OOC Part
1)Ирвин Морнвайл
2)ElIcero
3)Семиморфит
4)27
5)Мужчина семиморфит лет двадцати пяти на вид, стройный и высокий. Его тёмные волосы убраны назад, открывая лицо с пронзительными янтарными глазами.
Облачён в роскошную тёмную мантию с серебряной вышивкой. На правом глазу — монокль, довершающий образ учёного аристократа.
6)Достаточно добрый и шутливый мужчина, что при своем скудном происхождении обучился грамоте и культуре поведения. Хотя, редко, но он все так же бывает резок на слова.
Может, он и пытается быть хитрым, расчетливым и властным - характер, как и малый опыт, ему этого не позволяет.
Лень и простодушность, со скрипом, но все же ушли на второй план, побуждая его к постепенным, но более активным действиям, местами идущим вразрез с его мышлением как прошлым, так и нынешним - Ирвин стал более жестоким, считая, что его способности не могут причинить настоящего вреда.
Хотя, он и старается быть этичным и правильным, хотя бы для себя, но все чаще он замечает, что его поведение меняется в худшую, по его мнению, сторону.
7)
“Неплохой оратор” - Ирвин умеет быстро и красиво говорить, особенно за бокалом вина, из-за чего его часто слушают.
“Хороший пародист” - часто шутя и изображая кого-то Ирвин действительно научился пародировать людям в поведении и жестикуляции.
“Великий наблюдатель” - обладает высокой наблюдательностью, что лишь укрепляется его магической сутью.
“Необычный боец” - на среднем уровне умеет махать как мечом, так и руками. В основном он не идет “на пролом” в бою, а адаптируется к местности и стилю боя противника. Конечно против хорошо вооруженного мастера или обычной толпы это не поможет, но вот 1 на 1 - вполне.
“Сильнейший из пьяниц” - его очень трудно перепить. Также умеет готовить алкоголь. В основном - самогон.
8)
“Бред из страха” - испытывая сильный стресс или страх он начинает нести полную околесицу. Она может быть как полным бессвязным бредом, так и просто странными комментариями и шутками, на подобии восхищения качеством древесины у его гроба.
“Выраженный Палимпсест” - после большого количества алкоголя он почти полностью забывает все, что было во время опьянения.
9)
“Игра с монеткой” - когда он думает ему нужно что-то теребить, перебирать пальцами, дергать ногой или играть с монеткой.
“Хождение по кругу” - когда он рассуждает вслух или что-то объясняет обычно он ходит туда-сюда или по кругу.
10)
- Решить вопрос с Бесмо и Академией
- Найти свой "правильный" путь
- Укрепить свое положение в обществе
- Укрепить доверие окружающих по отношению к нему
- Найти эффективные способы борьбы и ограничения Бестелесных
Magic questions
Врожденной возьму астрологию, а приобретенной трансфигурацию. Гибридной выйдет темпорис.[Фата-моргана] - основное заклинание для выполнения большинства идей Ирвина, начиная простым развлечением людей и созданием легенд - заканчивая остановкой войн до их начала и борьбой с магическим терроризмом.
Подмастерье
[Всплеск эмоций] - во многом полезное заклинание. Поможет при работе с магическими преступниками, созданием праздников и городских легенд.
[Концентрация] - в большей степени потребуется для обнаружения аномалий и других магов.
[Провал в памяти] - оружие “подчистки” Ирвина. Может служить как помощником в сохранении сокрытия магии, так и помочь, если Ирвин своими чудесами напортачил.
Маг
[Представление] - усиленный вариант [Фата-моргана]. Необходима для продолжения исполнения все тех же мотивов.
[Камуфляж] - полезное заклинание для исполнения большинства мотивов. Борьба с войной, анонимная помощь через чудеса, создание легенд - заклинание полезно почти везде.
[Осколки прошлого] - поможет более тщательно заметать следы. Также откроет доступ к изучению памяти человека, что поможет узнать о желаниях и целях индивида, понятия их мотивов и подобного.
[Продвинутый анализ] - заклинание необходимое для выявления жертв магических преступников.
Мировой человек
Ирвин верит, что мир - это не просто отсутствие войны, а тонкий баланс, сотканный из взаимопонимания, уважения и диалога. Он видит себя не правителем, не судьей и не воином, а, скорее, хранителем или урегулировщиком. Ирвин стремится быть стабилизатором и дипломатом, предотвращающим крупные конфликты - как между городами - а последствии и государствами - так и между магами. Используя своё положение в Красном замке, он хочет направлять политику Графа Скарлетта (Его потомков или же тех, кто придет на его место. В случае же, где Вальморн падет - Ирвин начнет поиск иной опоры его идей) в русло переговоров, а не войн. Его конечной целью является всеобщее равновесие, где сила подчинена разуму, а не страху.
Практические методы: Он станет применять магию как инструмент мягкой силы. Способности к работе с памятью ([Провал в памяти], [Осколки прошлого]) будет использовать для устранения непосредственных поводов к конфликту - например, стирая воспоминания о нанесённом оскорблении у вспыльчивого лорда. [Концентрация] и [Язык арканы] помогут ему собирать информацию, понимать скрытые мотивы и быть идеальным посредником. [Всплеск эмоций] же будет "облегчать" ситуацию, помогая ему все перевести в странную шутку или просто минимизировать возможные провокации с обоих сторон.
Если всё пойдёт не по плану: Ирвин не остановится перед жёсткими мерами ради высшей цели - минимизации страданий. Он усилит манипуляции: будет циклично нагнетать у ключевых фигур страх перед войной и её последствиями - используя [Фата-моргана]/[Представление], [Всплеск эмоций] и [Прорицание]. В критической ситуации он может стереть не просто час, а целые блоки памяти, формирующие ненависть.
В максимально натянутых обстоятельствах способны Ирвина останутся практически неизменным, за исключением того, что внушение противо-войновой политики, диверсии и "видения" станут эффективнее, в связи с опытом, умениями и новыми силами.
Магический терроризм
Со временем Ирвин пришел к ясному и жесткому убеждению. Магия, оставленная без совести - это прямой путь к тирании. Он по-прежнему согласен, что силу надо скрывать от большинства любопытных глаз, однако к простым "вдолблённым" убеждениям пришел и опыт. Он видел достаточно магов, которые считали свой дар пропуском ко вседозволенности, себя отдельной, высшей частью мира, а простой люд - низостью. Его первоначальное отвращение к насилию не исчезло, но приобрело практическую, острую форму. Если раньше он хотел просто мирить, то теперь он видит необходимость в пресечении. Те, кто использует магию для террора, лишая людей покоя, воли или самой жизни в экспериментах - его прямые враги. Большинство его критериев не претерпели изменений, для себя он выделяет:
Угроза раскрытия магии:
Главный и безусловный критерий. Любое публичное, демонстративное использование магии перед немагами, направленное на запугивание или доказательство превосходства. Для Ирвина это не просто хулиганство, а экзистенциальное преступление, которое может привести к охоте на всех магов, включая его близких и его самого.
Посягательство на свободу воли:
Как человек, что с самого детства ценил свободу, ощущая её на себе, так и по сей день вольность выбора для него является чуть ли не святыней. Сюда входит подавление разума, идей и личности существа, насильственные изменения тела и разума.
Люди как расходный материал:
Любые опыты над разумными существами без их добровольного согласия. Неважно, ищет ли маг вечную жизнь, новое заклинание или «пределы человеческих возможностей». Использование живого человека как лабораторной крысы - признак монстра, потерявшего связь с человечностью.
Магия как инструмент личного обогащения через разрушение:
Использование сил не для выживания или жизни, а для разорения других, захвата чужой собственности, уничтожения конкурентов магическими средствами. Для Ирвина, видевшего цену простого труда, это низменное и трусливое использование дара.
Также, Ирвин не станет игнорировать случаи, где маг не подходит под его "базовые" критерии, но несет угрозу и самим магам напрямую, желая зла тем, кто просто живет своей жизнью.
Подход также претерпел не великие изменения, лишь с тем нюансом, что ныне магик делит "оступившихся" на преступников и террористов - первых, с усилиями, укором и постоянным влиянием на них еще можно изменить, убедить жить разумно, не принося никому боли намеренно. Со вторыми же ситуация иная - в глазах Ирвина "террористы" это те, кто ни в какую не готовый исправиться. Такие, в сути своей, являются опухолью на обществе магов и миром в целом. Для преступников методы остались те же:
Допрос, с целью выявить мотивы, идеи и страхи "преступника", создавая моральный слепок провинившегося. Во многом ему помогут заклинания [Прорицание], [Всплеск эмоций] и [Осколки прошлого], проверяя врет ли человек, что он испытывает в момент разговора, вызова в нем раскаяния и прочитки памяти, дабы понять - верны ли суждения Ирвина.
Нейтрализация. Получив доступ к страхам (скажем, клаустрофобии или утопления), он применяет [Прорицание]. Жертва вдруг обнаруживает себя в полной, давящей темноте крошечного каменного мешка, или её лёгкие начинают захлёбываться ледяной водой, которую невозможно откашлять. Иллюзия воздействует на все чувства, делая кошмар абсолютно реальным. Цель - не пытка ради страдания, а максимально быстрый и полный психологический слом, после которого преступник перестает быть угрозой.
Завершение дела. Обессиленного и сломленного человека он передаёт обществу магов(если они заслуживают доверия), предварительно стерев следы своего вмешательства [Провал в памяти],[Осколки прошлого].
Крайняя мера остаётся иллюзорной смертью. Заставить преступника пережить десяток разных кончин, ощутить разложение собственного тела - последний аргумент. Настоящее убийство для Ирвина всё ещё немыслимо, почти табу. Он допускает мысль о нём лишь в одном случае: если любой другой метод ненадёжен, а маг - уже попал под критерий "террорист", предварительно не показав потуг на искупление при допросе.
Сделка с совестью
Прямое противоречие всем принципам Ирвина и тяжелейшая внутренняя уступка. Идея заключается в осознанном и временном союзе с тем, кого он сам же классифицирует как магического террориста.
Суть сделки:
Объектом стал Бесмо - заносчивый маг, добровольно слившийся с аномалией и ставший бестелесным, существом, требующим для выживания постоянной подпитки энергией живых существ. По всем критериям Ирвина Бесмо это ходячее воплощение запрета: он практикует запретную дисциплину, его существование по своей природе паразитично и несёт угрозу. Однако вмешательство их общей наставницы, а также собственные наблюдения Ирвина заставили его усомниться. Он увидел в Бесмо не только монстра, но и жертву - человека, попавшего в безвыходную ловушку ради выживания.. Под давлением аргументов и, возможно, манипуляций, Ирвин соглашается на сделку.
Цена - абсолютный доступ и контроль. В обмен на эту уступку Ирвин требует полного и откровенного сотрудничества. Бесмо должен стать живым учебным пособием. Ирвин будет изучать способности бестелесных, их природу и возможности, методы подпитки, выслеживания и способы борьбы с такими, как Бесмо.
Железное правило. Любое нарушение «пакта» со стороны Бесмо, будь то причинение вреда невинному для подпитки, сокрытие информации или враждебные действия мгновенно аннулирует сделку. В этот момент Бесмо из союзника-информатора мгновенно переквалифицируется в цель для ликвидации. Ирвин применит против него всё, что изучил: его самые глубокие страхи, выявленные за время сотрудничества, станут оружием для быстрого и окончательного подавления.
Нейтралитет
Нейтралитет, это сознательная позиция Ирвина в магическом сообществе, продиктованная желанием избежать лишней крови, в основном - своей. Он понимает, что открытый союз с любой группой или фракцией сделает его нежелательным гостем для других и лишит возможного доступа к информации. Поэтому он целенаправленно строит репутацию беспристрастного посредника, независимого от прочих мнений.
С любым магом или фракцией он ведёт дела на равных условиях - может поделиться информацией, но потребует взамен либо равноценных сведений, либо одинаковой платы от всех сторон. Он может помочь решить какие-то дела на стороне, помочь в исследованиях или чем-то еще, не противоречащем его идеологии. Его цель не победа одной группы над другой, а снятие напряжения и предотвращение открытого столкновения.
Однако этот нейтралитет имеет чёткую и жёсткую границу - магический терроризм. Маг, нарушающий его кодекс (ставящий эксперименты на людях, порабощающий волю, сеющий панику), мгновенно перестаёт быть «одной из сторон» в глазах Ирвина. Такой человек становится исключительно целью. В этом случае Ирвин отбросит всю беспристрастность и будет действовать стремясь подавить такую угрозу.
Демонополизация знаний
Ирвин видит в тайном знании корень магических бед: конфликты, злоупотребления и появление таких угроз, как Бесмо. Всё это рождается из-за монополии на информацию. Чтобы бороться с этим, он желает стать распространителем знаний, а не просто их хранителем.
Используя свой нейтральный статус, доступ к углубленным исследованиям через Бесмо и собственные, личные возможности, он начнет собирать и систематизировать магические знания - от основ до опасных дисциплин.
В основе можно выделить два основных пункта его подхода:
Равный доступ. Он продаёт выверенные от прямой опасности знания по единой для всех цене - деньгами, материалами или другими сведениями. В основном двумя последними пунктами.
Бесплатный обмен с наукой. Академиям и исследовательским группам он передаёт информацию бесплатно, но с условием открытого сотрудничества. Его цель это совместно разрабатывать способы борьбы с запретными практиками.
Создавая общую базу знаний, он верит, что просвещение - лучшая защита от тьмы невежества, которая и порождает чудовищ. Это мирный путь в борьбе за будущее, где знание служит всем, а не порабощает.
Biography
Глава I
Шесть лет это возраст, когда мир уже перестал быть размытым пятном, но ещё полон необъяснимых чудес и тихих законов, которые диктуют взрослые. Для шестилетнего Ирвина мир был размером с их небольшой, чуть покосившийся дом на отшибе, у самого подножия темнеющего леса. Дом всегда пах дымом, варёной дичью и сушёными травами, что развешаны пучками под потолком.
Семья его была маленькой и тихой, словно затянувшаяся пауза после невыплаканного горя. Мать была для мальчика лишь образом из редких, скупых рассказов отца - призраком с добрым лицом, унесённым лихорадкой вскоре после его появления на свет. Её отсутствие компенсировалось молчаливым, вымученным трудом троих оставшихся взрослых.
Отец был угрюмым, молчаливым человеком с грубой кожей и руками, покрытыми шрамами от порезов и звериных когтей. Он был добытчиком, краеугольным камнем их существования. Его уход на рассвете и возвращение в сумерках задавали ритм их дням. Ирвин, заслышав скрип калитки, замирал у щели в стене, наблюдая, как отец скидывает с плеча тушу косули или связку глухарей. Ласк он не ждал и не получал. Высшей мерой одобрения была тяжёлая рука, на мгновение ложившаяся на его непокорные чёрные волосы, да редкое ворчливое: «Не мешайся под ногами».
Бабушка и дед были двумя тихими тенями, населявшими дом. Они передвигались медленно, их руки тряслись, а речь была размеренной и полной старых, непонятных Ирвину поговорок. Их вклад был не в добыче, а в сохранении. Бабушка могла часами сидеть у очага, перебирая пучки трав. Её пальцы, несмотря на дрожь, были удивительно точны. Дед, бывший когда-то лесником, теперь чинил снасти отца - сети, силки. Его старческие, мутные глаза всё ещё видели малейший разрыв в верёвке.
Жизнь была суровая, в необходимости. Подъём затемно, проводы отца. Похлёбка да краюха хлеба. День Ирвина состоял из мелких поручений: дров отнести, с бабкой посидеть, костер разжечь. Но чаще - побег к ручью за огородом, где можно швырять камушки в воду да смотреть на жизнь, которую взрослые не видят.
Его густые, чёрные как смоль волосы уже тогда не слушались, падая на лоб непослушными прядями. А привычка теребить что-то в руках родилась из бесконечного ожидания и тишины. Он перебирал гладкие речные камушки, обрывок кожи, а позже старую, стёршуюся до неузнаваемости монету, найденную на дороге. Это помогало отогнать скуку и страх перед громадным, незнакомым миром за стеной леса.
Вечера всегда были временем тишины. Отец чистил копьё, дед дремал у огня, бабушка напевала. Ирвин, укутавшись в одеяло, смотрел на пламя в очаге. Он не знал слов «одиночество» или «тоска», но чувствовал, что в этом мире труда, вздохов и суровых взглядов не хватает чего-то. Яркого. Звука. Движения. Он искал его в кривляньях перед водой, в попытках вызвать улыбку на лице бабушки.
Мир за стенами дома был большим и холодным. Но здесь, у огня, под шерстяным одеялом, пахнущим дымом, было своё тепло. И пока отец возвращался с добычей, а бабка перебирала травы, мальчик мог тихо сидеть в своём углу, слушая, как трещат поленья в очаге. Этого было достаточно. Пока достаточно.
Глава II
Семь лет - возраст, когда мир уже не кажется единым целым, а распадается на отдельные, ещё непонятные, но бесконечно интересные детали. Ирвин с замиранием сердца наблюдал, как руки отца, грубые и покрытые старыми шрамами, ловко работали ножом. Не было жестокости в его движениях, а только точность, выверенный годами ритм. Тушка зайца превращалась не в окровавленную массу, а в аккуратные куски мяса, шкуру и потроха. Мальчик не отворачивался. Он видел, как из сложного целого рождаются простые, понятные составляющие.
А потом его внимание притягивало другое тайное действо. В душном полумраке сарая дед, похожий на древнего лесного духа, колдовал над закопчённым металлическим кубом, который шипел на огне. Воздух был густым и кислым от запаха забродившего зернового сусла. Ирвин, притихший на пороге, завороженно следил, как по по краям куба, по капле, стекала мутная, странно пахнущая жидкость. Потом дед сливал её в глиняный кувшин, его лицо было серьёзным и озарённым отблесками огня.
Два разных превращения: одно - разбор на части, другое - сокровенное рождение огненной воды из простой браги. И оба были полны для мальчика необъяснимой серьёзности.
Глава III
Для Ирвина и деревенских мальчишек не было игры азартнее, чем прятки в предзакатных сумерках, когда длинные тени сараев и заборов превращались в идеальные укрытия.
«Играем до тех пор, пока светляки не зажгутся!» - правило было нерушимым. И вот, прислонившись лбом к старому сараю, Ирвин с закрытыми глазами отсчитывал последнюю десятку. Его сердце колотилось в предвкушении, а в ушах стоял звон от недавнего смеха и быстрых ног. - «…девять… десять! Иду искать!»
Он оттолкнулся от дерева, схмурился прислушиваясь и ощущения изменились, став острее и яснее. [Обостренные чувства]
Он не просто бежал озираясь по сторонам - он вслушивался. Шёпот из-за сложенных дров казался ему таким же громким, как обычный разговор. Он всматривался и мельчайшее движение, колышущийся от чужого движения куст, дрогнувшая тень от огня - все говорило ему о спрятавшемся.
Он не осознавал этого. Для него это было просто частью игры, тем самым особым сосредоточением, которое накатывало в самые важные моменты. Он не видел ауры и не слышал мыслей. Он просто… был очень внимательным.
- Выходи, Петер! Я вижу, как солома в сарае шевелится! - кричал он только заглянув внутрь. А через мгновение оттуда действительно раздавался сдавленный смех и недовольное ворчание.
Он находил всех, одного за другим. Ребята называли его удачливым и злились, но в глубине души восхищались. Для них он был просто самым ловким и внимательным.
Глава IV
Небольшая поляна на отшибе деревни оглашалась звонкими детскими голосами. Сегодня здесь был не просто бой, а самый настоящий рыцарский турнир! В роли величественного наблюдателя выступал старый пень, а в качестве благородных противников сам Ирвин и его друг Лука. В руках у них были не палицы, а почти что настоящие рыцарские мечи - добротно обтесанные отцовскими ножами деревянные клинки.
- За короля и справедливость! - выкрикнул Лука и грациозно, как он думал, взмахнул своим «мечом».
- За принцессу и… и потом придумаю! - не растерялся Ирвин и принял стойку.
Они сошлись под одобрительные возгласы «зрителей» - пня и его корней, которым было очень интересно наблюдать за игрой. Лука был сильнее и на полголовы выше, его атаки были напористыми и прямолинейными. Он атаковал с размаху, а Ирвин с лёгким смехом отскакивал, чувствуя свист дерева в воздухе.
И тут его мир снова изменился. Бой превратился в одностороннюю игру. Ирвин слышал, как Лука шумно вдыхает перед очередным замахом, видел, как дрогнул его локоть, меняя направление удара. [Обостренные чувства]
Ирвин не блокировал удары, а весело смеясь убегал от атак друга. Он уворачивался с изящным вращением, заставляя Луку промахиваться и с азартным хохотом терять равновесие.
А потом пришло осознание чувств. Ирвин почувствовал не злость, а лёгкое замешательство и азарт Луки. [Прорицание] - "Он задумал что-то!" - Ирвин увидел, как взгляд друга метнулся к луже у его ног. - "Хочет зайти сбоку, оттеснить меня к воде!" - пронеслось в голове у Ирвина. Вместо того чтобы отступать, он неожиданно даже для себя бросился вперёд, проскочив почти под рукой Луки, и ловко щёлкнул своим клинком по его запястью.
- Ай! - Лука вскрикнул больше от неожиданности, чем от боли, и его меч выпал из рук, описав в воздухе дугу.
Оба мальчика замерли, а потом разразились хохотом. Ирвин, сияя улыбкой, поднял «меч» друга и с преувеличенно галантным поклоном вернул его.
- Победа за тобой! - признал Лука, всё ещё смеясь. - Ты очень юркий!
- Это не юркость, - таинственно ответил Ирвин, подмигнув. - Это рыцарская хитрость!
Они ещё не знали, что только что закончилась не просто игра. Это была первая битва, где Ирвин интуитивно применил свой дар, превратив серьёзный поединок в весёлое приключение. И это ощущение победы, принесшей радость, а не обиду запомнилось ему куда сильнее любого триумфа.
Глава V
С тех пор, как отец не вернулся с охоты, время для Ирвина разделилось на «до» и «после». И это «После» было изматывающей рутиной, в которой не оставалось места для игр и мечтаний. Семнадцатая весна пахла не первой травой, а тяжёлым потом и усталостью.
Его дни стали однообразным круговоротом:
Утро. Ещё затемно нужно колоть дрова. Топор в его руках был уже не игрушечным мечом, а тяжёлым, бездушным инструментом. Холодная рукоять, звон расщепляемых поленьев и ноющая спина.
День. Проверить силки в лесу. Острым глазом он уже высматривал не приключения, а следы дичи. Пусто? Значит, ужин будет скудным. Добыча? Значит, нужно свежевать, разделывать, солить или коптить. Руки, помнящие отцовские уроки, делали эту работу быстро и молчаливо, но без былой уверенности.
Вечер. Забота о доме и деде. Починить просевшую кровать, принести воды. Дед всё чаще уходил в себя и Ирвину приходилось не только делать физическую работу, но и быть для него связью с миром - говорить, рассказывать, отвлекать.
Он ложился спать с телом, гудящим от усталости, и просыпался с тем же чувством. В его жизни почти не осталось места для прежнего легкомыслия. Даже его способности притупились, подавленные грузом обязанностей. Он видел теперь не игру огня, а старость своих близких. Он чувствовал не намерения друзей в игре, а тихую, гнетущую тоску, витавшую в их доме.
Он стал взрослым. Слишком быстро и слишком рано. И где-то глубоко внутри, под слоем усталости, тлела едва уловимая искра - тоска по тому времени, когда его главной заботой была победа в игре.
Глава VI
Тишина в доме стала иной. Гнетущей, окончательной. Сперва ушёл дед - тихо, во сне, с лицом внезапно потерявшим все морщины и заботы. А следом, не вынеся этой тишины, словно потухла последняя свеча, за ним ушла и бабушка. Ирвин остался один в этом внезапно огромном и пустом доме, где каждый скрип половицы отзывался эхом.
Он похоронил их рядом и в тот же вечер принёс из сарая глиняный кувшин с тем, что когда-то с таким старанием гнал дед. Огненная вода обжигала горло, не принося ни удовольствия, ни забвения. Лишь тугую, ядрёную пустоту.
Вскоре нашлись и собутыльники. Не друзья, но товарищи по несчастью. Такие же опустошённые мужики с окрестных дворов. Они собирались в его избе, потому что здесь уже некому было кричать и прогонять их. Сидели в молчаливом кругу, передавая по кругу ту самую глиняную посуду.
И вот тут, сквозь алкогольную пелену, пробивалось его способности. Он не читал мыслей - он чувствовал боль. Глухую, выстраданную тоску вдовца с соседней улицы, который пил, чтобы забыть глаза умершей жены. Яростную, чёрную злобу вечно пьяного кузнеца на весь белый свет за какую-то старую, съедающую его изнутри обиду. Безысходность молодого парня, похожего на него самого, который не видел будущего кроме этой деревни и этого самогона. [Прорицание]
Ирвин не утешал. Он слушал. И в какой-то момент его собственное горе, огромное и невыносимое, вдруг становилось частью чего-то большего - всеобщей немой тоски, которую можно было залить только огнём из кувшина. Он понимал их без слов. И они, чувствуя это странное, без оценочное понимание, раскрывались перед ним, как перед исповедником, выливая душу в прокуренную, пропылённую атмосферу избы.
А наутро, просыпаясь с тяжёлой головой и горьким привкусом во рту, он снова оставался один на один с давящей тишиной. И единственным спасением от неё был вечер, новый кувшин и такие же потерянные души, ищущие на его дне хоть тень утешения. Он не пил, чтобы веселиться. Он пил, чтобы перестать чувствовать. И его дар, обострявшийся к ночи, превращал каждую такую пьянку в странную, горькую исповедь, где не было виноватых, а были лишь сломленные горем и жизнью люди.
Глава VII
Запой длился вечность. Или один долгий, беспросветный год. Просыпаться гула в голове, чтобы к вечеру снова залить его огненной водой из дедова куба. Пустота стала привычной, почти комфортной. Но однажды утром Ирвин проснулся, и привычная тошнота сменилась ледяным, пронзительным осознанием: так можно и умереть. Тихо, незаметно, в пустом доме, как его дед. И никто даже не заметит.
Этот страх оказался сильнее горя.
Он собрал немногие пожитки в сумку, бросил в нее последний, недопитый кувшин, не как надежду на продолжение, а как горький трофей, напоминание о дне, и вышел на пыльную дорогу, ведущую прочь от деревни.
Путь в Стольд занял не один, и даже не два дня. Столица Хобсбурга встретила его не парадными воротами, а грохотом сотен телег, криками разносчиков и густым запахом дегтя, пряностей и людского пота. Город был огромным шумным организмом, живущим по своим, неведомым Ирвину законам. Он потерялся в лабиринте мощеных улочек и среди высоких, теснящих друг друга домов. Здесь пахло деньгами, властью и делами - всем тем, чего у него не было.
Он нашел пристанище в дешёвой ночлежке где-то на окраине, в районе, где запах рыбы с рынка смешивался с дымом из труб многочисленных мастерских. Каждый день был борьбой. Борьбой с соблазном открыть тот самый кувшин, с памятью, которая накатывала в тишине ночи, с чужими, подозрительными взглядами. Он брался за любую работу - разгружал телеги на причале, подметал улицы, помогал грузчикам на лесных складах. Физическая усталость стала его новым, более здоровым опьянением.
И по вечерам, в тавернах, где собирался такой же простой люд, его способности начинали тихо шевелиться. Сквозь шум и гам он улавливал отголоски чужих жизней. Не только горе, но и амбиции, мелкие хитрости, надежды торговцев-одиночек, усталую мудрость старых моряков. Он не вникал, не искал дружбы. Он просто слушал. Это давало ему странное утешение - он был не один в своем стремлении выкарабкаться. Весь этот город был гигантским муравейником, где каждый тащил свою ношу, ища свой путь.
Глава VIII
Работа уборщиком в таверне была скорее актом милосердия со стороны хозяина, сурового бывшего моряка, чем необходимостью. Ирвин мыл полы с задумчивой небрежностью, расставлял кружки так, что они непременно цеплялись друг за друга, а от пыли на полках предпочитал отвлекать клиентов какой-нибудь нелепой историей вместо того, чтобы её вытирать.
Но хозяин, к удивлению многих, терпел это. Потому что вскоре после того, как Ирвин переступил порог его заведения, произошла странная метаморфоза. Сперва он был тенью - тихим, исполняющим обязанности парнем с пустым взглядом. Но запах дешёвого пива, жареной рыбы и гул чужих голосов, казалось, постепенно вытаскивали его из скорлупы.
Он начал с малого. Неловкая шутка, брошенная в пространство. Потом - забавная история, рассказанная застенчивому посетителю. Затем он незаметно для себя начал использовать свои способности, но уже не для чтения чужих ран, а для понимания, что нужно человеку. Он чувствовал лёгкую грусть одинокого торговца и подходил к нему не как слуга, а как случайный собеседник, чтобы обменяться парой слов. Улавливал скуку компании ремесленников и «случайно» ронял поднос неподалёку, чтобы разрядить обстановку общим смехом.
Его способности, некогда служившие лишь для выживания и саморазвлечения, теперь использовались для помощи другим. Он улавливал не признаки опасности, а настроение в зале. Видел, кому не хватает кружки, кто ищет взглядом собеседника, а кто вот-вот затеет ссору. И он успевал предотвратить её, подойдя с улыбкой и глупым вопросом о погоде, сбивая накал ссоры до того, как она перерастала во что-то серьёзное.
Алкоголь он пил с наслаждением ценителя, а не отчаянием забулдыги. Пара кружек доброго пива за вечер не чтобы забыться, а чтобы вкус стал частью общего веселья, острым акцентом в общей симфонии жизни. Он мог смакуя потягивать вино, растягивая удовольствие, наслаждаясь самим ритуалом, а не поиском забвения.
Печаль не ушла совсем. Она просто переплавилась во что-то иное. В понимание, что боль — не повод хоронить себя заживо, а наоборот, причина ценить каждый миг покоя и радости. Его собственное горе научило его исцелять, пусть и таким малым образом, чужое.
Он всё так же плохо мыл полы. Но теперь, когда он шёл по таверне с тряпкой в руках и улыбкой на лице, люди расступались, отвечали ему ухмылками, подзывали к своему столу. Он был больше, чем уборщик. Он был душой этого места. И хозяин, подсчитывая выручку, которая с приходом Ирвина заметно возросла, лишь хмыкал и откладывал для него лишнюю монету, думая, что наконец-то нашёл хоть и странного, но самого ценного сотрудника.
Ирвин же, засыпая на чердаке над таверной, порой ловил себя на мысли, что его старая мечта о рыцарстве, о служении людям, обрела самую причудливую и искреннюю форму. Он не носил доспехов, но его оружием были шутка и понимание.
Глава IX
Слухи о Заокеании достигали Стольда обрывками, словно щепки, прибитые к берегу после далекого шторма. Одни говорили, что это негостеприимный край, кишащий чудовищами и дикарями. Другие шептались о несметных сокровищах, забытых цивилизациях и землях, где еще не ступала нога хобсбургского торговца. Но для Ирвина его работа давно стала "мада". Его веселье, его шутки и трюки стали предсказуемы даже для него самого. Он ловил себя на том, что повторяет одни и те же жесты, разыгрывает одни и те же сценки. Рутина, даже самая весёлая, начала медленно, но верно душить его.
Однажды вечером, протирая стойку, он услышал обрывок разговора двух загорелых моряков с чужеземным акцентом. Они говорили о корабле, который через неделю отплывает на запад. Не в Мэр-Васс и не в Кальдор, а дальше, туда, где карты обрываются пугающей белизной. И в их голосах звучала не жадность, а азарт первооткрывателей. Та самая нотка, которую он уловил мгновенно - чистый, ничем не разбавленный восторг перед неизвестностью.
Мысль созрела быстро, почти мгновенно. Почему бы и нет? Его ничто не держало. Таверна? Старый моряк найдет другого уборщика, возможно, более старательного. Посетители? Они скоро забудут его, найдя нового забавника. У него не было семьи, не было долгов, не было ничего, кроме старой сумки и пары сменной одежды. Даже его способности, отточенные здесь до блеска, просилась на новый, незнакомый простор.
Решение было принято с той же лёгкостью, с какой он когда-то решал, в какую игру сыграть с деревенскими мальчишками. Он просто шёл за интересом, за новым вызовом, за запахом приключения.
На следующее утро он поблагодарил хозяина, отказался от расчётной монеты, взяв вместо неё бутылку доброго самогона и вышел с той же сумкой, с которой и пришёл. Он не оглядывался на таверну. Впереди был порт, пахнущий солёным ветром, смолой и свободой, и кожаный кошель с скромными, но честно заработанными сбережениями - как раз на билет в один конец.
Он стоял на причале, глядя на покачивающийся на воде корабль с названием на языке, которого Ирвин не знал. Уголки его губ тронула привычная ухмылка.
Последнее редактирование:
