История Калеба Мировски.
Тени играют на кладке набережной, множество капель цвета бирюзы орошают потрескавшуюся почву, и переливчатым стуком отдаются от черепицы. Литус, град портовый, по своему обыкновению встречал далеко уже не новые корабли, днище коих уж обросло всякими беспозвоночными, не улыбкой, но запахом гнильцы рыб, за долгие годы крепко въевшийся в древесину старых причалов. Между тем сидящий в своей каморке и перелистывающий несвязную чушь какого-то безумца Калеб Мировски собственно ощущал другой запах: крови, страха и горечи неоправдавшихся ожиданий, несбывшихся мечт. Родившийся около двадцати пяти лет назад в семье мелкопоместной знати и за последние семь лет успевший познать стремление к плоду запретному, как он сладок, отвращение, гордыню и страх. Его взгляд из-подлобья, нелепая улыбка, стиснутые зубы и измученный бледноватый лик уже не могли достойно скрывать в себе внутреннюю, постоянную напряженность.
Мировски, род принадлежавший к фортисимуссам, как уже упоминалось ранее, мелкопоместной знати, стоящим на задворках, нижней ступени Имперской иерархии. Но, честности ради, даже такое низкое положение позволяло чуть возвышаться над простым людом.
Генрик Мировски, отец Калеба (по крайней мере так было записано в церковных книгах), служил смотрителем, да не абы чего, а целых портовых весов, - должность по сути ничтожная, но хлебная. Сухой, с вечно поджатыми губами, желтоватый и скупой. Его образ запомнится лишь странной, неприятной привычкой издевательски чиркать пером о край листа, дабы убрать лишние чернила. Жену свою, Бьянку, он взял из обедневшего рода глориосусов, и данный брак стал чуть ли не главной гордостью скупого Генрика. Бьянка была чертовски красива и до трепета спокойна. Мало говорила, много молилась и смотрела на мужа с будто тихой, затаённой виной; причину такого поведения Генрик так и не пытался разгадать, сводя всё на женскую причуду.
Впрочем, причина была: за девять с лишним месяцев до рождения Калеба, когда Генрик уехал по каким-то делам в Ксернон, Бьянка, гуляя по порту, столкнулась с человеком, которого ранее не видела, человека, которого более не увидит, но запомнит до собственной кончины. Что произошло потом - насилие, помутнение рассудка или мгновенное, стыдное согласие - она и сама не могла ответить. Вспомнит лишь, как очнулась уже дома, одна, с лихорадочным румянцем на щеках и тяжестью внизу живота. Этот некто исчез из её жизни так же внезапно, как и появился, будто его и не существовало вовсе.
Глава I
Дартадская Империя, что довольно странно для общего развития государств Кеменлада, была обособленным, строгим и выстроенным по незыблемому закону и праву отдельным миром. Портовый град, где рос Калеб, - в нём смешивались языки и наречия моряков, авантюристов с самых разных отдалённых мест, проходили замысловатые сделки, как торговые, так и наемнические. Но общее настроение, стремление к порядку всех и вся чувствовалось на здешних улочках особенно остро. Каждое утро, в одно и то же время, на башне городской стражи поднимали пурпурное знамя - полотнище с трёхглавым орлом, символом единства воли Императора, наследия Авилиуса и благословения Святого Флоренда; но собственно со знаменем на улицы города выходили и патрули. Мелитесы, местные законники, были холодны, молчаливы - глухое напоминание: за любым действом следует реакция. А всевидящий глаз церкви и такой же громкий глас производили удручающее, гнетущее влияние на всякого, в чьём разуме зреет семя раздора. Никто точно не знал, что происходит в глухих подвалах, за толстой каменной кладкой, но точно знали: что-то там происходит.
Для Калеба же этот порядок был не тюрьмой, но спасением. Внимая гласу местной пропаганды, он рано вынужден был осознать, как он ничтожен, а мир зол и непредсказуем. Только тяжёлые наложенные рамки, их соблюдение, церковь и Император могут удержать зло на расстоянии.
Мальчишка рос словно на дрожжах, учил писание, философию, речь и грамоту. Был также удивительно не подвержен любой заразе: ни одна болезнь не дотронулась до него, а если и дотронулась то не оставила ни следа. Калеб с жадностью, подобно губке, впитывал в себя имперскую доктрину. Аурис Освободитель, в самом деле один из тех господ, каких не зрел сей юный мир, в своё время самолично вырезавший морфитскую скверну в день Кровавого Рассвета, был его кумиром, предметом обожания, воплощением справедливости. Но с семнадцати зим в голове этого ярого праведника мир приобрёл иные краски.
Во время затяжных уроков Калеб познакомился с Арчи Демиро - пареньком странным, чуть слеповатым, но странно притягивающим к себе своей манерой речи, - он чуть тараторил но в целом говорил вещи умные, и понятные. Старший Демиро, отец Арчи, в отличие от отца Калеба был мореплавателем, философом из другого, казалось иного мира, и обладал по-своему чудаковатым характером, также имевшим несколько иное представление о сути бытия (единственным слушателем его монологов был Арчи, из-за чего тот так много и ведал). Вместе с ним у Калеба состоялось немало тирад, дискуссий на тему Империи, чести и церкви. Юношеская болтовня быстро переросла в максималистское направление, и в конце концов незаметно для себя самого Калеб чуть прозрел на мир вокруг него. Бедность, лукавство и введение в неведение, отторгающий и ищущий выгоду церковный сговор. Калеб стал тем, кого раньше сторонился любыми путями, - в душе бунтовщиком, эрудитом освоившим лишь азы. У Арчи за пару медяков Калебу повезло отхватить и интересный трактат навсегда изменивший его жизнь.
О нет, это не был роман или произведение лирического характера. Нет, там был поднят предмет повествующий о чем-то вроде некой магии, как может показаться на первый взгляд, но то был трактат о небезызвестной псевдонауке, изучавшей разные феномены; призраков, проявления их в мире материальном, силы разума над телом, чуть затрагивал разные обряды и языческую символику. Незыблемая дерзость - хранить данные текста, не то что читать и грезить о проявлении, поиске или проведении собственных опытов. Но Калеб был слеплен из иного теста, чем его отец который скорее всего сжёг эту книгу не прочитав и строчки: зрение кинфолка позволяло без свечи, лишь при одной луне, тайно от всех вчитаться в каждое слово, повторить его про себя множество раз и вовремя спрятать при резко отзывавшемся в ушах скрипе половиц. На улице же теперь ничто не ускользало от его внимания: он искал редкие диковинки, знаки. Он стал больше пропадать на улице, шататься по порту и разглядывать сквозь мутные осколки стекла разные уголки. В то время, почувствовав себя кем-то выше, опьянённый фантазией он стал часто позволять себе насмешки над другими детьми, за что имел реальный шанс получить по морде; правда, подобного ни у кого не вышло: драки давались тому очень легко, юноши даже на голову выше быстро получали в лоб, а их удары не могли свалить или заставить сделать хотя-бы шаг назад младшего из Мировски.
Так шёл год-второй, пока в его жизни не случилось нечто, заставившее его измениться. Рано поутру, выйдя в своих поисках на городскую площадь, он увидел, отца его друга вздёрнутого на виселице. Уже пустые глаза, застывшее лицо Демеро старшего выражали крайнюю степень отчаяния, были испещрены морщинами, а сам он был бледен и худ.
Тогда Калеб убежал домой, дрожа всем телом; он ждал, боялся позора, ужасного позора. Ждал стука в двери, тяжёлых шагов мелитесов, но никто так и не пришёл. Калеб подумал над произошедшим и надёжно спрятал трактат, укутав тот в платок и поместив под половицы в своей комнате. Позже, видимо не найдя покоя и не набравшись смелости избавиться от бумаг, избрал лучшим решением надеть маску - маску достойного сына своего отца, что в будущем послужит оградой и осветлит его лик. Маску надменного юноши, который смотрит на окружающих свысока; изменил манеру речи на отрывистую, сухую, не допускающую возражений. Он никогда не врал, по крайней мере старался: ложь была ниже его достоинства. Если Калеб Мировски обещал что-то сделать, он делал, даже если для этого приходилось идти по чужой спине или жертвовать сном. Репутация стала его щитом. Никто не пытался узнать его ближе, заглянуть за маску, ибо маска была безупречна.
Глава II
К двадцати двум годам Калеб добился того, о чём мечтал его отец, но не смог достичь: должности смотрителя портовых складов восточного пирса. Это была далеко не самая высокая позиция в многоступенчатой иерархии Литуса, но она давала ему главное - ощущение контроля, и, отчасти, контроль весьма реальный. Каждое утро он обходил вверенные ему склады, проверял пломбы на тюках, сверял накладные, допрашивал нерадивых грузчиков. Его уважали, наверное кто-то даже боялся. Знали: Калеб неподкупен, Мировски не прощает ошибок, всегда держит слово. Вскоре, как он не смог выпустить из головы картину висящего трупа измученного человека, так он и не смог не полюбить эту работу за данные ею права. Он ушел в дело целиком отдав всего себя. Складские книги были для него картой мира, где всё разложено по полочкам. Тюки с шёлком, ящики с оружием - всё имело своё место, свой номер, свою пошлину. Но дурные мысли приходили по ночам. Во снах он видел горные вершины, тёмные чащобы, светляков, обретшее бессмертие запретное писание, строчки из которого так чётко всплывали у того в забвении, что Калеб резко вставал посреди ночи и долго не мог уснуть. Он лежал в темноте своей маленькой комнаты при складе, смотрел в потолок, трещинки на котором были чудесно видны и без свечи, и думал: «Я, быть может, безумец, но не идиот; нельзя идти вопреки собственной идеи, губить ее на корню». Он гнал мысли прочь, но они возвращались.
Страх перед церковью, небезосновательная паранойя усилились с годами, ведь частые переработки и плохой сон нехило бьют разум даже людей воли сильной. Тем не менее он изучил всё, что мог, об оккультистской науке, специфические концепции вроде влияния силы разума на мир материальный, ауры, что шла от дел, и силы воли, ухода от бытия в астрал - мир не физический, в котором познаётся душа человеческая как она есть. Однако, аналогично с этим, он не мог не узнать от «так называемых» надёжных источников, коими были всякие проходимцы, и про происки церкви в этом русле; конечно, большая часть им услышанного была выдумкой, но выдумка эта крепко засела у него в голове. Допросы с пристрастием, костры, угрозы родным, ссылки на дальние острова, виселица. Калеб точно понимал, что его увлечение будет сочтено ересью, и тогда его не спасёт ни репутация, ни должность. Его, отца и мать будут допрашивать, возможно пытать до крови, рвать так искусно, чтобы и следа не останется, ни крика. Этот страх заставлял его быть ещё более рьяным слугой Империи. Он посещал храм каждую неделю, исповедовался, жертвовал на нужды церкви больше, чем могло показаться разумным для такого прагматичного человека. С особым рвением следил за тем, чтобы на его складах не появлялось контрабанды, мастерски вынюхивая и либо изымая и пряча, либо уничтожая любые схожие с еретическими писания и идолы, а людей, что их хранили, отправлял прямиком в портовые казематы за выяснением обстоятельств. При этом он чувствовал мрачное отвращение к себе и будто каплю удовлетворения. Мать он навещал редко. Бьянка постарела, стала ещё более молчаливой, чем раньше. Она смотрела на сына с той же затаённой виной, что и на отца. Калеб пытался расспросить её, но та продолжала молчать, на вопросительные восклики своего сына.
Глава III
Год, перевернувший жизнь Калеба, начался не как обычно. В Литус прибыл человек, чьё имя заставляло бледнеть даже самых суровых и крепких негодяев всех сортов. Фабий Корвус, по слухам высокопоставленный имперский чин, прибыл с инспекцией. Слухи о его жестокости и проницательности бежали впереди него самого. Калеб впервые увидел его на городской площади, где Корвус эмоционально ораторствовал над заведующими причалов.
«Империя едина, - говорил он, - в вере, законе, в преданности Империи наше призвание, наше всё. Но единство - это вещь шаткая, и его необходимо поддерживать в любых рядах, затем я и присутствую. Помните: враг не дремлет, он прячется среди нас, носит улыбку на лице, смотрит вам в глаза, но нагло врёт, выдавая тьму за свет...» Калеб стоял в толпе; казалось, что Корвус изредка смотрит прямо на него, насквозь прожигая его маску, в самую его суть и помысел. После речи, тянувшейся почти бесконечно, он поспешил уйти, но не успел сделать и десяти шагов, как услышал за спиной: - Калеб. Калеб Мировски.
Он обернулся, почувствовав дрожь в коленях. Корвус стоял в двух шагах, и его бесцветные глаза изучали лицо собеседника с пугающей внимательностью.
- Да, ваша честь? - ответил смотритель, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Корвус помолчал, склонив голову набок, как птица, изучающая любопытное насекомое. - Вы слишком суетливы, смотритель, - произнёс он наконец. - Вы давно исповедовались? - Две недели назад, сир. В храме Святого Авилиуса. - Хорошо... Хо-ро-шо. Продолжайте в том же духе. - После Корвус развернулся и ровным шагом удалился.
Молодой смотритель стоял как громом поражённый. Он не знал, что означало «хорошо» от этого человека, но инстинкт кричал ему бежать. С этого дня его жизнь превратилась в непрерывный кошмар ожидания. Он ждал стука в дверь ночью, ждал, что его вызовут, ждал, что кто-то донесёт о чём-либо, ждал, что в его доме проверят, раскроют увлечение оккультизмом. Он перестал спать, питался урывками, вздрагивал от каждого шороха. Даже на складе, среди привычных запахов, ему мерещилась вонь, будто кто-то иной рыскает вблизи.
Однажды вечером, сидя в своей комнате и глядя на пламя свечи, Калеб принял решение. Прагматизм - вот чему научила его Империя. Трезвое отношение к реальности. Оставаться в Литусе означало погибнуть. Не сегодня, так завтра. Корвус что-то почуял, или ему донёс один из слуг, быть может, заметивший нездоровое трение по поводу старой уродливой книжонки (по крайней мере, так ему казалось), и рано или поздно он докопается до истины, какой бы она ни была. Нужно уехать. Туда, где нет имперского порядка, куда не дотянутся руки империи.
Он слышал о таких местах. Моряки в порту говорили о далёких землях, где люди живут без законов, где каждый сам за себя, где родословную и благочестие предали забвению, а самозваные лорды объявляются и исчезают каждый год. Особо часто упоминаемая территория, всплывшая в его голове, - Предел, новые земли, богатые минералами и расположенные на краешке мира.
Глава IV
Решение далось ему тяжело. Он был человеком порядка, частью великой имперской машины. Бросить всё - должность, репутацию, семью, привычный уклад - казалось ему предательством самого себя. Но страх перевесил. Когда корабль отчалил, он поднялся на палубу. Литус уплывал вдаль, становясь всё меньше и меньше. Калеб стоял на корме, вцепившись в поручень. Он покидал Империю, но знал, что Империя не покинет его никогда. Корабль разрезал волны, унося его прочь от великой Родины, которая взрастила его и отторгла одновременно. Калеб Мировски, сын Бьянки и неизвестного проходимца, стоял на пороге новой жизни, жизни иной.
Мировски, род принадлежавший к фортисимуссам, как уже упоминалось ранее, мелкопоместной знати, стоящим на задворках, нижней ступени Имперской иерархии. Но, честности ради, даже такое низкое положение позволяло чуть возвышаться над простым людом.
Генрик Мировски, отец Калеба (по крайней мере так было записано в церковных книгах), служил смотрителем, да не абы чего, а целых портовых весов, - должность по сути ничтожная, но хлебная. Сухой, с вечно поджатыми губами, желтоватый и скупой. Его образ запомнится лишь странной, неприятной привычкой издевательски чиркать пером о край листа, дабы убрать лишние чернила. Жену свою, Бьянку, он взял из обедневшего рода глориосусов, и данный брак стал чуть ли не главной гордостью скупого Генрика. Бьянка была чертовски красива и до трепета спокойна. Мало говорила, много молилась и смотрела на мужа с будто тихой, затаённой виной; причину такого поведения Генрик так и не пытался разгадать, сводя всё на женскую причуду.
Впрочем, причина была: за девять с лишним месяцев до рождения Калеба, когда Генрик уехал по каким-то делам в Ксернон, Бьянка, гуляя по порту, столкнулась с человеком, которого ранее не видела, человека, которого более не увидит, но запомнит до собственной кончины. Что произошло потом - насилие, помутнение рассудка или мгновенное, стыдное согласие - она и сама не могла ответить. Вспомнит лишь, как очнулась уже дома, одна, с лихорадочным румянцем на щеках и тяжестью внизу живота. Этот некто исчез из её жизни так же внезапно, как и появился, будто его и не существовало вовсе.
Глава I
Дартадская Империя, что довольно странно для общего развития государств Кеменлада, была обособленным, строгим и выстроенным по незыблемому закону и праву отдельным миром. Портовый град, где рос Калеб, - в нём смешивались языки и наречия моряков, авантюристов с самых разных отдалённых мест, проходили замысловатые сделки, как торговые, так и наемнические. Но общее настроение, стремление к порядку всех и вся чувствовалось на здешних улочках особенно остро. Каждое утро, в одно и то же время, на башне городской стражи поднимали пурпурное знамя - полотнище с трёхглавым орлом, символом единства воли Императора, наследия Авилиуса и благословения Святого Флоренда; но собственно со знаменем на улицы города выходили и патрули. Мелитесы, местные законники, были холодны, молчаливы - глухое напоминание: за любым действом следует реакция. А всевидящий глаз церкви и такой же громкий глас производили удручающее, гнетущее влияние на всякого, в чьём разуме зреет семя раздора. Никто точно не знал, что происходит в глухих подвалах, за толстой каменной кладкой, но точно знали: что-то там происходит.
Для Калеба же этот порядок был не тюрьмой, но спасением. Внимая гласу местной пропаганды, он рано вынужден был осознать, как он ничтожен, а мир зол и непредсказуем. Только тяжёлые наложенные рамки, их соблюдение, церковь и Император могут удержать зло на расстоянии.
Мальчишка рос словно на дрожжах, учил писание, философию, речь и грамоту. Был также удивительно не подвержен любой заразе: ни одна болезнь не дотронулась до него, а если и дотронулась то не оставила ни следа. Калеб с жадностью, подобно губке, впитывал в себя имперскую доктрину. Аурис Освободитель, в самом деле один из тех господ, каких не зрел сей юный мир, в своё время самолично вырезавший морфитскую скверну в день Кровавого Рассвета, был его кумиром, предметом обожания, воплощением справедливости. Но с семнадцати зим в голове этого ярого праведника мир приобрёл иные краски.
Во время затяжных уроков Калеб познакомился с Арчи Демиро - пареньком странным, чуть слеповатым, но странно притягивающим к себе своей манерой речи, - он чуть тараторил но в целом говорил вещи умные, и понятные. Старший Демиро, отец Арчи, в отличие от отца Калеба был мореплавателем, философом из другого, казалось иного мира, и обладал по-своему чудаковатым характером, также имевшим несколько иное представление о сути бытия (единственным слушателем его монологов был Арчи, из-за чего тот так много и ведал). Вместе с ним у Калеба состоялось немало тирад, дискуссий на тему Империи, чести и церкви. Юношеская болтовня быстро переросла в максималистское направление, и в конце концов незаметно для себя самого Калеб чуть прозрел на мир вокруг него. Бедность, лукавство и введение в неведение, отторгающий и ищущий выгоду церковный сговор. Калеб стал тем, кого раньше сторонился любыми путями, - в душе бунтовщиком, эрудитом освоившим лишь азы. У Арчи за пару медяков Калебу повезло отхватить и интересный трактат навсегда изменивший его жизнь.
О нет, это не был роман или произведение лирического характера. Нет, там был поднят предмет повествующий о чем-то вроде некой магии, как может показаться на первый взгляд, но то был трактат о небезызвестной псевдонауке, изучавшей разные феномены; призраков, проявления их в мире материальном, силы разума над телом, чуть затрагивал разные обряды и языческую символику. Незыблемая дерзость - хранить данные текста, не то что читать и грезить о проявлении, поиске или проведении собственных опытов. Но Калеб был слеплен из иного теста, чем его отец который скорее всего сжёг эту книгу не прочитав и строчки: зрение кинфолка позволяло без свечи, лишь при одной луне, тайно от всех вчитаться в каждое слово, повторить его про себя множество раз и вовремя спрятать при резко отзывавшемся в ушах скрипе половиц. На улице же теперь ничто не ускользало от его внимания: он искал редкие диковинки, знаки. Он стал больше пропадать на улице, шататься по порту и разглядывать сквозь мутные осколки стекла разные уголки. В то время, почувствовав себя кем-то выше, опьянённый фантазией он стал часто позволять себе насмешки над другими детьми, за что имел реальный шанс получить по морде; правда, подобного ни у кого не вышло: драки давались тому очень легко, юноши даже на голову выше быстро получали в лоб, а их удары не могли свалить или заставить сделать хотя-бы шаг назад младшего из Мировски.
Так шёл год-второй, пока в его жизни не случилось нечто, заставившее его измениться. Рано поутру, выйдя в своих поисках на городскую площадь, он увидел, отца его друга вздёрнутого на виселице. Уже пустые глаза, застывшее лицо Демеро старшего выражали крайнюю степень отчаяния, были испещрены морщинами, а сам он был бледен и худ.
Тогда Калеб убежал домой, дрожа всем телом; он ждал, боялся позора, ужасного позора. Ждал стука в двери, тяжёлых шагов мелитесов, но никто так и не пришёл. Калеб подумал над произошедшим и надёжно спрятал трактат, укутав тот в платок и поместив под половицы в своей комнате. Позже, видимо не найдя покоя и не набравшись смелости избавиться от бумаг, избрал лучшим решением надеть маску - маску достойного сына своего отца, что в будущем послужит оградой и осветлит его лик. Маску надменного юноши, который смотрит на окружающих свысока; изменил манеру речи на отрывистую, сухую, не допускающую возражений. Он никогда не врал, по крайней мере старался: ложь была ниже его достоинства. Если Калеб Мировски обещал что-то сделать, он делал, даже если для этого приходилось идти по чужой спине или жертвовать сном. Репутация стала его щитом. Никто не пытался узнать его ближе, заглянуть за маску, ибо маска была безупречна.
Глава II
К двадцати двум годам Калеб добился того, о чём мечтал его отец, но не смог достичь: должности смотрителя портовых складов восточного пирса. Это была далеко не самая высокая позиция в многоступенчатой иерархии Литуса, но она давала ему главное - ощущение контроля, и, отчасти, контроль весьма реальный. Каждое утро он обходил вверенные ему склады, проверял пломбы на тюках, сверял накладные, допрашивал нерадивых грузчиков. Его уважали, наверное кто-то даже боялся. Знали: Калеб неподкупен, Мировски не прощает ошибок, всегда держит слово. Вскоре, как он не смог выпустить из головы картину висящего трупа измученного человека, так он и не смог не полюбить эту работу за данные ею права. Он ушел в дело целиком отдав всего себя. Складские книги были для него картой мира, где всё разложено по полочкам. Тюки с шёлком, ящики с оружием - всё имело своё место, свой номер, свою пошлину. Но дурные мысли приходили по ночам. Во снах он видел горные вершины, тёмные чащобы, светляков, обретшее бессмертие запретное писание, строчки из которого так чётко всплывали у того в забвении, что Калеб резко вставал посреди ночи и долго не мог уснуть. Он лежал в темноте своей маленькой комнаты при складе, смотрел в потолок, трещинки на котором были чудесно видны и без свечи, и думал: «Я, быть может, безумец, но не идиот; нельзя идти вопреки собственной идеи, губить ее на корню». Он гнал мысли прочь, но они возвращались.
Страх перед церковью, небезосновательная паранойя усилились с годами, ведь частые переработки и плохой сон нехило бьют разум даже людей воли сильной. Тем не менее он изучил всё, что мог, об оккультистской науке, специфические концепции вроде влияния силы разума на мир материальный, ауры, что шла от дел, и силы воли, ухода от бытия в астрал - мир не физический, в котором познаётся душа человеческая как она есть. Однако, аналогично с этим, он не мог не узнать от «так называемых» надёжных источников, коими были всякие проходимцы, и про происки церкви в этом русле; конечно, большая часть им услышанного была выдумкой, но выдумка эта крепко засела у него в голове. Допросы с пристрастием, костры, угрозы родным, ссылки на дальние острова, виселица. Калеб точно понимал, что его увлечение будет сочтено ересью, и тогда его не спасёт ни репутация, ни должность. Его, отца и мать будут допрашивать, возможно пытать до крови, рвать так искусно, чтобы и следа не останется, ни крика. Этот страх заставлял его быть ещё более рьяным слугой Империи. Он посещал храм каждую неделю, исповедовался, жертвовал на нужды церкви больше, чем могло показаться разумным для такого прагматичного человека. С особым рвением следил за тем, чтобы на его складах не появлялось контрабанды, мастерски вынюхивая и либо изымая и пряча, либо уничтожая любые схожие с еретическими писания и идолы, а людей, что их хранили, отправлял прямиком в портовые казематы за выяснением обстоятельств. При этом он чувствовал мрачное отвращение к себе и будто каплю удовлетворения. Мать он навещал редко. Бьянка постарела, стала ещё более молчаливой, чем раньше. Она смотрела на сына с той же затаённой виной, что и на отца. Калеб пытался расспросить её, но та продолжала молчать, на вопросительные восклики своего сына.
Глава III
Год, перевернувший жизнь Калеба, начался не как обычно. В Литус прибыл человек, чьё имя заставляло бледнеть даже самых суровых и крепких негодяев всех сортов. Фабий Корвус, по слухам высокопоставленный имперский чин, прибыл с инспекцией. Слухи о его жестокости и проницательности бежали впереди него самого. Калеб впервые увидел его на городской площади, где Корвус эмоционально ораторствовал над заведующими причалов.
«Империя едина, - говорил он, - в вере, законе, в преданности Империи наше призвание, наше всё. Но единство - это вещь шаткая, и его необходимо поддерживать в любых рядах, затем я и присутствую. Помните: враг не дремлет, он прячется среди нас, носит улыбку на лице, смотрит вам в глаза, но нагло врёт, выдавая тьму за свет...» Калеб стоял в толпе; казалось, что Корвус изредка смотрит прямо на него, насквозь прожигая его маску, в самую его суть и помысел. После речи, тянувшейся почти бесконечно, он поспешил уйти, но не успел сделать и десяти шагов, как услышал за спиной: - Калеб. Калеб Мировски.
Он обернулся, почувствовав дрожь в коленях. Корвус стоял в двух шагах, и его бесцветные глаза изучали лицо собеседника с пугающей внимательностью.
- Да, ваша честь? - ответил смотритель, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Корвус помолчал, склонив голову набок, как птица, изучающая любопытное насекомое. - Вы слишком суетливы, смотритель, - произнёс он наконец. - Вы давно исповедовались? - Две недели назад, сир. В храме Святого Авилиуса. - Хорошо... Хо-ро-шо. Продолжайте в том же духе. - После Корвус развернулся и ровным шагом удалился.
Молодой смотритель стоял как громом поражённый. Он не знал, что означало «хорошо» от этого человека, но инстинкт кричал ему бежать. С этого дня его жизнь превратилась в непрерывный кошмар ожидания. Он ждал стука в дверь ночью, ждал, что его вызовут, ждал, что кто-то донесёт о чём-либо, ждал, что в его доме проверят, раскроют увлечение оккультизмом. Он перестал спать, питался урывками, вздрагивал от каждого шороха. Даже на складе, среди привычных запахов, ему мерещилась вонь, будто кто-то иной рыскает вблизи.
Однажды вечером, сидя в своей комнате и глядя на пламя свечи, Калеб принял решение. Прагматизм - вот чему научила его Империя. Трезвое отношение к реальности. Оставаться в Литусе означало погибнуть. Не сегодня, так завтра. Корвус что-то почуял, или ему донёс один из слуг, быть может, заметивший нездоровое трение по поводу старой уродливой книжонки (по крайней мере, так ему казалось), и рано или поздно он докопается до истины, какой бы она ни была. Нужно уехать. Туда, где нет имперского порядка, куда не дотянутся руки империи.
Он слышал о таких местах. Моряки в порту говорили о далёких землях, где люди живут без законов, где каждый сам за себя, где родословную и благочестие предали забвению, а самозваные лорды объявляются и исчезают каждый год. Особо часто упоминаемая территория, всплывшая в его голове, - Предел, новые земли, богатые минералами и расположенные на краешке мира.
Глава IV
Решение далось ему тяжело. Он был человеком порядка, частью великой имперской машины. Бросить всё - должность, репутацию, семью, привычный уклад - казалось ему предательством самого себя. Но страх перевесил. Когда корабль отчалил, он поднялся на палубу. Литус уплывал вдаль, становясь всё меньше и меньше. Калеб стоял на корме, вцепившись в поручень. Он покидал Империю, но знал, что Империя не покинет его никогда. Корабль разрезал волны, унося его прочь от великой Родины, которая взрастила его и отторгла одновременно. Калеб Мировски, сын Бьянки и неизвестного проходимца, стоял на пороге новой жизни, жизни иной.
Имя
Калеб Мировски
ООС Ник
Позже
Раса персонажа
Человек (Дартадец, мягкие черты лица, темно-зеленые глаза). (Кинфолк).
Возраст
24 лет (mentality), механически 26-г. полных проведенных на Пределе, прибытие в 26-г.
Вера
Восточное Флорендство
Роли
Нарративные: Оккультист
Функциональные: Кинфолк
Внешний вид
Молодой мужчина лет двадцати-семи – тридцати на первый взгляд. Рост 167 сантиметров, Брюнет, Весит 65 кг. Темно-зеленые глаза. Лицо бледноватое, говорит быстро но мягко.
Характер
Калеб, в самом деле если правильно посудить, жил не самую плохую жизнь, и жил бы дальше если бы не загнал самого себя в угол. Сдержанный в выражении чувств, но уверенный в себе, редко срывающийся, но импульсивный с близкими. Оккультные писания и россказни занимают в его жизни не последнее место. Бывшая шестеренка, ныне покинувшая механизм.
Таланты, сильные стороны
Исполнительный человек, не сомневающийся в собственной правоте. Самоуверенный. Гордится своей прагматичностью, умением лаконично выразить глубокий смысл.
Слабости, проблемы, уязвимости
Его мучает тревожность, боится больших скопищ людей, испытывает панику при них. Боится стрессовых ситуациях, может замкнуться в себе при близком контакте (допросах), либо под страхом расправы выболтать абсолютно всё. Не любит рыбу.
Мечты, желания, цели
Выйти на подобных ему, как в плане оккультных идей, философов и иных интересных личностей так и коренных Дартдацев по тем или иным причинам покинувших родину, как и он.
Языки, которые знает персонаж
амани. дартадский
Калеб Мировски
ООС Ник
Позже
Раса персонажа
Человек (Дартадец, мягкие черты лица, темно-зеленые глаза). (Кинфолк).
Возраст
24 лет (mentality), механически 26-г. полных проведенных на Пределе, прибытие в 26-г.
Вера
Восточное Флорендство
Роли
Нарративные: Оккультист
Функциональные: Кинфолк
Внешний вид
Молодой мужчина лет двадцати-семи – тридцати на первый взгляд. Рост 167 сантиметров, Брюнет, Весит 65 кг. Темно-зеленые глаза. Лицо бледноватое, говорит быстро но мягко.
Характер
Калеб, в самом деле если правильно посудить, жил не самую плохую жизнь, и жил бы дальше если бы не загнал самого себя в угол. Сдержанный в выражении чувств, но уверенный в себе, редко срывающийся, но импульсивный с близкими. Оккультные писания и россказни занимают в его жизни не последнее место. Бывшая шестеренка, ныне покинувшая механизм.
Таланты, сильные стороны
Исполнительный человек, не сомневающийся в собственной правоте. Самоуверенный. Гордится своей прагматичностью, умением лаконично выразить глубокий смысл.
Слабости, проблемы, уязвимости
Его мучает тревожность, боится больших скопищ людей, испытывает панику при них. Боится стрессовых ситуациях, может замкнуться в себе при близком контакте (допросах), либо под страхом расправы выболтать абсолютно всё. Не любит рыбу.
Мечты, желания, цели
Выйти на подобных ему, как в плане оккультных идей, философов и иных интересных личностей так и коренных Дартдацев по тем или иным причинам покинувших родину, как и он.
Языки, которые знает персонаж
амани. дартадский
Последнее редактирование:
