыпается любопытство, которое когда-то давно, в монастырской библиотеке, было её единственным светом.
Её путь в Заокеанье не отличался чем-то особенным. Корабль, на который она села, был старым и потрёпанным, но его капитан не задавал лишних вопросов. Она стояла на палубе, глядя, как берег Флореса медленно исчезает в тумане, и чувствовала, как с каждым вздохом её прошлое становится всё более далёким. Но она знала одно: она больше не будет просто ждать, пока кто-то решит её судьбу. Теперь она сама будет писать свою историю. Страх неизведанного, как цепкие щупальца, пытался сковать ее, но, как обычно бывает, живое любопытство перевешивало. Ее жизнь, по сути, началась лишь в тот момент, когда она ступила на причал неизвестного города. Но внутри нее все еще царил непроглядный мрак разбитости и сломленности. Будь что будет, шептала она себе, сжимая в кармане старый, потертый складень с изображением Древа, единственное напоминание о том, кем она была. В Заокеанье она надеется найти либо способ изменить свою внешность с помощью алхимии, либо смысл в жизни, который позволил бы ей простить себя.
"И теперь, вопрос: искупила ли я грех на этот раз?"
Ответа, как всегда, не было. И, возможно, никогда не будет.
"И вот он: Мир."
Имя: Александрия Веспер
ООС ник: Будет позже
Раса персонажа: Морфит
Возраст: молода по морфитским меркам, около пятидесяти лет.
Вера: Западное Флорендство
Внешний вид: Александрия - морфитка почти двух метров ростом, унаследовавшая этот рост от своего отца. Несмотря на крепкое телосложение, её лицо выглядит худым и местами истощённым. Волосы, как правило, не самые ухоженные. Вьются сами по себе, и потому она часто "линяет", оставляя волосы на одежде. Чёлку она обычно срезает неровно, а остальные волосы закрепляет сзади латунным ободом. Особенно примечательны её глаза - они тусклые, цвета глубокой морской волны. Эта тусклость связана с не самым лучшим зрением (примерно минус полтора диоптрии), из-за чего зрачки часто расширены. Главный и самый узнаваемый знак, почти визитная карточка - это шрамы: значительная часть кожи покрыта ожогами, в том числе и лицо, на котором красуется огромный ожог.
Характер:
В Александрии мешается раздор - минувшая религиозная покорность, вбитая в неё с детства под сводами монастыря, и холодный расчёт, приобретённый за годы гремучей смеси скитаний, рабства, повязанных с отчаянием. Девушка производит впечатление особы, которая редко улыбается, говорит в основном по делу, избегает лишних прикосновений и не терпит фамильярности. Нельзя требовать жалости к себе - так сказал мир, вонзая в неё клинок за клинком. И тем не менее, противиться этому она научилась: панцирь холодности, выкованный годами, служит лишь фильтром "свой-чужой". Несмотря на всё, моменты, где она начинает разговаривать и показывает себя полностью, так и вопит, что её жизнь идёт в ногу с харизмой - с её помощью девушка старается набивать себе авторитет, чтобы затем собрать вокруг себя единомышленников и идти к общему делу уже не одной. Она очень учтива в выборе собеседников — едва ли она сядет за один стол с тем, кто будет похож на ублюдков из её прошлого.
Сильные стороны:
Наверное, самой основной сильной стороной является адаптивность: она прошла через голод, предательства, насилие и физические травмы, и каждый раз находила способ двигаться дальше. Дно пробито? Не проблема. Ещё есть куда спускаться. Конечно, она не академический учёный, но быстро учится на практике. Александрия смогла освоить алхимию, работая "руками" Сектора и боевые навыки, пока дралась на корабле. Правило таково: везде можно извлечь пользу.
И тем не менее, В ней есть что-то, что заставляет людей либо помогать ей, либо бояться её. Мадам умеет производить впечатление, когда это нужно. Её рост и крепкое телосложение, закалённое годами тяжёлой работы, делают её сильным противником в бою один на один.
Слабые стороны:
Не игрок на романтику и не ЕРП-персонаж. Александрия не умеет строить близкие отношения. За всю жизнь, судьба так и не подвела её к сему моменту. Она отвергает романтические ухаживания, не понимает сюсюканий и держит всех на дистанции. Да, это защищает её, но и обрекает на, в общем-то, одиночество. Эта слабость может быть исправлена по ходу игры.
Кое-что, правда, без веских доказательств из головы не вырвать: она считает себя проклятой иненужной. Даже когда Александрия действует решительно, это часто продиктовано отчаянием (как, в общем-то и любое действие в её биографии), а не верой в свою правоту и будущее. Ибо она не отреклась от веры, сколько её исказила - верит, что сестры её прокляли, и это мешает ей найти внутренний покой. Вечная рана будет зиять похлеще травмированной плоти. Говоря о шрамах: для неё они - это не просто физический недостаток, а напоминание о её "грехе" и "перерождении". Она хочет от них избавиться, но в глубине души боится, что даже тогда внутри она останется той же "нечестивой" девочкой, даже перейдя этот порог.
Привычки:
Александрия привыкла к одиночеству и тишине, из-за чего, ей проще думать и работать по ночам, из-за чего в дневное время часто спит.
Так же, она привыкла оценивать людей и ситуации, прежде чем действовать - это выработалось годами выживания в опасной среде. И, наверное, чисто формальное - обязательно должно быть что-то на шее. Подвеска, высокий воротник или что-то облегающее - так спокойнее. В основном она постоянно носит подарочную подвеску Милены, которую прячет под одеждой.
Мечта:
Её мечта, на первый взгляд, проста как два пальца: избавиться от шрамов, чтобы стереть видимое доказательство её прошлого. Она хочет, чтобы мир перестал смотреть на неё, как на чудовище. Причем, сделать она должна это самостоятельно - только так та поймет, что действительно очистилась. Но на деле эта мечта куда глубже, чем кажется - она желает найти смысл в жизни. Нельзя же всю жизнь слоняться без дела и считать, что в жизни нет смысла. Прежде всего, этим шагом она хочет доказать себе, что действительно способна на что-то большее и сама является хозяйкой судьбы. Алхимия же в этом случае - инструмент для достижения контроля. Если она сможет изменить свою внешность, возможно, она сможет изменить и свою судьбу. В Заокеанье она ищет не просто место, а способ переписать свою историю заново.
Языки:
Морфитский - устный, письменный.
Флорский - устный, письменный.
Амани - устный, письменный.
Последнее редактирование:
