На прибрежной территории Остфара перед бескрайним морем, всегда было трудно уживаться. Многие из желающих лучшей жизни пускались в странствия, дабы отыскать пристанище в Каменладе, но находились и те, кто предпочитал оставаться в этих суровых землях. Северное государство Трелива постоянно нуждалось в тех, кто способен облегчить жизнь своим подданным — на море, на войне и в мирной обыденности. Инженеры стали теми, кто брал эту ношу на себя.
Эта история начинается на окраине города, в рыбацкой деревне, с небольшой инженерной лавки. Хозяина её звали Гаррет. Старый моряк, давно оставивший море, вёл дело много десятков лет: чинил снасти, правил лодочные кили, латал портовые лебёдки. Работы хватало — и от местных, и от владельца этих земель, лорда Коррина Гарднера, чей замок серой глыбой нависал над заливом.
Гаррет был немолод, пальцы всё хуже сжимали молот, а потому решил он взять подмастерье. Выбор пал на долговязого морфита по имени Бейл — тихого, но с цепким взглядом и вечно перепачканными маслом руками. Бейл оказался сметлив. Он не просто запоминал — он впитывал. Каждый удар зубила, каждый изгиб чертежа ложился в его память, как новая монета в копилку. Гаррет, глядя на него, иногда думал: "Из этого выйдет толк. Если, конечно, проживу достаточно, чтобы довести его до ума".
Но возраст и болезни оказались проворнее. С каждым месяцем старый моряк всё чаще оставался в кресле у печи, кутаясь в шерстяной плед, а Бейл сам встречал заказчиков, сам брал плату, сам чинил то, что другие умудрялись сломать.
В один из дней Гаррет не проснулся.
Бейл нашёл его утром — тихого, с лицом, обращённым к потолочной балке. Руки мастера впервые за долгие годы лежали неподвижно.
Решение пришло само. Бейл не стал кричать на всю деревню. Он просто запер дверь лавки на один день, а наутро отпер снова. И продолжил работать. Заказы шли своим чередом, и никто не спрашивал, куда подевался старик. До поры.
Слухи выползают даже из-под самых тяжёлых камней. Кто-то из заказчиков заглянул в окно и не увидел знакомой сутулой фигуры. Кто-то вспомнил, что Гаррета давно не видно на утренней молитве. И поползли слухи: "Старик помер. А этот.. Этот молчит. Какой хитрец".
Но хитрость обернулась репутацией. Люд быстро понял: парень дело своё знает. И когда молва добралась до замка Гарднер, лорд Коррин нахмурил седую бровь и велел привести молодого мастера на аудиенцию.
Бейл шёл через залитый солнцем двор и чувствовал, как каменные плиты давят на пятки. В зале пахло воском и старой кожей. Лорд Коррин сидел в кресле с высокой спинкой, положив руки на подлокотники — тяжёлые руки властителя, который привык брать своё.
— Гаррет был хорош, — сказал лорд без предисловий. — Ты, говорят, не хуже. Если так, лавка останется за тобой. Но работать будешь на меня.
Бейл молча кивнул.
— И ещё, — Коррин чуть прищурился. — Гаррет был простолюдином. А ты, парень, теперь будешь при деле. Чин получишь. Самый малый, но всё же. Ступай.
Так у рода Нокс появился первый титул. Крошечный, почти незаметный в иерархии Остфара, но первый.
Слава — штука обоюдоострая. Вместе с заказами и деньгами пришли взгляды. Кто-то косился с усмешкой: "Выскочка". Кто-то качал головой: "Долго не протянет". Но были и те, кто разглядел в новоиспечённом мастере не просто удачливого парня, а возможность.
На одном из приёмов в замке Гарднер — Бейла теперь звали и на такие мероприятия — к нему подошла морфитка в тёмно-зелёном платье, с высокой причёской и тонкими, точно вырезанными скулами. Держалась она прямо, смотрела в упор.
— Меня зовут Алисента, — произнесла она, чуть склонив голову. — Из рода Весперов.
Она говорила с ним недолго. Спросила о работе, о лавке, о планах. Бейл, непривыкший к такому вниманию от знатных особ, отвечал сбивчиво, но честно. Алисента слушала, и в уголках её губ таилась улыбка, которую Бейл не умел читать.
Встречи стали повторяться. Сначала — случайно. Потом — словно бы по заведённому порядку. Бейл не заметил, как привык к её голосу, к её запаху — сухих трав и чего-то едва уловимого, сладковатого.
Алисента не говорила ему, что отец её уже год ищет способ породниться с кем-то из мелких лордов, чтобы укрепить положение рода. Не говорила, что братья её поглядывают на неё с укором, мол, старая дева скоро станешь, если не выберешь кого-то. Не говорила, что в Бейле она увидела не просто мужчину, а билет — в будущее, где её имя зазвучит громче.
Она просто улыбалась и ждала.
А затем в её чреве завязалась новая жизнь.
Фейн появилась на свет в грозу, когда небо над заливом полосовали молнии, а дождь хлестал по крышам так, что водостоки не справлялись. В доме Ноксов пахло кровью, мокрой шерстью и воском от оплывших свечей. Бейл принял дочь из рук повитухи и впервые в жизни забыл, как дышать. Маленькая, тёплая, сморщенная — и такая живая, что у него перехватило горло. Он стоял у окна, прижимая свёрток к груди, и смотрел, как потоки воды смывают грязь с улочек. Ему казалось, что вместе с ней смывается всё старое, всё тяжёлое, что было до. Алисента, обессиленная, мокрая от пота, смотрела на них со стороны. Грудь её тяжело вздымалась, но взгляд — цепкий, ясный — уже оценивал, уже прикидывал. Она видела не просто ребёнка. Она видела будущее, которое можно выстроить.
Годы текли, как смола по коре. Фейн росла, и вместе с ней росли стены, в которых ей предстояло жить. Репетиторы — математика, письмо, изучение языка. Сухие цифры, скучные правила. Фейн ненавидела часы, проведённые за партой. Ей хотелось наружу, к отцу, в мастерскую, где пахло железом и маслом, где можно было трогать, крутить, ломать и стараться чинить.
Видя стремление дочери к ремеслу, Бейл решил закрепить эту искру в её глазах — чтобы когда-нибудь она разгорелась в настоящее пламя. Он подкреплял её интерес новыми игрушками, которые мастерил сам. Объяснял принцип их работы, приоткрывая завесу тайны над своими изобретениями. Это положило начало тому, что Фейн стала его тенью. Стала подмастерьем — как когда-то сам Бейл был подмастерьем у Гаррета.
Всё начиналось с простого: она подавала инструменты по команде, держала детали, пока отец подгонял их друг к другу. А потом и сама начала строгать, пилить, сверлить — поначалу неуклюже, но с каждым днём всё увереннее. Бейл наблюдал за ней молча, но в глазах его светилась гордость.
Алисента же молчала иначе. Она стояла в дверях мастерской, скрестив руки на груди, и смотрела, как дочь возится с железками, пачкая платье. Смотрела — и видела, как рушатся её планы. Каждый вечер, глядя на Фейн, перепачканную маслом, с мозолями на ладонях, она чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Не на дочь — на себя. На свой просчёт. Она ведь всё рассчитала верно: Бейл должен был стать лестницей, а Фейн — мостом к чему-то большему. Но дочь упрямо сворачивала не туда.
Первые споры возникали внезапно, как искры из погасшего было костра. Алисента заводила разговор за ужином, Бейл отмалчивался или ронял короткие фразы, от которых у неё сводило скулы. Она говорила о будущем дочери, о том, что та должна уметь держать себя в обществе, носить платья, а не фартук, пахнуть духами, а не гарью. Бейл слушал, ковыряя хлеб, и молчал. А потом вдруг поднимал глаза, и в них читалось то, от чего Алисента вздрагивала: спокойная, незыблемая уверенность, что он прав.
Однако компромисс всё же нашёлся, но он не устраивал никого. Фейн трижды в неделю ходила к наставнику по этикету и танцам. Училась кланяться, улыбаться, вести светские беседы. А в остальное время пропадала в мастерской, и Алисента, глядя на это, чувствовала, как тонкая нить её планов истончается с каждым днём.
Дела шли в гору. Заказов становилось всё больше, имя Нокс перестало вызывать усмешки — теперь его произносили с уважением, пусть и сдержанным. Бейл ловил себя на том, что впервые в жизни ему не приходится доказывать, что он чего-то стоит. Люд сам приходил в лавку, сам просил, сам платил — и платил хорошо.
Это пьянило сильнее любого вина.
Он любил свою мастерскую. Любил запах стружки, тяжесть молотка в руке, тот миг, когда груда железа и дерева превращалась в работающий механизм. С каждым новым заказом, с каждой удачной работой его мечта становилась всё ближе. Он больше не был мальчишкой, которого выгнал отец. Он был Бейлом Ноксом — инженером, чьё имя начинали узнавать.
А потом пришли приглашения.
Балы, приёмы, церемонии — всё это было частью новой жизни. Бейл надевал камзол, который Алисента выбирала для него с придирчивостью скульптора, и отправлялся в чуждый мир гладких лиц и притворных улыбок. Там он чувствовал себя неуклюжим, чужим — топором среди тонких стамесок. Но он терпел. Ради дела. Ради имени. Ради Фейн.
На одном из таких приёмов ему протянули трубку.
— Попробуй, — сказал кто-то из мелких лордов, имени которого Бейл не запомнил. — Лучшее средство забыть, что ты здесь лишний.
Бейл замялся. Но вокруг смотрели, и отказаться значило снова стать тем самым "выскочкой". Он сделал затяжку.
Дым оказался лёгким, почти невесомым. Он заполнил грудь теплом, которое растеклось по телу, расслабляя зажатые мышцы, разглаживая морщины на лбу. Впервые за весь вечер Бейл перестал думать о том, куда деть руки и правильно ли держит спину. Ему стало... Спокойно.
— Что это? — спросил он, возвращая трубку.
— Скума, — усмехнулся лорд. — Хорошая вещь. Только знай меру.
Бейл кивнул и забыл. До следующего приёма.
Там он искал эту трубку уже сам. Потом — снова. И снова. Сначала только по праздникам. Потом — просто так, когда выдавался тяжёлый день. Потом — когда день был обычным.
Он не замечал, как тонкая нить превращается в верёвку, а верёвка — в цепь.
Алисента заметила не сразу. Сначала она списывала усталость мужа на работу — заказов и правда стало много. Мешки под глазами? Ну так он мало спит. Рассеянный взгляд? Задумался о механизмах. Дрожь в пальцах? Переработал.
Но когда он начал пропадать по ночам, когда возвращался под утро с мутными глазами и запахом дыма, который не выветривался даже после бани, — она поняла.
— Ты снова? — спросила она однажды, встретив его на пороге.
Он отвёл взгляд. Промолчал.
Скандалы стали привычными. Она кричала — он обещал. Она верила — он срывался. Круг замыкался, и с каждым витком Бейл уходил всё глубже.
Фейн видела это первой. Она всегда была чуткой к отцу — может, потому что проводила с ним больше времени, чем мать. Она замечала, как изменился его взгляд. Раньше в нём горел огонь — живой, тёплый, тот самый, что зажигал в ней любовь к ремеслу. Теперь огонь тлел, и всё чаще Бейл смотрел сквозь неё, будто она была просто частью мастерской, ещё одним станком, ещё одной полкой с инструментами.
Сначала Фейн старалась не обращать внимания. Она помогала отцу, как раньше, надеясь, что работа вернёт его в чувство. Сама встречала клиентов, сама принимала заказы, сама следила, чтобы лавка работала. По ночам, когда Бейл не возвращался, она сидела при свете масляной лампы и доделывала то, что он не успел.
С годами её обязанностей становилось всё больше. Фейн уже не просто подавала инструменты — она чинила снасти, правила лодочные кили, латала механизмы, с которыми раньше работал только отец. Иногда, глядя на свои руки — вечно в масле, с мозолями на ладонях, — она вспоминала, как мать говорила, что они должны пахнуть духами.
Теперь эти руки пахли железом. И Фейн это нравилось.
Но ссоры в доме становились всё громче. Бейл приходил пьяным не только после скума — теперь к дыму добавилось вино. Алисента встречала его криком, Фейн запиралась в своей комнате и затыкала уши подушкой. А утром всё повторялось: отец клялся, мать делала вид, что верит, и жизнь текла дальше.
Пока однажды Фейн не сорвалась.
Он пришёл под утро. Она ждала его в мастерской, доделывая заказ, который обещали сдать ещё вчера. Когда дверь скрипнула и Бейл ввалился внутрь, шатаясь и цепляясь за косяки, Фейн отложила рубанок и поднялась.
Он рухнул на лавку, уронил голову на руки. Плечи его дрожали.
— Пап, — Фейн присела рядом. Голос её дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. — Посмотри на меня.
Он поднял глаза. Красные, опухшие, с лопнувшими сосудами — когда-то в этих глазах горел огонь.
— Остановись, — сказала Фейн. — Ты себя убиваешь. Ты перестал быть собой. Ты даже не смотришь на чертежи, не трогаешь инструменты. Я одна тащу лавку, а ты... Ты просто исчезаешь.
Бейл молчал. А потом тихо, едва слышно, выдохнул:
— Я не могу.
— Что значит — не можешь?
— Я пытался. — Он сжал виски ладонями. — Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, мне не страшно? Я всё вижу. Вижу, как ты смотришь на меня. Как мать кричит. Как лавка держится только на тебе. Но я не могу. Эта дрянь... Она сильнее.
— Тогда борись, — Фейн сжала его руку. — Пап, ты сильный. Ты всё сможешь. Только пообещай мне. Пообещай, что остановишься.
Бейл долго молчал. Дрожь в его руках наконец унялась, а потом поднял на неё глаза — и в них снова мелькнуло что-то живое.
— Клянусь, — сказал он. — Клянусь, дочка.
Две недели он держался.
Это были лучшие дни за последние годы. Бейл просыпался рано, сам приходил в мастерскую, работал. Иногда даже шутил, и Фейн ловила себя на том, что улыбается — впервые за долгое время. Алисента тоже молчала, но в её взгляде появилось что-то похожее на надежду.
Фейн начала верить. Действительно верить, что отец справился, что всё будет хорошо, что та старая, добрая жизнь вернётся.
А потом он снова пришёл пьяный.
Она поняла это ещё до того, как он переступил порог. По шагам. По тяжёлым, неровным шагам, от которых сжималось сердце.
Бейл вошёл в мастерскую, шатаясь, и сел прямо на пол, прислонившись спиной к верстаку. Глаза его были мутными, руки дрожали. Но в них не было пустоты — там было что-то другое. Что-то, от чего у Фейн похолодело внутри.
— Я должен сказать, — выдохнул он. — Ты должна знать.
— Что? — голос Фейн сел.
— У меня есть сын. — Он поднял на неё глаза. — От шлюхи из порта. Я сам узнал только вчера. Его зовут Зан.
Тишина в доме Ноксов стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом.
Фейн смотрела на отца и не могла пошевелиться. В груди что-то оборвалось. Не только клятва — вера. Всё, во что она верила все эти годы.
Алисента стояла в дверях. Лицо её было белым, как мел.
— Ты... — начала она, но голос сорвался.
Она не кричала. Она просто подошла к мужу, схватила его за ворот и поволокла к двери. Бейл не сопротивлялся.
— Не возвращайся, — сказала Алисента и вышвырнула его башмаки следом. — Чтобы духу твоего здесь не было.
Дверь захлопнулась.
Фейн слышала, как затихают шаги отца. Она стояла посреди мастерской и не могла пошевелиться. Потом медленно подошла к верстаку, взяла рубанок и принялась строгать доску.
Снова и снова. Стружка ложилась к ногам, пахло деревом. Ни о чём не думать. Только строгать.
Бейл не вернулся ни на следующий день, ни через день. Фейн работала. Она строгала доски, чинила механизмы, принимала заказы — и старалась не думать. Мысли были опасны. Мысли могли раздавить.
Алисента ходила по дому молчаливой тенью. Они почти не разговаривали. Каждая была сама по себе.
На третье утро в дверь постучали.
Алисента открыла. На пороге стояли двое — стражи лорда Гарднера, в знакомых серых плащах.
— Ваш муж, госпожа, — сказал один, глядя куда-то мимо неё. — Нашли в переулке у порта. Зарезан. Тело в замке, можете забрать для похорон.
Алисента лишь кивнула. Закрыла дверь. Прислонилась к косяку и стояла так долго-долго, глядя в одну точку.
Лишь только затем пошла будить Фейн.
Похороны были тихими. Даже слишком. Пришли лишь те, кому было неловко не прийти — пара соседей, пара заказчиков, которые давно работали с лавкой. Аристократов не было. Друзей не было. Бейл Нокс ушёл так же, как жил в последние годы — почти никем.
Фейн стояла у могилы и смотрела, как комья земли падают на крышку гроба. Рядом мать молчала, сжав губы в тонкую нитку. Ни слёз, ни вздохов — только этот сжатый рот, в котором читалось всё, что она не говорила вслух.
Когда же они обе вернулись домой, то Алисента заговорила первой. И голос её был спокоен — слишком спокоен.
— Ты выйдешь замуж. Я нашла семью — достойную, с положением. Будешь хорошей женой, родишь наследников.
Фейн смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Медленно, тяжело, будто огромный камень.
— Что? — переспросила она.
— Ты слышала. Хватит с нас этой инженерной грязи. Твой отец доказал, чего стоят его мечты. Теперь ты будешь жить по-настоящему.
И в этот момент к Фейн пришло осознание.
Все эти годы. Все эти улыбки. Все эти взгляды, которые она не сумела прочесть. Это не было любовью. Никогда ей не было. Мать не любила отца — она лишь использовала его. Использовала, дабы подняться. Дабы получить титул, имя, связи. А когда он сломался — просто вышвырнула, как сломанный инструмент.
— Ты никогда его не любила, — сказала Фейн тихо.
— Я любила то, что могло дать нам будущее, — Алисента не отвела взгляда. В глазах её не было ни стыда, ни сожаления. Только холодный, расчётливый свет.
— Ты любила только свой род.
— Свой род — это твой род. Ты Нокс. Или ты забыла?
— Я ничего не забыла. — Фейн покачала головой. — Я помню, как он учил меня держать рубанок. Как показывал чертежи. Как смотрел на меня, когда я сделала первую деталь. А ты... Ты смотрела только на его титул.
Алисента промолчала.
— У тебя больше нет рода, — сказала Фейн. — И меня тоже нет.
Она поднялась в свою комнату. Собрала вещи за час — немного, только самое нужное. Инструменты отца. Несколько платьев. Рубанок, который он подарил ей, когда она впервые смогла сама обработать доску.
Когда она вышла за порог, обернулась. Алисента стояла у окна и смотрела на улицу. Не на неё, а на свой провал.
Фейн пошла в сторону порта. В голове было пусто. Впереди был только холодный ветер с моря и имя, которое она ни разу не произносила вслух:
Зан.
Это пьянило сильнее любого вина.
Он любил свою мастерскую. Любил запах стружки, тяжесть молотка в руке, тот миг, когда груда железа и дерева превращалась в работающий механизм. С каждым новым заказом, с каждой удачной работой его мечта становилась всё ближе. Он больше не был мальчишкой, которого выгнал отец. Он был Бейлом Ноксом — инженером, чьё имя начинали узнавать.
А потом пришли приглашения.
Балы, приёмы, церемонии — всё это было частью новой жизни. Бейл надевал камзол, который Алисента выбирала для него с придирчивостью скульптора, и отправлялся в чуждый мир гладких лиц и притворных улыбок. Там он чувствовал себя неуклюжим, чужим — топором среди тонких стамесок. Но он терпел. Ради дела. Ради имени. Ради Фейн.
На одном из таких приёмов ему протянули трубку.
— Попробуй, — сказал кто-то из мелких лордов, имени которого Бейл не запомнил. — Лучшее средство забыть, что ты здесь лишний.
Бейл замялся. Но вокруг смотрели, и отказаться значило снова стать тем самым "выскочкой". Он сделал затяжку.
Дым оказался лёгким, почти невесомым. Он заполнил грудь теплом, которое растеклось по телу, расслабляя зажатые мышцы, разглаживая морщины на лбу. Впервые за весь вечер Бейл перестал думать о том, куда деть руки и правильно ли держит спину. Ему стало... Спокойно.
— Что это? — спросил он, возвращая трубку.
— Скума, — усмехнулся лорд. — Хорошая вещь. Только знай меру.
Бейл кивнул и забыл. До следующего приёма.
Там он искал эту трубку уже сам. Потом — снова. И снова. Сначала только по праздникам. Потом — просто так, когда выдавался тяжёлый день. Потом — когда день был обычным.
Он не замечал, как тонкая нить превращается в верёвку, а верёвка — в цепь.
Алисента заметила не сразу. Сначала она списывала усталость мужа на работу — заказов и правда стало много. Мешки под глазами? Ну так он мало спит. Рассеянный взгляд? Задумался о механизмах. Дрожь в пальцах? Переработал.
Но когда он начал пропадать по ночам, когда возвращался под утро с мутными глазами и запахом дыма, который не выветривался даже после бани, — она поняла.
— Ты снова? — спросила она однажды, встретив его на пороге.
Он отвёл взгляд. Промолчал.
Скандалы стали привычными. Она кричала — он обещал. Она верила — он срывался. Круг замыкался, и с каждым витком Бейл уходил всё глубже.
Фейн видела это первой. Она всегда была чуткой к отцу — может, потому что проводила с ним больше времени, чем мать. Она замечала, как изменился его взгляд. Раньше в нём горел огонь — живой, тёплый, тот самый, что зажигал в ней любовь к ремеслу. Теперь огонь тлел, и всё чаще Бейл смотрел сквозь неё, будто она была просто частью мастерской, ещё одним станком, ещё одной полкой с инструментами.
Сначала Фейн старалась не обращать внимания. Она помогала отцу, как раньше, надеясь, что работа вернёт его в чувство. Сама встречала клиентов, сама принимала заказы, сама следила, чтобы лавка работала. По ночам, когда Бейл не возвращался, она сидела при свете масляной лампы и доделывала то, что он не успел.
С годами её обязанностей становилось всё больше. Фейн уже не просто подавала инструменты — она чинила снасти, правила лодочные кили, латала механизмы, с которыми раньше работал только отец. Иногда, глядя на свои руки — вечно в масле, с мозолями на ладонях, — она вспоминала, как мать говорила, что они должны пахнуть духами.
Теперь эти руки пахли железом. И Фейн это нравилось.
Но ссоры в доме становились всё громче. Бейл приходил пьяным не только после скума — теперь к дыму добавилось вино. Алисента встречала его криком, Фейн запиралась в своей комнате и затыкала уши подушкой. А утром всё повторялось: отец клялся, мать делала вид, что верит, и жизнь текла дальше.
Пока однажды Фейн не сорвалась.
Он пришёл под утро. Она ждала его в мастерской, доделывая заказ, который обещали сдать ещё вчера. Когда дверь скрипнула и Бейл ввалился внутрь, шатаясь и цепляясь за косяки, Фейн отложила рубанок и поднялась.
Он рухнул на лавку, уронил голову на руки. Плечи его дрожали.
— Пап, — Фейн присела рядом. Голос её дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. — Посмотри на меня.
Он поднял глаза. Красные, опухшие, с лопнувшими сосудами — когда-то в этих глазах горел огонь.
— Остановись, — сказала Фейн. — Ты себя убиваешь. Ты перестал быть собой. Ты даже не смотришь на чертежи, не трогаешь инструменты. Я одна тащу лавку, а ты... Ты просто исчезаешь.
Бейл молчал. А потом тихо, едва слышно, выдохнул:
— Я не могу.
— Что значит — не можешь?
— Я пытался. — Он сжал виски ладонями. — Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, мне не страшно? Я всё вижу. Вижу, как ты смотришь на меня. Как мать кричит. Как лавка держится только на тебе. Но я не могу. Эта дрянь... Она сильнее.
— Тогда борись, — Фейн сжала его руку. — Пап, ты сильный. Ты всё сможешь. Только пообещай мне. Пообещай, что остановишься.
Бейл долго молчал. Дрожь в его руках наконец унялась, а потом поднял на неё глаза — и в них снова мелькнуло что-то живое.
— Клянусь, — сказал он. — Клянусь, дочка.
Две недели он держался.
Это были лучшие дни за последние годы. Бейл просыпался рано, сам приходил в мастерскую, работал. Иногда даже шутил, и Фейн ловила себя на том, что улыбается — впервые за долгое время. Алисента тоже молчала, но в её взгляде появилось что-то похожее на надежду.
Фейн начала верить. Действительно верить, что отец справился, что всё будет хорошо, что та старая, добрая жизнь вернётся.
А потом он снова пришёл пьяный.
Она поняла это ещё до того, как он переступил порог. По шагам. По тяжёлым, неровным шагам, от которых сжималось сердце.
Бейл вошёл в мастерскую, шатаясь, и сел прямо на пол, прислонившись спиной к верстаку. Глаза его были мутными, руки дрожали. Но в них не было пустоты — там было что-то другое. Что-то, от чего у Фейн похолодело внутри.
— Я должен сказать, — выдохнул он. — Ты должна знать.
— Что? — голос Фейн сел.
— У меня есть сын. — Он поднял на неё глаза. — От шлюхи из порта. Я сам узнал только вчера. Его зовут Зан.
Тишина в доме Ноксов стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом.
Фейн смотрела на отца и не могла пошевелиться. В груди что-то оборвалось. Не только клятва — вера. Всё, во что она верила все эти годы.
Алисента стояла в дверях. Лицо её было белым, как мел.
— Ты... — начала она, но голос сорвался.
Она не кричала. Она просто подошла к мужу, схватила его за ворот и поволокла к двери. Бейл не сопротивлялся.
— Не возвращайся, — сказала Алисента и вышвырнула его башмаки следом. — Чтобы духу твоего здесь не было.
Дверь захлопнулась.
Фейн слышала, как затихают шаги отца. Она стояла посреди мастерской и не могла пошевелиться. Потом медленно подошла к верстаку, взяла рубанок и принялась строгать доску.
Снова и снова. Стружка ложилась к ногам, пахло деревом. Ни о чём не думать. Только строгать.
Бейл не вернулся ни на следующий день, ни через день. Фейн работала. Она строгала доски, чинила механизмы, принимала заказы — и старалась не думать. Мысли были опасны. Мысли могли раздавить.
Алисента ходила по дому молчаливой тенью. Они почти не разговаривали. Каждая была сама по себе.
На третье утро в дверь постучали.
Алисента открыла. На пороге стояли двое — стражи лорда Гарднера, в знакомых серых плащах.
— Ваш муж, госпожа, — сказал один, глядя куда-то мимо неё. — Нашли в переулке у порта. Зарезан. Тело в замке, можете забрать для похорон.
Алисента лишь кивнула. Закрыла дверь. Прислонилась к косяку и стояла так долго-долго, глядя в одну точку.
Лишь только затем пошла будить Фейн.
Похороны были тихими. Даже слишком. Пришли лишь те, кому было неловко не прийти — пара соседей, пара заказчиков, которые давно работали с лавкой. Аристократов не было. Друзей не было. Бейл Нокс ушёл так же, как жил в последние годы — почти никем.
Фейн стояла у могилы и смотрела, как комья земли падают на крышку гроба. Рядом мать молчала, сжав губы в тонкую нитку. Ни слёз, ни вздохов — только этот сжатый рот, в котором читалось всё, что она не говорила вслух.
Когда же они обе вернулись домой, то Алисента заговорила первой. И голос её был спокоен — слишком спокоен.
— Ты выйдешь замуж. Я нашла семью — достойную, с положением. Будешь хорошей женой, родишь наследников.
Фейн смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Медленно, тяжело, будто огромный камень.
— Что? — переспросила она.
— Ты слышала. Хватит с нас этой инженерной грязи. Твой отец доказал, чего стоят его мечты. Теперь ты будешь жить по-настоящему.
И в этот момент к Фейн пришло осознание.
Все эти годы. Все эти улыбки. Все эти взгляды, которые она не сумела прочесть. Это не было любовью. Никогда ей не было. Мать не любила отца — она лишь использовала его. Использовала, дабы подняться. Дабы получить титул, имя, связи. А когда он сломался — просто вышвырнула, как сломанный инструмент.
— Ты никогда его не любила, — сказала Фейн тихо.
— Я любила то, что могло дать нам будущее, — Алисента не отвела взгляда. В глазах её не было ни стыда, ни сожаления. Только холодный, расчётливый свет.
— Ты любила только свой род.
— Свой род — это твой род. Ты Нокс. Или ты забыла?
— Я ничего не забыла. — Фейн покачала головой. — Я помню, как он учил меня держать рубанок. Как показывал чертежи. Как смотрел на меня, когда я сделала первую деталь. А ты... Ты смотрела только на его титул.
Алисента промолчала.
— У тебя больше нет рода, — сказала Фейн. — И меня тоже нет.
Она поднялась в свою комнату. Собрала вещи за час — немного, только самое нужное. Инструменты отца. Несколько платьев. Рубанок, который он подарил ей, когда она впервые смогла сама обработать доску.
Когда она вышла за порог, обернулась. Алисента стояла у окна и смотрела на улицу. Не на неё, а на свой провал.
Фейн пошла в сторону порта. В голове было пусто. Впереди был только холодный ветер с моря и имя, которое она ни разу не произносила вслух:
Зан.
Порт встретил Фейн сыростью, криками чаек и запахом тухлой рыбы, который здесь, казалось, будто въелся в каждый камень, доски или же щель. Она стояла на причале, сжимая в кармане отцовский рубанок, и смотрела на лабиринт узких улочек, уходящих вглубь.
Где-то там был он. Зан. Брат, о котором она узнала лишь из пьяного отцовского признания. Незнакомец, которого она никогда не видела, но который носил ту же кровь.
Поиски заняли три дня.
Фейн расспрашивала портовых рабочих, трактирщиков, торговок рыбой — всех, кто соглашался говорить. Одни отворачивались, едва услышав имя. Другим она платила медяками, которые чудом остались после побега из дома. На третий день один старый моряк, глядя на неё с прищуром, сказал:
— Есть тут один. Молодой, шустрый. По ночам работает. Если хочешь к нему — иди в таверну "Мокрый краб" после заката и жди. Только не лезь без спросу.
В этот же вечер Фейн сидела в тёмном углу "Мокрого краба", прижимая к себе котомку и стараясь не привлекать внимания. Таверна гудела пьяными голосами, пахло потом и дешёвым вином. Она ждала.
И наконец он появился ближе к полуночи. Высокий, лысый, со шрамами у глаза. Одет просто, но добротно — кожаная туника, высокие сапоги, на поясе нож. Пройдя к стойке, он перебросился парой слов с трактирщиком и уже собрался уходить, когда Фейн встала.
— Зан, — сказала она.
Он обернулся. Мгновение смотрел на неё, оценивая, просчитывая. Потом усмехнулся краем губ.
— Кто спрашивает?
— Я... Мне нужно поговорить с тобой.
Он окинул взглядом зал, задержался на её дрожащих руках, на котомке, на лице — бледном, усталом, но с твёрдым взглядом.
— Пошли, — кивнул он и вышел на улицу.
Она последовала за ним.
Они остановились в тёмном переулке, подальше от чужих ушей. Фейн долго не могла начать. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. Зан молчал, ждал, прислонившись плечом к стене.
— Я... — выдохнула она наконец. — Меня зовут Фейн. Наш отец... Бейл Нокс. Он...
— Я знаю, кто мой отец, — перебил Зан. Голос его был ровным, без злости, без тепла. — И что с того?
— Он мёртв, — сказала Фейн. — Его убили. А мать... Мать выгнала меня, потому что я отказалась выходить замуж за богатого аристократа.
Зан приподнял бровь.
— И ты пришла ко мне? Почему?
— Ты — моя семья. Единственная, что у меня осталась.
Он долго молчал, разглядывая её. Фейн не отводила взгляда. Внутри всё дрожало, но она заставила себя стоять прямо.
— Ладно, — сказал он наконец. — Рассказывай.
Она поведала ему всё. О лавке, о том, как отец учил её собственному ремеслу. О скуме и о долгах, что вырастали с каждой пьяной ночи. Клятва, что была нарушена об известии о бастарде. И о скоропостижной смерти отца, что повлекло ссору с матерью, которая закончилась побегом.
Зан слушал молча. Когда она закончила, он почесал подбородок и усмехнулся — но усмешка вышла какой-то кривой, невесёлой.
— Значит, ты инженер, — сказал он. — С железками обращаться умеешь?
— Умею.
— Хорошо. — Он оттолкнулся от стены. — Я занимаюсь перевозками. Товары, грузы, иногда — то, что не любят спрашивать таможенники. Моим людям нужен тот, кто может чинить снасти, править лодки, латать механизмы. Если хочешь — работа есть. Плачу мало, жильё — склад. Но кормить буду.
Фейн смотрела на него и видела отца. Не того, сломленного, с мутными глазами, а молодого, каким он был на старых рисунках, которые хранил в ящике верстака. Та же линия скул, тот же разрез глаз, та же манера усмехаться уголком рта.
— Я согласна, — сказала она.
Зан кивнул и протянул руку.
— Добро пожаловать в семью, сестра.
Логово Зана оказалось старым портовым складом, зажатым между таверной и рыбацкими сараями. Внутри пахло сыростью, гнилым деревом и крысиным помётом. В углах громоздились ящики, у стен стояли койки, посередине — грубо сколоченный стол, за которым по вечерам собирались люди.
Сначала Фейн было тоскливо. Она привыкла к теплу мастерской, к запаху стружки, к уютному свету масляной лампы над верстаком. Здесь же было холодно, темно и чужо. Крысы шуршали за ящиками, ветер задувал в щели, а по ночам она просыпалась от криков пьяных моряков на улице.
Но была работа. И это спасало.
Фейн чинила снасти, правила лодочные кили, латала механизмы, которые приносили люди Зана. Она работала с утра до ночи, вгрызаясь в железо и дерево, как в единственное, что осталось от прежней жизни. Постепенно руки привыкли к новым инструментам, глаза — к тусклому свету, а сердце — к тому, что дома больше нет.
Зан оказался не промах. Он обладал чутьём на удачу — или, может быть, просто умел просчитывать риски так, как другие не умели. В первый же месяц, когда она починила старую лебёдку, без которой один из его клиентов не мог разгрузить корабль, Зан получил вдвое больше обычного и принёс ей половину.
— Твоя доля, — сказал он, бросив на стол горсть монет. — Привыкай.
С тех пор пошло. Рыбак, чью лодку она залатала после шторма, оказался должен Зану услугу. Трактирщик, которому она починила засов на двери, пускал их людей бесплатно. Ремесленник с соседнего склада, с которым она поделилась секретом заточки инструментов, дал полезный совет про контрабанду.
Дела шли в гору. Вместе они провернули столько удачных авантюр, что даже сам лорд Гарднер, говорят, косился в их сторону. Не трогал, но косился.
Фейн ловила себя на том, что впервые за долгое время не боится завтрашнего дня.
— Ты заслужила, — сказал Зан однажды вечером.
Он стоял в дверях склада, держа в руке ржавый ключ. Фейн подняла голову от очередной поломанной шестерни.
— Что?
Он подошёл к дальнему углу, где громоздились старые ящики, и отодвинул два из них. За ними оказалось небольшое пространство, отгороженное досками.
— Смотри.
Фейн встала и подошла. В углу, на освобождённом месте, стоял старый, шаткий стол, на котором лежали молоток, пара стамесок и тусклый масляный фонарь. Рядом — полка с гвоздями и кусками железа.
— Это... — начала она.
— Твоя мастерская, — перебил Зан. Он протянул ей ключ. — Крошечная, тесная, но твоя. Чтобы не таскала инструменты туда-сюда.
Фейн смотрела на стол, на фонарь, на ржавые гвозди. Вспомнила отцовскую мастерскую — просторную, светлую, с верстаком, на котором помещалось сразу три чертежа. Сравнила с этим закутком.
И улыбнулась.
— Спасибо, — сказала она.
Зан кивнул и вышел, оставив её одну.
Она провела ладонью по столу. Тот качнулся. Фейн подложила щепку под ножку, зажгла фонарь, разложила инструменты. Села на ящик и просто сидела, глядя на жёлтый круг света на досках. Это было её.
Но за белой полосой всегда следует чёрная.
Следующий год выдался тяжёлым. Сначала у Зана сорвалась крупная сделка — кто-то из его людей проговорился в таверне, и товар перехватили городские стражи. Пришлось откупаться, и откупаться много.
Потом один из клиентов, которому Зан доверял, оказался осведомителем. Двух человек из команды взяли прямо во время разгрузки, и Зану пришлось срочно менять все явки.
Следом за этим — шторм. Лодка, на которой они перевозили груз, разбилась о скалы. Товар утонул, людей едва спасли. Зан влез в долги, чтобы выплатить компенсацию заказчикам.
Недалеко было и предательство. На сей раз звересь один из команды, старый, проверенный, оказался должен не тем людям и продал информацию за право жить.
Всё это привело к вести об аресте.
Фейн узнала об этом утром, когда Зан ворвался на склад бледный, с бешеными глазами.
— Половину наших взяли, — выдохнул он. — Прямо в порту. Засада была.
— Кто?
— Да какая разница! — Он ударил кулаком по стене. — Теперь за ними потянутся другие. Это конец, Фейн.
Она молчала, глядя на него. В голове было пусто. Только одна мысль: опять. Опять всё рушится. Опять терять дом.
Зан выдохнул, провёл рукой по лицу.
— Надо уходить, — сказал он тише. — Собирайся.
— Куда?
— Слышала про Предел? Земли на западе. Говорят, туда стекаются все, кому некуда идти. Можно начать сначала.
Фейн не стала долго думать, она лишь кивнула. Медленно обводила взглядом своё логово, свою мастерскую, свой стол, свой фонарь.
— Сколько у нас времени?
— До вечера. Может, меньше.
Они уходили в сумерках.
Билеты купили в последний момент, когда за ними уже шли. Старый контрабандист, который задолжал Зану, провёл их тайными тропами прямо к трапу. Никто их не останавливал и не спрашивал.
Корабль отчалил, когда солнце уже село за горизонт. Огни порта мерцали вдалеке, становясь всё меньше и меньше.
Фейн стояла у борта, вцепившись в деревянные перила. В кармане лежал отцовский рубанок — тяжёлый, тёплый от тепла тела. Рядом стоял Зан, молчаливый, смотрящий в ту же точку.
В голове её проносились обрывки воспоминаний. Отец, показывающий деревянную птицу. Мать, стоящая в дверях мастерской. Ссоры. Клятва. Шаги, затихающие в ночи.
Всё это таяло в тумане, как берег за кормой.
Берега Остфара исчезали. Медленно, неохотно, будто не желая отпускать.
Фейн смотрела, как последний огонёк гаснет в дымке, и думала о том, что оставляет позади. Дом, которого больше нет. Отца, которого не вернуть. Мать, которая выбрала не её.
Впереди её ждала неизведанность. И, странное дело, это не пугало.
Имя: Фейн Нокс
ООС Ник: Hospitaller
Раса персонажа: Морфит
Возраст: 32 года (в человеческих мерках)
Вера: Океанида
Внешний вид:
Фейн переняла характерные черты матери: плавную линию скул, аккуратный подбородок и лазурные глаза аристократки. Пшеничные волосы уложены назад, надёжно скреплённые заколкой с бирюзовым камнем — такой же камень в серьгах, подаренных на один из её юбилеев. Это единственное, что осталось у неё от матери.
Но если лицо выдавало породу, то руки рассказывали иную историю. Тернистый путь инженерного дела оставил на них свои отметины: мозоли, въевшаяся в кожу металлическая пыль и шрамы, полученные в те моменты, когда стамеска соскальзывала, а раскалённое железо не желало слушаться.
Характер:
"Созидай, даже если вокруг руины" — этот принцип Фейн пронесла через всю жизнь. Он определяет не только её отношение к инженерному делу, но и то, как она выстраивает связи с людьми. Она не разбрасывается доверием, но если уж впустила кого-то в сердце — остаётся рядом до конца. Преданность тем, кто этого заслужил, стала для неё таким же естественным законом, как необходимость чинить сломанное.
С детства она усвоила один важный урок: прежде чем делать выводы — смотри и слушай. Эта привычка въелась в неё настолько глубоко, что стала второй натурой. Фейн не верит словам. Слишком часто их пускали по ветру те, кто клялся и обещал. Она доверяет только поступкам и тому, что видит собственными глазами. Если человек говорит одно, а делает другое — для неё это не человек.
В ней нет наивности, но нет и цинизма. Фейн просто принимает мир таким, какой он есть: поломанным, несправедливым, но всё ещё требующим чьих-то рук, чтобы хоть что-то в нём работало. И она готова эти руки приложить.
Единственная вещь, к которой Фейн непримирима — наркотики. Она видела, как скума сожрал отца. Как из сильного, талантливого, живого человека сделал развалину с мутными глазами и дрожащими руками. Как разрушил семью, забрал всё и в итоге оставил мёртвым в грязном переулке. Она не прощает этой слабости ни себе, ни другим. И никогда не позволит ни одной дряни взять над собой власть.
Сильные стороны:
Фейн не привязана к месту. Дом для неё там, где есть работа, а работать она способна в любых условиях — будь то захламлённый портовый склад, тесная каюта корабля или наскоро оборудованный сарай на окраине деревни. Ей не нужны просторные мастерские и идеальный свет. Достаточно стола, пусть даже шаткого, горсти инструментов и возможности сосредоточиться.
Портовая жизнь отточила её универсальность. За годы в логове контрабандистов Фейн чинила всё, что попадало в руки: рыбацкие лодки с прогнившими днищами, грузовые лебёдки, заклинившие замки, двери, сорванные с петель, и механизмы, о существовании которых она раньше даже не подозревала. Она не привязана к одному типу устройств — будь то дерево, металл или хитроумное сочетание того и другого.
Детство в бедности, а затем жизнь в контрабандном логове научили её главному: делать из того, что есть. Когда нет нужной детали, Фейн не разводит руками — она ищет замену. Переделывает имеющееся. Изобретает заново. Там, где другой мастер развернётся и уйдёт, она останется и починит. Из мусора, из обрезков, из того, что другие выбросили.
Инструменты — вот единственное, что ей действительно нужно. Остальное она придумает сама.
Слабости:
Фейн не воин. Она никогда не держала в руках меч, не училась фехтованию и не знает, с какой стороны подступиться к боевому топору. Её опыт обращения с холодным оружием ограничивается рабочим кинжалом — тем самым, которым режут верёвки, поддевают застрявшие детали и соскабливают ржавчину. Стрелять она умеет разве что из самого примитивного арбалета, да и то лишь затем, чтобы разобрать его и понять, как работают шестерни спускового механизма.
Из этого вытекает и другая её слабость. Фейн не обладает крепким телосложением, какое бывает у воинов, чья жизнь зависит от силы удара и выносливости в бою. Инженерный труд закалил её по-своему: руки привыкли к нагрузкам, спина — к долгой работе в неудобной позе. Но этого недостаточно, чтобы выстоять в схватке, уклоняться от клинков или таскать на себе тяжесть доспехов. В драке она слабый противник — и сама это знает.
Но главная слабость Фейн кроется не в теле, а в опыте. Всю жизнь она занималась инженерией повседневности: чинила рыбацкие лодки, латала портовые лебёдки, возилась с замками и дверями. Она никогда не строила осадных орудий, не проектировала корабли, не создавала сложных механизмов, способных изменить ход сражения или торговли. Те, кого называют мастерами своего дела, ушли далеко вперёд, пока Фейн выживала в портовых трущобах. Ей недостаёт ни опыта, ни практики, чтобы стать по-настоящему особенной, неповторимой, великой. Она просто инженер. Одна из многих. И чтобы стать чем-то большим, ей предстоит долгий путь.
Привычки:
В минуты, когда стресс накрывает с головой, Фейн берёт в руки дерево. Она любит выстругивать мелкие игрушки — те самые, какие когда-то делал для неё отец.
В работе у неё есть строгое правило: никто не должен стоять за спиной. Это раздражает, отвлекает, выбивает из колеи. Если кто-то подходит слишком близко, Фейн может огрызнуться или просто попросить отойти — в зависимости от настроения и степени усталости. Ей нужно чувствовать пространство вокруг себя свободным.
В ящиках и карманах у неё вечно хранятся сломанные шестерни. Ржавые, погнутые, бесполезные для любого другого человека. Фейн собирает их годами, перебирает, сортирует. Вдруг пригодятся. Вдруг из этого хлама можно будет собрать что-то новое. Она не выкидывает даже самое безнадёжное железо — привычка, рождённая жизнью, где ничего не доставалось просто так.
Когда перед ней встаёт сложная задача, Фейн разговаривает сама с собой. Негромко, почти шёпотом, перебирая варианты, ругая неподатливый механизм, хваля удачное решение.
Мечта:
Фейн хочет постичь то, что было для неё недоступно. Увидеть чертежи, о которых она только слышала. Подержать в руках инструменты, какими работают настоящие мастера. Научиться строить то, что не просто чинит старое, а создаёт новое. Она мечтает однажды перестать быть просто хорошим инженером из портовых трущоб — и стать тем, чьё имя будут вспоминать, глядя на работающий механизм.
Языки:
Морфитский (родной) - устный, письменный.
Остфарский - устный, письменный.
Амани - устный, письменный.
ООС Ник: Hospitaller
Раса персонажа: Морфит
Возраст: 32 года (в человеческих мерках)
Вера: Океанида
Внешний вид:
Фейн переняла характерные черты матери: плавную линию скул, аккуратный подбородок и лазурные глаза аристократки. Пшеничные волосы уложены назад, надёжно скреплённые заколкой с бирюзовым камнем — такой же камень в серьгах, подаренных на один из её юбилеев. Это единственное, что осталось у неё от матери.
Но если лицо выдавало породу, то руки рассказывали иную историю. Тернистый путь инженерного дела оставил на них свои отметины: мозоли, въевшаяся в кожу металлическая пыль и шрамы, полученные в те моменты, когда стамеска соскальзывала, а раскалённое железо не желало слушаться.
Характер:
"Созидай, даже если вокруг руины" — этот принцип Фейн пронесла через всю жизнь. Он определяет не только её отношение к инженерному делу, но и то, как она выстраивает связи с людьми. Она не разбрасывается доверием, но если уж впустила кого-то в сердце — остаётся рядом до конца. Преданность тем, кто этого заслужил, стала для неё таким же естественным законом, как необходимость чинить сломанное.
С детства она усвоила один важный урок: прежде чем делать выводы — смотри и слушай. Эта привычка въелась в неё настолько глубоко, что стала второй натурой. Фейн не верит словам. Слишком часто их пускали по ветру те, кто клялся и обещал. Она доверяет только поступкам и тому, что видит собственными глазами. Если человек говорит одно, а делает другое — для неё это не человек.
В ней нет наивности, но нет и цинизма. Фейн просто принимает мир таким, какой он есть: поломанным, несправедливым, но всё ещё требующим чьих-то рук, чтобы хоть что-то в нём работало. И она готова эти руки приложить.
Единственная вещь, к которой Фейн непримирима — наркотики. Она видела, как скума сожрал отца. Как из сильного, талантливого, живого человека сделал развалину с мутными глазами и дрожащими руками. Как разрушил семью, забрал всё и в итоге оставил мёртвым в грязном переулке. Она не прощает этой слабости ни себе, ни другим. И никогда не позволит ни одной дряни взять над собой власть.
Сильные стороны:
Фейн не привязана к месту. Дом для неё там, где есть работа, а работать она способна в любых условиях — будь то захламлённый портовый склад, тесная каюта корабля или наскоро оборудованный сарай на окраине деревни. Ей не нужны просторные мастерские и идеальный свет. Достаточно стола, пусть даже шаткого, горсти инструментов и возможности сосредоточиться.
Портовая жизнь отточила её универсальность. За годы в логове контрабандистов Фейн чинила всё, что попадало в руки: рыбацкие лодки с прогнившими днищами, грузовые лебёдки, заклинившие замки, двери, сорванные с петель, и механизмы, о существовании которых она раньше даже не подозревала. Она не привязана к одному типу устройств — будь то дерево, металл или хитроумное сочетание того и другого.
Детство в бедности, а затем жизнь в контрабандном логове научили её главному: делать из того, что есть. Когда нет нужной детали, Фейн не разводит руками — она ищет замену. Переделывает имеющееся. Изобретает заново. Там, где другой мастер развернётся и уйдёт, она останется и починит. Из мусора, из обрезков, из того, что другие выбросили.
Инструменты — вот единственное, что ей действительно нужно. Остальное она придумает сама.
Слабости:
Фейн не воин. Она никогда не держала в руках меч, не училась фехтованию и не знает, с какой стороны подступиться к боевому топору. Её опыт обращения с холодным оружием ограничивается рабочим кинжалом — тем самым, которым режут верёвки, поддевают застрявшие детали и соскабливают ржавчину. Стрелять она умеет разве что из самого примитивного арбалета, да и то лишь затем, чтобы разобрать его и понять, как работают шестерни спускового механизма.
Из этого вытекает и другая её слабость. Фейн не обладает крепким телосложением, какое бывает у воинов, чья жизнь зависит от силы удара и выносливости в бою. Инженерный труд закалил её по-своему: руки привыкли к нагрузкам, спина — к долгой работе в неудобной позе. Но этого недостаточно, чтобы выстоять в схватке, уклоняться от клинков или таскать на себе тяжесть доспехов. В драке она слабый противник — и сама это знает.
Но главная слабость Фейн кроется не в теле, а в опыте. Всю жизнь она занималась инженерией повседневности: чинила рыбацкие лодки, латала портовые лебёдки, возилась с замками и дверями. Она никогда не строила осадных орудий, не проектировала корабли, не создавала сложных механизмов, способных изменить ход сражения или торговли. Те, кого называют мастерами своего дела, ушли далеко вперёд, пока Фейн выживала в портовых трущобах. Ей недостаёт ни опыта, ни практики, чтобы стать по-настоящему особенной, неповторимой, великой. Она просто инженер. Одна из многих. И чтобы стать чем-то большим, ей предстоит долгий путь.
Привычки:
В минуты, когда стресс накрывает с головой, Фейн берёт в руки дерево. Она любит выстругивать мелкие игрушки — те самые, какие когда-то делал для неё отец.
В работе у неё есть строгое правило: никто не должен стоять за спиной. Это раздражает, отвлекает, выбивает из колеи. Если кто-то подходит слишком близко, Фейн может огрызнуться или просто попросить отойти — в зависимости от настроения и степени усталости. Ей нужно чувствовать пространство вокруг себя свободным.
В ящиках и карманах у неё вечно хранятся сломанные шестерни. Ржавые, погнутые, бесполезные для любого другого человека. Фейн собирает их годами, перебирает, сортирует. Вдруг пригодятся. Вдруг из этого хлама можно будет собрать что-то новое. Она не выкидывает даже самое безнадёжное железо — привычка, рождённая жизнью, где ничего не доставалось просто так.
Когда перед ней встаёт сложная задача, Фейн разговаривает сама с собой. Негромко, почти шёпотом, перебирая варианты, ругая неподатливый механизм, хваля удачное решение.
Мечта:
Фейн хочет постичь то, что было для неё недоступно. Увидеть чертежи, о которых она только слышала. Подержать в руках инструменты, какими работают настоящие мастера. Научиться строить то, что не просто чинит старое, а создаёт новое. Она мечтает однажды перестать быть просто хорошим инженером из портовых трущоб — и стать тем, чьё имя будут вспоминать, глядя на работающий механизм.
Языки:
Морфитский (родной) - устный, письменный.
Остфарский - устный, письменный.
Амани - устный, письменный.
Последнее редактирование:
