Бугтав/Фиск-хэндель/«Небольшой городок»
История Сильвы Хэвлок, дочери туманного города.
Глава I
Небольшой туманный городок приткнулся на северном побережье, словно забытая кем-то вещь – маленький, неуютный, продуваемый всеми ветрами. Здесь не случалось ничего примечательного. Люди рождались, работали на сером, пресном и тухлом рынке или в солёном и безжизненном порту, старели и умирали. И одна из таких ночей послужила началом истории, чья занятность сему месту была совсем несвойственна.
Девочка появилась на свет в новолуние. И повитуха, старая женщина с руками, скрюченными ревматизмом, принимавшая роды у половины здешних жителей, после долго шептала соседкам, что младенец родился в тишине – не издал ни единого крика, лишь открыл глаза и уставился куда-то в угол комнаты, где не было ровным счётом ничего.
Обессиленная и бледная мать прижала дочь к груди и заплакала – от усталости, от страха, от той всепоглощающей пустоты, что поселилась в её сердце в тот самый день, когда отец ребёнка ушёл и не вернулся.
Звали мать Элинор. Была она дочерью кожевника, женщиной тихой и незаметной, из тех, кого в городе привыкли не замечать – ни слишком красива, ни слишком дурна собой, ни богата, ни бедна, ровно настолько, чтобы не вызывать ни зависти, ни жалости. До двадцати трёх лет жизнь её текла ровно, как река в половодье, и никто – включая её саму – не ожидал, что однажды эта река выйдет из берегов.
Тот, кого она полюбила, появился в городе с первыми заморозками. Высокий, молчаливый. Он назвался охотником, сказал, что идёт с севера, и нанялся в помощь к местному кузнецу – работа требовала силы, а силы у незнакомца было не занимать. Элинор встречала его на рынке, и каждый раз ловила себя на том, что сердце её заходится быстрее обычного.
Он пробыл в городе до оттепели. А когда растаял снег и дороги просохли настолько, что можно было идти дальше, он ушёл. Элинор осталась одна и беременная.
Дед её, старый кожевник, погрозил кулаком и запретил даже произносить имя беглого охотника, которого, как выяснилось, никто толком и не знал. Соседи судачили, кумушки перешёптывались, но город есть город – поговорят и перестанут, если не давать им новой пищи. А Элинор не давала. Она молчала, работала, молилась и ждала дочь.
Первые годы жизни Сильвы прошли в тесном домике на окраине города, где с утра до вечера слышался мерный стук отцовского молотка – дед, несмотря на ворчание, внучку принял и даже, кажется, привязался к ней больше, чем готов был признать.
Девочка росла тихой, но не робкой. В ней была странная, почти звериная настороженность, с которой она наблюдала за миром – не как ребёнок, открытый всему новому, а как тот, кто заранее знает, что за каждым углом может таиться опасность. Элинор замечала это и тревожилась, но списывала на дурную кровь – о том, что отец девочки был не простым охотником, она догадывалась, хотя никогда не произносила этого вслух даже в мыслях.
Первое, что запомнила сама Сильва из своего детства, было не лицом матери, запахом дома или игрушек, которых у неё почти не было. Первым было чувство, что она не одна. Это случилось, когда ей едва исполнилось три. Она лежала в своей кроватке, прислушиваясь к ночным звукам – стрекоту сверчков, далёкому лаю собак, стуку ленивого дождя по окну. И вдруг поняла, что в комнате кто-то есть. Не человек, а скорее сущность, сотканная из темноты и чего-то незримого, но весьма ощущаемого. Девочка стояла в углу и смотрела на неё. Сильва не испугалась. Она села в кроватке, всмотрелась в этот сгусток тьмы и улыбнулась, ибо понимала, что это своё.
С годами это чувство только крепло. Сильва видела то, чего не видели другие, и хотела дотронуться до этого: явления природы, что двигались сами по себе, отблески света там, где не было источника, смутные резкие силуэты на периферии зрения. Она слышала голоса в потоках ветра, и будто понимала «голос природы», точно зная, когда пойдёт дождь – меж тем, не по ломоте в костях, как старики, а по тому беспокойству, что охватывало её за несколько часов до первой капли.
Дед, человек суровый и не склонный к фантазиям, однажды застал её во дворе. Трёхлетняя девчушка стояла, задрав голову, и смотрела на старого ворона, усевшегося на заборе. Птица склонила голову набок, каркнула. И Сильва каркнула в ответ, да так похоже, что дед нахмурился и пошёл прочь, покачав головой. Ворон улетел, но взгляд, которым он обменялся с девочкой, старый кожевник запомнил надолго.
В семь лет Сильва впервые столкнулась с миром за пределами дома. Дед, скрепя сердцем, но следуя городским обычаям, отдал её в учение к местной ткачихе, женщине пожилой и богобоязненной, у которой учились ремеслу все девочки округи. Там, среди ровесниц, Сильва быстро поняла главное: она другая.
Девочки сторонились её. Не то чтобы они её невзлюбили или обижали – нет, в маленьком городе, где все друг друга знают, откровенная травля случалась редко, да и попробуй, кто обидеть девочку – отпор давала, резко валя наземь даже дерзких мальчишек. Но было в Сильве что-то, от чего даже самые бойкие болтушки замолкали, стоило ей подойти.
Сама Сильва не понимала, в чём дело. Она старалась быть как все: улыбалась, когда положено, молчала, когда молчат другие, помогала, если просили. Но внутри неё жила эта странность, которую она не могла объяснить, и другие дети чувствовали её острее взрослых. Они не боялись Сильву в том смысле, в каком боятся злую собаку или драчуна на улице. Они просто чувствовали, что рядом с ней небезопасно. Что за её карими, чуть навыкате глазами таится что-то, что не имеет имени - иное.
Шли годы. Она взрослела, превращаясь из странного ребёнка в девушку-подростка, чья внешность обещала в будущем стать если не красивой, то запоминающейся. Золотисто-светлые волосы, вечно растрёпанные вопреки извечным стараниям заботливой матери, обрамляли лицо с мягкими, почти детскими ещё чертами, но выражение этого лица было слишком серьёзным для её возраста.
Глава II
Самым сильным воспоминанием тех лет стала ночь, когда в город пришла беда. Сильве тогда было около десяти. Осень выдалась дождливой, хмурой, и люди роптали, что волки в лесу обнаглели до крайности – режут овец чуть ли не в оградах, а один раз загрызли запоздалого путника на большой дороге. Мужчины собирались в отряды, уходили в лес с тем, что имели, но волки, словно сквозь землю проваливались.
В ту ночь Сильва проснулась от странного чувства тревоги. Она села на кровати и прислушалась – дед мерно похрапывал, мать тихо вздыхала во сне. А снаружи было тихо, даже слишком.
Она встала, подошла к окну и выглянула наружу. Луна висела над лесом, в его свете Сильва увидела серые силуэты, скользящие по краю поля, там, где начинались первые деревья. Волки. Много волков.
Девочка должна была испугаться. Должна была разбудить мать, закричать, позвать на помощь. Вместо этого она стояла у окна и смотрела, чувствуя, как в груди разгорается странное, неведомое доселе чувство – не страх, а скорее чувство общности и разгорающегося любопытства.
И тут огромный и седой волк остановился и посмотрел прямо на неё. Прямо в окно. Но Сильва не отвела взгляда. Секунда, другая – и зверь коротко мотнул головой, будто кивнул, и скрылся в тени деревьев. Стая двинулась за ним. А через минуту ночь наполнилась привычными звуками – залаяла собака, застрекотал сверчок, зашумел ветер в ветвях.
Наутро выяснилось, что волки обошли город стороной. Никто не пострадал, ни одна овца не пропала. Люди говорили о чуде, о заступничестве святых, о том, что их молитвы были услышаны. Сильва же молчала, как обычно.
Глава III
Шли годы. Она взрослела, превращаясь из странного ребёнка в девушку-подростка, чья внешность обещала в будущем стать если не красивой, то запоминающейся. Золотисто-светлые волосы, вечно растрёпанные вопреки извечным стараниям заботливой матери, обрамляли лицо с мягкими, почти детскими ещё чертами, но выражение этого лица было слишком серьёзным для её возраста. Ремесло давалось ей легко, и с ручной прялкой та подсобляла матери, как могла, работая с утра до вечера. Всё дальше, и дальше впитывала знания и сказания, как сухая земля впитывает долгожданный дождь. Она видела то, чего не замечали другие, слышала то, что оставалось неслышимым, нянчилась с соседскими детишками, и вела, пожалуй, жизнь обычной женщины став точкой опоры для своего хозяйства.
Но чем взрослее она становилась, тем чаще она уходила в лес якобы за хворостом, как обычно, но на самом деле ей просто хотелось уйти от людей, от их взглядов и шёпота, от того гнёта, который она чувствовала всё сильнее с каждым годом. В последнее время ей стало трудно находиться среди людей. Их запахи, их эмоции, их мысли – она не слышала их, но чувствовала, как кожей чувствуют приближение грозы. Это утомляло, выматывало, заставляло искать уединения.
Дед, старый кожевник, к тому времени уже отошёл в мир иной, оставив Элинор и Сильву с небольшим наследством – домом и горсткой монет, зарытых в кувшине под печкой. Элинор всё больше времени проводила в местном храме, молясь за упокой души отца и за спасение дочери, которую, как она смутно чувствовала, ждёт в этой жизни что-то странное и неизбежное. А Сильва ждала. Сама не зная чего.
Иногда, в редкие минуты тишины, она вспоминала ту трёхлетнюю девочку, что улыбалась тени в углу. Ту десятилетнюю, что смотрела в глаза волку, и все пыталась понять что-то, что заставило ее улыбаться.
Глава IV
Ей было около двадцати пяти. Золотисто-светлые волосы, вечно растрёпанные, обрамляли лицо, ставшее за эти годы острее. Мягкие черты детства уступили место серьёзному, сосредоточенному выражению: губы сжаты, брови чуть изогнуты, карие глаза смотрят прямо и пристально. Мать изрядно постарела, а их забор покосился, и посерел. Дом матери стоял на месте – тёмный, но с огоньком. Двадцать пятая оттепель что девушка встречала в своей жизни выдалась весьма ранней. Снег сошёл уже к середине месяца, и в лесу вовсю зашумели ручьи, размывая прошлогоднюю листву и обнажая корни деревьев.
Вновь она углубилась в лес, но по обратной дороге не пошла. Слишком далеко зашли мысли, слишком глубоко затянуло воспоминаниями. Она брела наугад, почти не глядя, пока не вышла к морю. Чёрная вода лизала прибрежные камни. Где-то далеко, на горизонте, качались огни – корабли, беспечные люди, их суетливый маленький мирок. Сильва села на валун, глядя в темноту, и не сразу заметила, что тени вокруг шевелятся.
Они вышли из-за скал бесшумно. Сильва обернулась, но было поздно. Удар по голове опрокинул её на камни. Сознание не погасло совсем, лишь помутнело, превратив мир в мешанину звуков и запахов. Кто-то тащил её. Грубо, больно, волоком по гальке. Чужой, тошнотворный запах.
Она попыталась сопротивляться, но тело не слушалось. Слишком сильный удар, слишком внезапно. Последнее, что Сильва запомнила, прежде чем провалиться в беспамятство – чьи-то руки, длинные ногти, и запах сырого дерева. Корабль.
Очнулась она от вони. Рыба, старая трюмная вода, ржавчина и ещё что-то – тот самый тошнотворный запах смерти, что пропитал похитителей. Сильва лежала на мокром дереве, руки и ноги были скованные цепью с замком. Голова гудела, но мысль работала чётко.
Она осмотрелась. Вокруг – штабеля бочек, какие-то тюки, решётки на люке сверху. Корабль покачивало, где-то слышались голоса. Сердце колотилось ровно. Страха не было. Вместо него пришло спокойное, холодное понимание: это ловушка, но она из неё выйдет. Сильва коснулась пальцами замка на цепи, тот был на редкость из довольно дрянного металла, и покрыт ржавчиной. Щелчок. Цепи упали с рук. Она села, растирая затёкшие запястья. Над головой люк, за ним враги. Сколько их? Неважно.
Она осторожно поднялась по трапу, толкнула люк и выскользнула на палубу. Корабль шёл полным ходом, волны били в борта. На палубе стояли двое – те самые, что похитили её, – темные лица, заплетенные волосы и дикая, нелепая пародия на человеческий лик. Сильва мельком взглянула на них и отвела глаза, чтобы не привлекать внимания. Она не отдавала себе отчёта, ей было безумно страшно. Они переговаривались, не глядя в её сторону и видимо не заметили её во мраке.
Сильва скользнула к борту. Море внизу казалось чёрным, холодным, бескрайним. Позади берег, где осталась стая, отец, вся её жизнь. Впереди же – неизвестность. Она заколебалась на несколько мгновений. Разбег, прыжок и ледяная вода сомкнулась над головой.
Сил хватило ненадолго. Волны швыряли её, заливали рот, тянули вниз. Сильва боролась, но море было сильнее. Последнее, что она помнила – удар о скалы и темнота.
Очнулась на песке. Утро. Солнце слепило глаза, чайки кричали где-то над головой. Сильва попыталась встать и едва не застонала: всё тело болело. Рёбра, кажется, целы, рука двигается, ноги. Она села, огляделась. Чужой берег. Незнакомые скалы, незнакомый лес на горизонте, незнакомый запах ветра.
Она встала, пошатываясь, и пошла в сторону леса. Внутри, там, где когда-то жила тоска по матери, теперь горела новая цель – выжить, вернуться. Но это будет потом. А пока – новый берег, новый лес, новая жизнь. Город остался позади.
Сильва сделала первый шаг и не оглянулась.
История Сильвы Хэвлок, дочери туманного города.
Глава I
Небольшой туманный городок приткнулся на северном побережье, словно забытая кем-то вещь – маленький, неуютный, продуваемый всеми ветрами. Здесь не случалось ничего примечательного. Люди рождались, работали на сером, пресном и тухлом рынке или в солёном и безжизненном порту, старели и умирали. И одна из таких ночей послужила началом истории, чья занятность сему месту была совсем несвойственна.
Девочка появилась на свет в новолуние. И повитуха, старая женщина с руками, скрюченными ревматизмом, принимавшая роды у половины здешних жителей, после долго шептала соседкам, что младенец родился в тишине – не издал ни единого крика, лишь открыл глаза и уставился куда-то в угол комнаты, где не было ровным счётом ничего.
Обессиленная и бледная мать прижала дочь к груди и заплакала – от усталости, от страха, от той всепоглощающей пустоты, что поселилась в её сердце в тот самый день, когда отец ребёнка ушёл и не вернулся.
Звали мать Элинор. Была она дочерью кожевника, женщиной тихой и незаметной, из тех, кого в городе привыкли не замечать – ни слишком красива, ни слишком дурна собой, ни богата, ни бедна, ровно настолько, чтобы не вызывать ни зависти, ни жалости. До двадцати трёх лет жизнь её текла ровно, как река в половодье, и никто – включая её саму – не ожидал, что однажды эта река выйдет из берегов.
Тот, кого она полюбила, появился в городе с первыми заморозками. Высокий, молчаливый. Он назвался охотником, сказал, что идёт с севера, и нанялся в помощь к местному кузнецу – работа требовала силы, а силы у незнакомца было не занимать. Элинор встречала его на рынке, и каждый раз ловила себя на том, что сердце её заходится быстрее обычного.
Он пробыл в городе до оттепели. А когда растаял снег и дороги просохли настолько, что можно было идти дальше, он ушёл. Элинор осталась одна и беременная.
Дед её, старый кожевник, погрозил кулаком и запретил даже произносить имя беглого охотника, которого, как выяснилось, никто толком и не знал. Соседи судачили, кумушки перешёптывались, но город есть город – поговорят и перестанут, если не давать им новой пищи. А Элинор не давала. Она молчала, работала, молилась и ждала дочь.
Первые годы жизни Сильвы прошли в тесном домике на окраине города, где с утра до вечера слышался мерный стук отцовского молотка – дед, несмотря на ворчание, внучку принял и даже, кажется, привязался к ней больше, чем готов был признать.
Девочка росла тихой, но не робкой. В ней была странная, почти звериная настороженность, с которой она наблюдала за миром – не как ребёнок, открытый всему новому, а как тот, кто заранее знает, что за каждым углом может таиться опасность. Элинор замечала это и тревожилась, но списывала на дурную кровь – о том, что отец девочки был не простым охотником, она догадывалась, хотя никогда не произносила этого вслух даже в мыслях.
Первое, что запомнила сама Сильва из своего детства, было не лицом матери, запахом дома или игрушек, которых у неё почти не было. Первым было чувство, что она не одна. Это случилось, когда ей едва исполнилось три. Она лежала в своей кроватке, прислушиваясь к ночным звукам – стрекоту сверчков, далёкому лаю собак, стуку ленивого дождя по окну. И вдруг поняла, что в комнате кто-то есть. Не человек, а скорее сущность, сотканная из темноты и чего-то незримого, но весьма ощущаемого. Девочка стояла в углу и смотрела на неё. Сильва не испугалась. Она села в кроватке, всмотрелась в этот сгусток тьмы и улыбнулась, ибо понимала, что это своё.
С годами это чувство только крепло. Сильва видела то, чего не видели другие, и хотела дотронуться до этого: явления природы, что двигались сами по себе, отблески света там, где не было источника, смутные резкие силуэты на периферии зрения. Она слышала голоса в потоках ветра, и будто понимала «голос природы», точно зная, когда пойдёт дождь – меж тем, не по ломоте в костях, как старики, а по тому беспокойству, что охватывало её за несколько часов до первой капли.
Дед, человек суровый и не склонный к фантазиям, однажды застал её во дворе. Трёхлетняя девчушка стояла, задрав голову, и смотрела на старого ворона, усевшегося на заборе. Птица склонила голову набок, каркнула. И Сильва каркнула в ответ, да так похоже, что дед нахмурился и пошёл прочь, покачав головой. Ворон улетел, но взгляд, которым он обменялся с девочкой, старый кожевник запомнил надолго.
В семь лет Сильва впервые столкнулась с миром за пределами дома. Дед, скрепя сердцем, но следуя городским обычаям, отдал её в учение к местной ткачихе, женщине пожилой и богобоязненной, у которой учились ремеслу все девочки округи. Там, среди ровесниц, Сильва быстро поняла главное: она другая.
Девочки сторонились её. Не то чтобы они её невзлюбили или обижали – нет, в маленьком городе, где все друг друга знают, откровенная травля случалась редко, да и попробуй, кто обидеть девочку – отпор давала, резко валя наземь даже дерзких мальчишек. Но было в Сильве что-то, от чего даже самые бойкие болтушки замолкали, стоило ей подойти.
Сама Сильва не понимала, в чём дело. Она старалась быть как все: улыбалась, когда положено, молчала, когда молчат другие, помогала, если просили. Но внутри неё жила эта странность, которую она не могла объяснить, и другие дети чувствовали её острее взрослых. Они не боялись Сильву в том смысле, в каком боятся злую собаку или драчуна на улице. Они просто чувствовали, что рядом с ней небезопасно. Что за её карими, чуть навыкате глазами таится что-то, что не имеет имени - иное.
Шли годы. Она взрослела, превращаясь из странного ребёнка в девушку-подростка, чья внешность обещала в будущем стать если не красивой, то запоминающейся. Золотисто-светлые волосы, вечно растрёпанные вопреки извечным стараниям заботливой матери, обрамляли лицо с мягкими, почти детскими ещё чертами, но выражение этого лица было слишком серьёзным для её возраста.
Глава II
Самым сильным воспоминанием тех лет стала ночь, когда в город пришла беда. Сильве тогда было около десяти. Осень выдалась дождливой, хмурой, и люди роптали, что волки в лесу обнаглели до крайности – режут овец чуть ли не в оградах, а один раз загрызли запоздалого путника на большой дороге. Мужчины собирались в отряды, уходили в лес с тем, что имели, но волки, словно сквозь землю проваливались.
В ту ночь Сильва проснулась от странного чувства тревоги. Она села на кровати и прислушалась – дед мерно похрапывал, мать тихо вздыхала во сне. А снаружи было тихо, даже слишком.
Она встала, подошла к окну и выглянула наружу. Луна висела над лесом, в его свете Сильва увидела серые силуэты, скользящие по краю поля, там, где начинались первые деревья. Волки. Много волков.
Девочка должна была испугаться. Должна была разбудить мать, закричать, позвать на помощь. Вместо этого она стояла у окна и смотрела, чувствуя, как в груди разгорается странное, неведомое доселе чувство – не страх, а скорее чувство общности и разгорающегося любопытства.
И тут огромный и седой волк остановился и посмотрел прямо на неё. Прямо в окно. Но Сильва не отвела взгляда. Секунда, другая – и зверь коротко мотнул головой, будто кивнул, и скрылся в тени деревьев. Стая двинулась за ним. А через минуту ночь наполнилась привычными звуками – залаяла собака, застрекотал сверчок, зашумел ветер в ветвях.
Наутро выяснилось, что волки обошли город стороной. Никто не пострадал, ни одна овца не пропала. Люди говорили о чуде, о заступничестве святых, о том, что их молитвы были услышаны. Сильва же молчала, как обычно.
Глава III
Шли годы. Она взрослела, превращаясь из странного ребёнка в девушку-подростка, чья внешность обещала в будущем стать если не красивой, то запоминающейся. Золотисто-светлые волосы, вечно растрёпанные вопреки извечным стараниям заботливой матери, обрамляли лицо с мягкими, почти детскими ещё чертами, но выражение этого лица было слишком серьёзным для её возраста. Ремесло давалось ей легко, и с ручной прялкой та подсобляла матери, как могла, работая с утра до вечера. Всё дальше, и дальше впитывала знания и сказания, как сухая земля впитывает долгожданный дождь. Она видела то, чего не замечали другие, слышала то, что оставалось неслышимым, нянчилась с соседскими детишками, и вела, пожалуй, жизнь обычной женщины став точкой опоры для своего хозяйства.
Но чем взрослее она становилась, тем чаще она уходила в лес якобы за хворостом, как обычно, но на самом деле ей просто хотелось уйти от людей, от их взглядов и шёпота, от того гнёта, который она чувствовала всё сильнее с каждым годом. В последнее время ей стало трудно находиться среди людей. Их запахи, их эмоции, их мысли – она не слышала их, но чувствовала, как кожей чувствуют приближение грозы. Это утомляло, выматывало, заставляло искать уединения.
Дед, старый кожевник, к тому времени уже отошёл в мир иной, оставив Элинор и Сильву с небольшим наследством – домом и горсткой монет, зарытых в кувшине под печкой. Элинор всё больше времени проводила в местном храме, молясь за упокой души отца и за спасение дочери, которую, как она смутно чувствовала, ждёт в этой жизни что-то странное и неизбежное. А Сильва ждала. Сама не зная чего.
Иногда, в редкие минуты тишины, она вспоминала ту трёхлетнюю девочку, что улыбалась тени в углу. Ту десятилетнюю, что смотрела в глаза волку, и все пыталась понять что-то, что заставило ее улыбаться.
Глава IV
Ей было около двадцати пяти. Золотисто-светлые волосы, вечно растрёпанные, обрамляли лицо, ставшее за эти годы острее. Мягкие черты детства уступили место серьёзному, сосредоточенному выражению: губы сжаты, брови чуть изогнуты, карие глаза смотрят прямо и пристально. Мать изрядно постарела, а их забор покосился, и посерел. Дом матери стоял на месте – тёмный, но с огоньком. Двадцать пятая оттепель что девушка встречала в своей жизни выдалась весьма ранней. Снег сошёл уже к середине месяца, и в лесу вовсю зашумели ручьи, размывая прошлогоднюю листву и обнажая корни деревьев.
Вновь она углубилась в лес, но по обратной дороге не пошла. Слишком далеко зашли мысли, слишком глубоко затянуло воспоминаниями. Она брела наугад, почти не глядя, пока не вышла к морю. Чёрная вода лизала прибрежные камни. Где-то далеко, на горизонте, качались огни – корабли, беспечные люди, их суетливый маленький мирок. Сильва села на валун, глядя в темноту, и не сразу заметила, что тени вокруг шевелятся.
Они вышли из-за скал бесшумно. Сильва обернулась, но было поздно. Удар по голове опрокинул её на камни. Сознание не погасло совсем, лишь помутнело, превратив мир в мешанину звуков и запахов. Кто-то тащил её. Грубо, больно, волоком по гальке. Чужой, тошнотворный запах.
Она попыталась сопротивляться, но тело не слушалось. Слишком сильный удар, слишком внезапно. Последнее, что Сильва запомнила, прежде чем провалиться в беспамятство – чьи-то руки, длинные ногти, и запах сырого дерева. Корабль.
Очнулась она от вони. Рыба, старая трюмная вода, ржавчина и ещё что-то – тот самый тошнотворный запах смерти, что пропитал похитителей. Сильва лежала на мокром дереве, руки и ноги были скованные цепью с замком. Голова гудела, но мысль работала чётко.
Она осмотрелась. Вокруг – штабеля бочек, какие-то тюки, решётки на люке сверху. Корабль покачивало, где-то слышались голоса. Сердце колотилось ровно. Страха не было. Вместо него пришло спокойное, холодное понимание: это ловушка, но она из неё выйдет. Сильва коснулась пальцами замка на цепи, тот был на редкость из довольно дрянного металла, и покрыт ржавчиной. Щелчок. Цепи упали с рук. Она села, растирая затёкшие запястья. Над головой люк, за ним враги. Сколько их? Неважно.
Она осторожно поднялась по трапу, толкнула люк и выскользнула на палубу. Корабль шёл полным ходом, волны били в борта. На палубе стояли двое – те самые, что похитили её, – темные лица, заплетенные волосы и дикая, нелепая пародия на человеческий лик. Сильва мельком взглянула на них и отвела глаза, чтобы не привлекать внимания. Она не отдавала себе отчёта, ей было безумно страшно. Они переговаривались, не глядя в её сторону и видимо не заметили её во мраке.
Сильва скользнула к борту. Море внизу казалось чёрным, холодным, бескрайним. Позади берег, где осталась стая, отец, вся её жизнь. Впереди же – неизвестность. Она заколебалась на несколько мгновений. Разбег, прыжок и ледяная вода сомкнулась над головой.
Сил хватило ненадолго. Волны швыряли её, заливали рот, тянули вниз. Сильва боролась, но море было сильнее. Последнее, что она помнила – удар о скалы и темнота.
Очнулась на песке. Утро. Солнце слепило глаза, чайки кричали где-то над головой. Сильва попыталась встать и едва не застонала: всё тело болело. Рёбра, кажется, целы, рука двигается, ноги. Она села, огляделась. Чужой берег. Незнакомые скалы, незнакомый лес на горизонте, незнакомый запах ветра.
Она встала, пошатываясь, и пошла в сторону леса. Внутри, там, где когда-то жила тоска по матери, теперь горела новая цель – выжить, вернуться. Но это будет потом. А пока – новый берег, новый лес, новая жизнь. Город остался позади.
Сильва сделала первый шаг и не оглянулась.
1. Имена, прозвища и прочее: Сильва Хэвлок
2. OOC Ник (посмотреть в личном кабинете): будет?
3. Раса персонажа: Человек (Кинфолк)
4. Возраст: 25
5. Вера: Верование в каменную длань отца и небесное сердце матери.
6. Внешний вид (здесь можно прикрепить арт): "Золотисто-светлые волосы, вечно растрёпанные, обрамляли лицо, ставшее за эти годы острее. Мягкие черты детства уступили место серьёзному, сосредоточенному выражению: губы сжаты, брови чуть изогнуты, карие глаза смотрят прямо и пристально" Дева лет двадацати пяти, хорошо сложена и одета в простую, но удобную одежду.
7. Характер (из чего он следует, прошлое персонажа): Сдержана, Молчалива. С благавением относится к старшим, и уважает наследие.
8. Таланты, сильные стороны: Пряха. Хорошо ориентируется и выживает на местности. Обучена базовым манерам.
9. Слабости, проблемы, уязвимости: До ужаса боится гневных проявлений природы. (Гроза/Землетрясения)
10. Мечты, желания, цели: Адаптироваться, выжить, и обязательно вернутся.
12. Языки, которые знает персонаж: Амани.лом - устный.|Дфир - устный.
2. OOC Ник (посмотреть в личном кабинете): будет?
3. Раса персонажа: Человек (Кинфолк)
4. Возраст: 25
5. Вера: Верование в каменную длань отца и небесное сердце матери.
6. Внешний вид (здесь можно прикрепить арт): "Золотисто-светлые волосы, вечно растрёпанные, обрамляли лицо, ставшее за эти годы острее. Мягкие черты детства уступили место серьёзному, сосредоточенному выражению: губы сжаты, брови чуть изогнуты, карие глаза смотрят прямо и пристально" Дева лет двадацати пяти, хорошо сложена и одета в простую, но удобную одежду.
7. Характер (из чего он следует, прошлое персонажа): Сдержана, Молчалива. С благавением относится к старшим, и уважает наследие.
8. Таланты, сильные стороны: Пряха. Хорошо ориентируется и выживает на местности. Обучена базовым манерам.
9. Слабости, проблемы, уязвимости: До ужаса боится гневных проявлений природы. (Гроза/Землетрясения)
10. Мечты, желания, цели: Адаптироваться, выжить, и обязательно вернутся.
12. Языки, которые знает персонаж: Амани.лом - устный.|Дфир - устный.
Последнее редактирование:
