▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄
♝ Имя ♝
Цезарь
♝ Раса ♝
Человек
♝Возраст♝
30
♝ Характер ♝
Цезарь человек противоречивый. Может быть спокойным и собранным, а через время резким и раздражительным. Привык притворяться и играть роли. Много думает, часто копается в себе, из-за чего редко бывает по-настоящему доволен.
♝ Сильные стороны ♝
Умеет держаться перед людьми и внушать доверие. Хорошо чувствует настроение толпы и отдельных людей. Быстро учится, схватывает на ходу. Может сохранять холодную голову, когда дело пахнет опасностью. Талантливый актёр и сочинитель. Магический дар.
♝ Слабые стороны ♝
Нестабильная психика, резкие перепады настроения. Склонен к порокам, азарт, распутство, бегство от проблем. Часто действует импульсивно. Боится привязанностей, потому что знает, чем они заканчиваются.
♝ Привычки ♝
Играть в карты даже без дденег Проговаривать роли и тексты вполголоса. Пить в одиночестве.
♝ Мечты ♝
Уехать как можно дальше от Дартада и начать жить без постоянного страха.
▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄
Когда гастроли сделали его имя узнаваемым за пределами театральных афиш, приглашения начали приходить неофициально. Сначала это были короткие записки, переданные через посредников, затем устные предложения после спектаклей. Его просили выступить на закрытых вечерах, где публика не сидела в темноте и не аплодировала по правилам. Там не было нужды повышать голос и держать паузы. Нужно было быть рядом, говорить и смотреть в глаза. Дворянские дома отличались от театра тишиной. В них не было закулисья, но было достаточно комнат, где можно было исчезнуть. Цезаря принимали как часть украшения вечера. Он читал монологи, разыгрывал сцены, иногда просто разговаривал, оставаясь в образе. От него не требовали строгости. Наоборот, ему позволяли больше, чем на официальной сцене. Это его настораживало и одновременно притягивало. В такие вечера его подъёмы становились заметнее.Цезарь родился в здании Дартадского театра ранним утром. В тот день шёл обычный репертуарный спектакль, и отменять его не стали. Его мать вернулась к работе через несколько дней, как только смогла стоять на сцене. Отец продолжал выходить на сцену. У был свой дом, но посещали они его только когда нужно было идти спать или отдохнуть. Все время с ребёнком вместе они находились зачастую в театре. Рождение ребёнка не считалось причиной менять расписание. Мальчика оставляли за кулисами. Сначала в корзине, затем в сторонке где он никому не мешал. Там он проводил большую часть времени. Он засыпал под голоса актёров и просыпался под те же самые фразы, произносимые снова и снова. Эти фразы запоминались очень хорошо. Позже он узнает, что многие из них не менялись десятилетиями.
В театре не было места для детского беспорядка. Вещи лежали там, где им полагалось быть. Люди приходили вовремя и уходили тогда, когда их роль заканчивалась. Цезарь рано привык сидеть неподвижно. Если он начинал двигаться или шуметь, его просто отодвигали в сторону, не делая замечаний. Сам мальчик редко бывал на улице. Когда это случалось, город казался ему слишком открытым и плохо организованным.
Люди говорили одновременно, никто не следил за тем, чтобы слова были произнесены правильно. Ему не нравилось это ощущение. В театре всё имело границы. Сцена, кулисы, зал, гримёрки. За границами начинался порядок.
Его не учили играть. Его учили ждать. Ждать начала репетиции, ждать сигнала, ждать, пока на него обратят внимание. Когда он получал короткую роль почти без текста, где ему просто объясняли, где стоять и когда говорить. Этого было достаточно. Вопросов от него не ждали. Отец иногда наблюдал за ним со стороны, не вмешиваясь. Если Цезарь держал спину неправильно или опускал взгляд, его поправляли позже. Мать помогала ему следить за голосом и дыханием. Она не хвалила и не ругала. Она просто говорила, как нужно делать в следующий раз.
Он рос среди людей, которые менялись каждый вечер, оставаясь при этом одинаковыми. Их лица, жесты и слова зависели от костюма и текста. Цезарь видел, как после спектакля они становились другими, но разница была не резкой. Он рано понял, что роли не заканчиваются с последним поклоном. Вскоре при случайных обстоятельствах он потерял своих родителей. Это оказалось мощным ударом по его психике и моральному состоянию. Местные работники взяли на себя ношу подобрать мальчика в дань уважения его родне, и поселили в местной кладовой. Он грустил, но вскоре перестал как это обычно и бывает. К детству он относился без особого интереса. Оно проходило, как проходят репетиции. День за днём, с повторениями и исправлениями. Он не знал другой жизни. Театр был фактом. К подростковому возрасту Цезарь уже не воспринимался в театре как ребёнок. Его присутствие перестали учитывать отдельно. Он был частью общего движения, конечно ещё не актёром в полном смысле, но и не посторонним.
Ему поручали мелкие роли, подмены, выходы без реплик. Иногда он просто стоял в глубине сцены, изображая толпу, и этого от него было достаточно. Изменения начались незаметно. В какие-то периоды он просыпался раньше остальных, приходил на сцену до начала репетиций и чувствовал в себе странную ясность. Тексты запоминались быстро, движения давались легко, голос звучал увереннее обычного. В такие дни ему казалось, что он понимает устройство сцены лучше других, будто видит спектакль сразу целиком, со всеми ошибками и неточностями. Он говорил больше, чем обычно, и иногда позволял себе вольности, лишний жест, чуть иную интонацию. Иногда это сходило ему с рук. Потом наступали другие периоды. Он становился медлительным, забывал простые указания, терял нить репетиций. Свет Сцены бесил его. Голоса казались слишком громкими. Он подолгу сидел в углу, уставившись в пол и не реагировал, пока его не окликали по имени. В такие дни он чувствовал тяжесть, каждое движение требовало отдельного разрешения. Его исправляли чаще. Иногда его просто убирали со сцены. Никто не говорил об этом вслух. В Дартаде не было привычки называть подобные состояния. Их либо терпели, либо считали недостатком дисциплины. Отец относился к этому строго. Если Цезарь был излишне оживлён, его дергали. Если он был вялым, ему напоминали. Он старался сгладить углы. Сам Цезарь начал замечать разницу. Он не мог объяснить но чувствовал, что его собственное состояние не подчиняется ему. В одни дни он ощущал себя нужным и точным, почти незаменимым. В другие лишним, плохо вписанным в общий механизм. Это вызывало раздражение, которое он старался скрывать. На сцене раздражение было опасным чувством.Он начал больше наблюдать за собой. В моменты подъёма он был способен сыграть любую роль, если ему дадут текст. По-крайней мере ему так казалось. Он ловил себя на том, что мысленно переписывает реплики, представляя, как их можно произнести лучше. Иногда он говорил об этом вслух и сразу же жалел. Такие замечания не поощрялись. В периоды спада он, наоборот, избегал внимания. Старался быть незаметным, не выделяться, не допускать ошибок. Это не всегда удавалось. Ошибки в эти дни были грубыми и очевидными. Он забывал выходы, путался в очередности сцен. Его присутствие начинало мешать. К пятнадцати годам Цезарь уже понимал, что с ним происходит что-то, что не укладывается в требования театра. Но он также понимал, что говорить об этом бесполезно. Театр не приспосабливался к людям. Люди приспосабливались к театру. Те, кто не мог этого сделать покидали его. Он начал учиться скрывать крайности. В дни подъёма старался сдерживаться, в дни спада заставлял себя двигаться. Это отнимало силы, но давало результат. Его считали сложным, но способным. Это было приемлемо. В Дартаде к способностям относились терпимо, если они не мешали порядку.
Подростковый возраст не принёс ему бунта или открытого протеста. Вместо этого он принёс осторожность. Цезарь всё яснее понимал, что его состояние, это то, что нельзя выносить наружу без последствий. На сцене допускалась только та переменчивость, которая была прописана в тексте. Всё остальное следовало держать под контролем. Так он входил во взрослую жизнь.
К семнадцати годам Цезаря начали выпускать на сцену чаще. Сначала это объясняли нехваткой людей, потом уже его навыками. Ему доверяли реплики, затем сцены, затем роли, которые имели имя и прошлое. Его фамилию всё чаще писали в программках. Первые главные роли пришли не сразу. Сначала были замены. Он выходил вместо других, иногда без подготовки, иногда после короткого объяснения. Эти выходы требовали собранности. Он справлялся лучше в периоды подъёма. Это ощущение было опасным. Режиссёр относился к нему настороженно. Он видел его нестабильность но и результат тоже. В Дартаде это часто перевешивало сомнения. Если актёр приносил успех спектаклю, его личные особенности считались второстепенными. Цезаря начали выдвигать вперёд.
Он играл героев и солдат. Эти роли не требовали излишней эмоциональности. Гастроли начались спустя год. Труппа выезжала в другие города Империи по большому маршруту с определенными пьесами. Для Цезаря это стало первым длительным выходом за пределы Глориарбуса. Он видел одинаковые театры, почти одинаковые лица в первых рядах. Различия между городами стирались быстро. Империя почти везде говорила одним языком. В дороге его состояние обострялось. Дни, наполненные репетициями и выступлениями, сменялись пустыми переездами. В поездах и повозках он то говорил без остановки, обсуждая сцены и тексты, то замыкался, глядя в окно и не отвечая на вопросы. Коллеги привыкли к этому и перестали обращать внимание. В труппе каждый был занят собой. На сцене он держался уверенно. Зрители принимали его спокойно, иногда с одобрением. В Дартаде не любили крайностей. В периоды подъёма он чувствовал, что способен на большее. Ему казалось, что тексты устарели, что роли можно сделать точнее, жёстче. Он предлагал правки, иногда на репетициях, иногда после спектаклей. Часть предложений принимали, часть игнорировали. Несколько раз его просили быть осторожнее. Он запоминал эти просьбы. Когда наступали периоды спада он выходил на сцену по инерции, выполняя выученные движения. В такие вечера он не чувствовал зала. Аплодисменты доходили до него приглушённо. Цезарь уходил за кулисы с ощущением пустоты и усталости. Иногда ему казалось, что он играет хуже, чем раньше, и что это заметно всем. Но труппа продолжала ездить. Спектакли шли. Его имя закрепилось в основном составе. Он стал частью механизма. Это давало ему странное чувство безопасности. Пока он был полезен, его состояние не имело значения. Со временем он научился рассчитывать себя. Он знал, когда может позволить себе инициативу, а когда лучше молчать.
Он говорил много, легко, позволял себе резкость, которая на сцене была недопустима. Его слушали внимательнее, чем обычных гостей. Иногда его хвалили слишком откровенно. Иногда приглашали остаться после окончания представления. Он не отказывался. Постепенно его образ жизни изменился. Между спектаклями и репетициями появились ночи, проведённые вне театра. Он пил больше, чем раньше, и делал это не ради вкуса. Алкоголь помогало сгладить переходы между состояниями. Оно делало подъёмы менее резкими и спады менее заметными. В Дартаде считалось, что человек сам отвечает за то, как он держится на людях. Связи, которые он заводил, не имели продолжения. Они существовали ровно столько, сколько длился вечер или серия приглашений. Его не тяготило это. Наоборот, отсутствие обязательств упрощало жизнь. В такие периоды он чувствовал себя свободнее, чем когда-либо. Это чувство он старался удержать, даже когда понимал, что оно временно. Именно тогда он начал писать. Сначала короткие сцены, диалоги, которые он записывал между выступлениями. Он не думал о них как о пьесах. Это были попытки зафиксировать ритм речи, который казался ему более точным, чем официальный. В этих текстах герои говорили проще и жёстче. В них не было лишних объяснений. Он писал быстро, особенно в дни подъёма, когда слова сами складывались в строки. Со временем этих текстов стало больше. Он начал перечитывать их в периоды спада и находил в них странную чуждость. Некоторые казались слишком смелыми, другие недоработанными. Он правил их, сокращал, переписывал. Это занятие удерживало его от полного бездействия. Однажды он показал один из текстов режиссёру. Неофициально, без просьбы о постановке. Режиссёр прочёл его молча и вернул без комментариев. Через несколько дней он сказал, что текст интересный, но требует доработки и согласования. Цезарь понял это правильно. Он продолжал писать. Предлагал новые сцены, отдельные монологи, варианты диалогов. Иногда их использовали, не указывая автора. Иногда их откладывали. Его это не задевало. Для него было важнее другое, само ощущение, что он перестаёт быть только исполнителем. К этому времени его распорядок окончательно разошёлся с обычным. Дни и ночи смешались. Он мог быть активным и собранным до рассвета и едва держаться на ногах к началу репетиции. Его всё чаще прощали за опоздания. Его ценили, но не доверяли полностью. Это устраивало обе стороны. Цезарь входил в возраст, когда от актёра ждали не только точного исполнения, но и собственного вклада. Он ещё не знал, к чему это приведёт.
После одного из поздних ужинов, закончившихся привычно и без обещаний, Цезарь проснулся ближе к рассвету в чужом доме. Комната была тесной, с тяжёлыми шторами и запахом пперегар. Женщина спала, отвернувшись к стене. Он не стал её будить. Ему не хватало воздуха. Это случалось всё чаще, он решил выйти на несколько минут выйти из замкнутого пространства. Он накинул рубашку, не застёгивая, и вышел на балкон. Дом был старым, один из тех, что строили без расчёта на долговечность. Балкон выходил во двор, и с третьего этажа земля казалась дальше, чем должна была быть. Он опёрся на перила, чувствуя в теле усталость и то знакомое внутреннее возбуждение, которое оставалось после ночей, когда сон не приходил вовремя. Голова была ясной, мысли быстрыми и беспорядочными. Он перегнулся чуть сильнее, чем следовало. Перила скрипнули и подались. На этот раз звук был отчётливым. Он успел подумать, что падение будет неловким. И больше ничего. Тело пошло вниз, но не так, как он ожидал. Не было резкого рывка и той пустоты в груди, которая обычно следует за осознанием высоты. Движение оказалось растянутым, в тот момент будто время на мгновение стало вязким. Воздух давил на кожу сильнее обычного. Падение утратило свою окончательность. Он ударился о землю тяжело. Боль была тупой и поверхностной. Он лежал, глядя в серое небо, и ждал, когда тело подаст сигнал, что что-то сломано. Сигнала не было. Он встал сам, и тогда он почувствовал жёсткую боль в руке, у него был перелом. Тогда он крикнул от боли. Колени дрожали, но держали. Похода рушилась. Это было очень неприятно. Он огляделся, двор был пуст. Окна тёмные. Никто не отреагировал. Он вернулся в дом по лестнице, стараясь идти ровно. В комнате женщина всё ещё спала. Он забрал свои вещи, кое-как оделся и ушёл. Мысль о падении не вызывала у него страха. Он обратился в театр, а те к лекарем. Парню поставили алебастром, и посоветовали воздержаться временно от работы в театре. Позже, уже днём, он попытался восстановить момент перед ударом в своей голове. В его жизни хватало странностей. Боль пульсировали, она никуда не ушла. Но с этого дня он стал внимательнее относиться к высоте, весу и собственному телу. После того случая с балконом его жизнь не стала осторожнее. Он по-прежнему принимал приглашения, задерживался в домах, где его принимали охотно, и уходил оттуда без объяснений. Люди вокруг менялись часто, и это упрощало существование. Никто не ждал от него постоянства. Карты появились почти случайно. Сначала как часть вечеров, где после вина и разговоров всегда находился стол, покрытый зелёной тканью. Игры были простыми, ставки умеренными. Карты напоминали сцену, ограниченное пространство, чёткие правила и ожидание ошибки. В один из таких вечеров он заметил, что слишком ясно представляет себе нужную карту. Мысль возникла не как желание выиграть, а как привычное внутреннее напряжение во время игры. Он поймал себя на том, что почти уверен в результате. Карта легла именно так, как он ожидал. [Игнис-фатус]. Он не отреагировал. Продолжил игру, не меняя выражения лица. Это повторилось ещё раз, потом ещё. Не каждый ход. Эффект был неровным. Иногда всё шло как обычно. Иногда карты будто подстраивались под его ожидание, и он не понимал, почему. Со стороны это выглядело плохо. Он выигрывал слишком часто и слишком неаккуратно. В некоторые вечера он проигрывал подряд, а потом вдруг отыгрывался за несколько раздач. Его начинали разглядывать внимательнее. Кто-то шутил. Несколько раз игру заканчивали раньше, чем планировали. Он замечал взгляды, но не придавал им значения. В его голове происходило слишком многое, чтобы заботиться о чужих подозрениях. Он пытался понять закономерность. Иногда ему казалось, что достаточно сосредоточиться на конкретной карте. Он пробовал повторить эффект намеренно. Чаще всего не получалось. Это только усиливало раздражение. Его начали в шутку называть шулером, вполголоса и без обвинений. Его всё реже приглашали к столу. В некоторых домах ему предлагали смотреть, но не играть. Тогда он стал гадать другим, предполагая и строя дальнейшую игру в своей голове но уже за игрока. По такой же закономерности выигрывали именно те, кого загадал Цезарь в своей голове [Игнис-фатус].В один из вечеров он заметил женщину, которая не участвовала в игре и почти не разговаривала. Она стояла у стены, наблюдая за стола. Он следил за ней несколько партий подряд и понял, что она смотрит на него. Когда игра закончилась, он вышел в коридор. Женщина последовала за ним. Она остановила его у двери, взяв за рукав, и, не спрашивая повела в сторону. Он не сопротивлялся. Ситуация была странной, но не казалось опасной. Комната, в которую она его завела была маленькой и пустой. Она закрыла дверь и встала напротив. Она говорила спокойно и прямо, спрашивая о том, как он играет, что он чувствует в моменты удачных раздач, думает ли он о результате заранее. Он отвечал уклончиво, не понимая зачем всё это. Она слушала внимательно, не перебивая. Потом сказала, что наблюдала за ним не первый вечер. Что его поведение не похоже на обычный обман. Что он не контролирует эффект полностью. Цезарь не воспринял это серьезно. Он ещё не знал, кто она. Не знал, что она маг астрологии и что его падение, его удачи и его провалы укладываются для неё в понятную схем.
Она не стала повышать голос и не пыталась напугать его сразу. Говорила просто, как будто обсуждала что-то обыденное. Сказала, что в Дартаде не любят случайностей. Что всё, что выходит за пределы установленного, рано или поздно замечают. Он слушал вполуха, считая это продолжением разговора о картах и неудачных вечерах. Тогда она подняла руку. В ладони появились фишки, сначала одна, затем ещё две. Они были словно настоящими, с потёртыми краями, если судить по тому, как они легли друг на друга. Следом возникла колода. Карты не упали ей в руку, а словно собрались сами, одна за другой. Она не держала их. Они висели в воздухе. Карты начали тасоваться перед ней в воздухе. Только движение, слишком точное, чтобы быть трюком. Цезарь смотрел, не делая шага назад. Он чувствовал резкое внутреннее напряжение, похожее на то, что бывает перед падением. Мысль о фокусе возникла и сразу исчезла. Он слишком хорошо знал сцену и приёмы. Но кажись здесь не было приёма. Она позволила картам рассыпаться и исчезнуть. Комната снова стала пустой. После этого разговор изменился.
Она сказала, что он колдун. Не спросила, а сказала. Добавила, что он уже пользовался магией, и не раз. Что это заметно. Что такие вещи редко остаются без последствий. Она не упоминала имён, но говорила о людях, которые ищут подобных ему, и о том, чем это обычно заканчивается. Он задал несколько вопросов, но они были бессвязными. Он не мог выстроить происходящее в логическую цепь. Всё, что он знал о мире, не предполагало подобного. Она отвечала кратко и не на всё. Сказала, что они могут поговорить позже, если он захочет. Назвала место и время. Потом вышла, не оглядываясь. В ту ночь он вернулся один. В доме было тихо. Он разделся и сел в ванну, не включая свет. Вода была тёплой, но он почти не чувствовал её. Он смотрел на отражение своего лица, и оно искажалось от каждого движения. Он пытался найти в себе что-то новое, что-то, что отличало бы его от того, кем он был раньше. Ничего не находил. Он вспомнил падение, карты, её руку в воздухе. Он понимал, что если не придёт на встречу, мысль не отпустит. Это было хуже любого риска. Он пришёл. На этот раз она говорила больше. Объясняла не сразу, а постепенно, проверяя, как он реагирует. Она показала ему простые вещи. Как удерживать внимание. Как не позволять состоянию выходить из-под контроля. Она говорила о Коллегии. О регистрации, надзоре, обязательствах. О том, что маг в Дартаде не свободный человек. Он становится частью структуры, которая решает, когда и зачем он нужен. Она сказала, что сама отказалась от этого пути и скрывается, из-за нежелания жить под постоянным наблюдением. Она настаивала, чтобы он учился ради контроля. Она сказала, что без нее он привлечет внимание. Попросила сохранить все это в таинстве и молчать никому не рассказывая. И что, если это случится, выбора уже не будет. Когда они разошлись, он не чувствовал уверенности. Он продолжал выходить на сцену так, будто ничего не изменилось. Вскоре его рука восстановилась. Репетиции шли по расписанию, гастролей у него не было, роли становились всё сложнее. Со стороны его жизнь выглядела устойчивой. Никто не видел, что после спектаклей он уходил не к очередному приёму и не в шумный дом с картами, а в другую часть города. Обучение не имело чёткой формы. Она не давала ему книг и не говорила о правилах. Всё строилось вокруг внимания. Она заставляла его повторять простые действия, удерживать лёгкость предмета в воздухе[Телепатия], вызывать иллюзию и сразу же разрушать её [Игнис-фатус]. Она за тем, как он к нему приходит. В дни подъёма она останавливала его раньше, чем он хотел. В дни спада заставляла продолжать дольше, чем было удобно. Он подчинялся. Он быстро понял, что актёрское мастерство помогает. Умение держать лицо, скрывать состояние, распределять внимание всё это оказывалось полезным. Он учился играть спокойствие, когда внутри нарастало напряжение. Учился не выдавать усилие. Их встречи стали регулярными. Редкими и короткими, затем частыми. Он начал оставаться у неё. Это сближало сильнее, чем откровенность. Он знал, что она скрывается, и не задавал вопросов, которые могли бы потребовать ответов. Близость возникла случайно. В какой-то момент они просто перестали держать дистанцию. Это не было бурно. В их отношениях было только совместное молчание и ощущение общего риска. Однажды ночью они стояли у окна, не одетые до конца, укрывшись лишь одеялом, которое сползало с плеч. Город внизу был тёмным с редкими огнями. Он смотрел на улицы и думал, что любой из этих домов может быть точкой отсчёта, местом, откуда за ними начнут наблюдать. Она смотрела туда же и, не глядя на него, сказала, что такие моменты всегда заканчиваются одинаково. Не сейчас. Потом. Он не спросил, что она имеет в виду. Он и так знал. Мысль о разоблачении перестала быть абстрактной. Она стала частью их повседневности. Они говорили тише, чем нужно. Реже выходили вместе. Он замечал, что она иногда замирает, прислушиваясь к шагам за дверью. Она учила его тому, что не записывается и не повторяется как исчезать из поля зрения, не привлекая внимания. В тот день он вернулся раньше обычного. Комната была пуста. Это сразу бросилось в глаза. На столе лежал сложенный лист бумаги. Она всегда избегала записок. Почерк был неровным, но узнаваемым. Она писала коротко. Что за ней пришли. Что ей больше нельзя оставаться. Что он должен уйти, и не позже следующего дня. Куда-нибудь очень далеко, но не писала, куда. Он перечитал записку несколько раз, затем сжёг её над раковиной. Бумага исчезла быстро, как всё, что не должно было оставлять следов. Он стоял и смотрел, как вода смывает пепел. В тот вечер он не вышел на сцену.
Он не стал раздумывать долго. В комнате не было ничего, что стоило бы сохранять. Он взял одежду, все свои сбережение и то немногое, что можно было унести без сумки. Всё остальное осталось на местах. Он вышел, не заперев дверь. Это показалось ему правильным. К реке он шёл пешком, выбирая улицы без людных перекрёстков. Утро только начиналось. Горо. Он не оглядывался. Речной порт жил своей жизнью. Там не задавали лишних вопросов. Грузы загружали быстро, люди приходили и уходили. Он нашёл корабль почти сразу. Новое торговое судно, готовившееся к отплытию вниз по течению. Название ничего ему не сказало. Это было неважно. Они говорили о далеких землях, об частной экспедиции местного Глориуса в далёкие земли, в тот момент почему-то все это показалось её таким важным. Он заплатил за место и сопровождение, не торгуясь.
Капитан посмотрел на него внимательно, затем кивнул. Деньги решали. Через некоторое время канаты были отвязаны, и корабль дрогнул, отходя от берега. Когда город начал исчезать за поворотом реки, он понял, что это конец. Он загрустил по театру, сцене, роли, лицам, которые он знал годами, остались там, где он больше не мог быть. Путь оказался долгим. Были штормы. Были дни тумана, когда границы между небом и водой исчезали, и время теряло значение. Он держался в стороне от команды, выполняя простую работу и не привлекая внимания. Он редко говорил о себе и не спрашивал о других. Иногда, глядя на воду, он вспоминал сцене. Короткое чувство сосредоточенности перед началом. Это ощущение помогало ему сохранять равновесие. Через несколько месяцев впереди показалась земля. Она была другой, непривычной формой берегов, цветом почвы, линией горизонта. Он смотрел на неё без ожиданий. Это было просто место, где всё начиналось заново. Когда корабль встал на якорь, он сошёл на берег вместе с остальными. Перед ним не было ничего, что можно было бы назвать домом. С этого момента отсчета пошёл заново.
Последнее редактирование:
