"Обоссы, но не бей"
1. Имя: Модест
2. ООС ник: Sodomy
3. Раса: Морфит
4. Возраст: 20
5. Внешний вид: Стройный ухоженный брюнет с мягкой улыбкой и добрым взглядом. Высокий, как и все морфиты, но в сравнении с сородичами несколько узок в плечах.
6. Характер: Слабохарактерный. Пугливый подлиза, старающийся с помощью манипуляций расположить к себе, чтобы избежать проблем.
7. Таланты, сильные стороны: Прирожденный лжец и скользкий тип. Быстрый, юркий и осмотрительный. Образован, в меру возможностей монаха.
8. Слабости, проблемы, уязвимости: Не особо силён ни физически, ни морально, падок на соблазны, что для монаха — большой минус.
9. Привычки: Из страха получить по лицу, Модест излишне любезничает с кем бы то ни было. Излишне пристально следит за распорядком дня окружающих.
10. Мечты, желания цели: Не помереть, подзаработать и свалить от духовной жизни куда подальше.
11. Языки: морфитский (устный), флоревендельский (устный и письменный), амани (устный и письменный).
2. ООС ник: Sodomy
3. Раса: Морфит
4. Возраст: 20
5. Внешний вид: Стройный ухоженный брюнет с мягкой улыбкой и добрым взглядом. Высокий, как и все морфиты, но в сравнении с сородичами несколько узок в плечах.
6. Характер: Слабохарактерный. Пугливый подлиза, старающийся с помощью манипуляций расположить к себе, чтобы избежать проблем.
7. Таланты, сильные стороны: Прирожденный лжец и скользкий тип. Быстрый, юркий и осмотрительный. Образован, в меру возможностей монаха.
8. Слабости, проблемы, уязвимости: Не особо силён ни физически, ни морально, падок на соблазны, что для монаха — большой минус.
9. Привычки: Из страха получить по лицу, Модест излишне любезничает с кем бы то ни было. Излишне пристально следит за распорядком дня окружающих.
10. Мечты, желания цели: Не помереть, подзаработать и свалить от духовной жизни куда подальше.
11. Языки: морфитский (устный), флоревендельский (устный и письменный), амани (устный и письменный).
Рождение
В славном городе Иполло, в не самом приличном и не самом дорогом борделе у некой работницы древнейшей профессии не подействовал настой полыни, от чего к исходу года у той родился, на удивление, здоровый, розовощекий длинноухий мальчик, имя которого осталось где-то в его прошлой жизни. Здоровый младенец — потенциальная рабочая сила, пусть и через несколько лет. Морфитские дети растут быстро, так что мальчик довольно скоро стал помогать по хозяйству, с готовкой, уборкой и прочими делами, нужными для поддержания работы. Не самый роскошный бордель зарабатывал на жизнь как мог, клиентов активно обсчитывали, а пока их вещи оставались без присмотра — карманы и сумки иногда становились легче. Мальчика быстро приобщили к общему делу, ведь все девочки были ему родными. Его по-матерински наставляли, подсказывали, как можно незаметно зажать флоринг между пальцами и сунуть под пояс, но главное — учили, кому его после стоит отнести. Понимание, что монетки отдавать не обязательно, пришло к мальчику несколько позже.
Всё-таки место, где работал мальчик, не было простым увеселительным заведением, а нравы жителей Иполло не всегда соответствовали идеалам Флорендства, так что настал момент, когда один из посетителей заинтересовался слугой, что разносил вино, и одарил мадам щедрой платой за молчание о его интересе. Мальчик тоже молчал.
Он учился развлекать клиентов своим присутствием, отвлекать их, заговаривать зубы и, как наставляли его старшие, незаметно облегчать им ношу, не жадничая, подливая всё больше вина, чтобы поутру они могли списать нехватку монет на пьяное расточительство. Мальчик делал в этом успехи — за всё время его пребывания в доме матери на них ни разу не донесли страже.
Житие
Жизнь в вечно бедствующем месте сложно назвать сытым. Мальчик часто выходил за пределы родного дома, то в лавку, то для передачи письма, и видел, как живут другие люди и морфиты. Со временем у мальчика стала развиваться зависть к тем, кто не разделяет образ жизни его окружения. В доме его, на тот момент, держал только страх остаться голодным, но тот отступил, как только ему удалось стащить деньги с прилавка прямо во время рассчёта, заговорил и продавца, и покупателя, отвлекая их добродушным смехом и расспросами о делах. Юношеская наивность и опьяняющий успех побудили его покинуть дом, прихватив с собой часть выручки, на первое время, но урок он усвоил: стащил монеты еще до подсчета и заткнул их за пояс.
Доброта открывает многие двери. Несмотря на то, что мальчик не выглядел хоть сколь либо внушающим доверия, стоило ему заговорить — ему с радостью отвечали, делились с ним новостями, обсуждали погоду, свои семьи и дела, откуда он и узнал, что народу свойственно накапливать пожитки в домах.
Доброта открывает не все двери. На дверях часто бывают замки. Лесть, ложь и подхалимство иногда доводили до того, что некоторые больно жалостливые мадам приглашали бедного сиротку к себе на обед, но такой способ проникновения для воровства совсем не подходил, ведь хозяйки точно будут помнить в лицо незнакомца, после визита которого они не досчитались серебряных ложек. Нужно было найти способ получше. Случай подвернулся неожиданно. Мальчик успел познакомиться не только с рядовыми горожанами, но и с теми, кто, как и он, спит под звёздами. Один из таких знакомых, смердящий гноем седеющий мужчина без передних зубов, назвавшийся Жаком, предложил ему подзаработать. Дело простое: нужно всего лишь перенести пару ящиков до дороги за углом и загрузить в телегу, но делать это нужно ночью и тихо. Суть дела была понятна ещё по описанию. Здание, откуда нужно было вынести ящики, оказалось складом некого крупного торговца, а на дверях здания висел замок, надежно скрепляющий приржавевшие к дереву металлические пластины. Жак разделался с замком так, как мальчику в голову не приходило: куском какого-то лома тот пошуршал в замочной скважине и замок, издав тихий щелчок, открылся. Ящики вскоре оказались в повозке, а извозчик накрыл их холстом и закидал сверху навозом, а мальчик получил свои монеты за помощь.
Уже через несколько дней, увидев Жака на площади, просящим милостыню, мальчик сам подошел к нему и попросил научить его “тому фокусу”. Фокусы Жак обещал показать после рабочей нищенской смены. С наступлением вечера они встретились на окраине, где договаривались, за мастерской кожевника. Мальчик пришел без лампы, а Жак пришел с худым, но тяжелым мешком. Лампу они зажгли уже укрывшись под навесом, разместившись на куче дров во дворе мастерской. Жак достал из мешка пару замков, слегка разных, и инструменты: изогнутое шило и уголок для упора. Он шепотом объяснял мальчику, как устроены замки, куда нужно нажать внутри, чтобы прижать цилиндры, и как не потерять точку давления, пока размыкаешь замок. Урок вышел довольно долгим, и когда масла для лампы стало не хватать, а на горизонте занялась зоря, Жак протянул сухую ладонь мальчику и тот, тяжело вздохнув, вложил в неё монеты, которые не успел потратить на хлеб и сыр. Одного урока для освоения мастерства будет маловато. Мальчик уходил довольно далеко от площади, где привык искать добычу, чтобы можно было взять побольше, не насторожив местных, только для того, чтобы вернувшись подкинуть монеток нищему, за что тот после заката продолжал знакомить мальца с ремеслом.
Шли годы, лето сменялось зимой, и настал день, когда на привычном месте Жака не оказалось, и на следующий день тоже, как и в дни после. Дальше мастерство мальчик оттачивал сам. Раздобыть инструменты было не сложно — кожевник, чьим двором любезно пользовались воришки, продал их мальчику всего за два флоринга и обещание помочь, если помощь понадобится. Мальчик начал с погребов. Замки на погребах простые, с одним оборотом, и подцепить такой легко. Да, внутри не найдётся монет, зато будет вино, сыр, а иногда даже вяленое мясо или солёная рыба. Куда более заманчивыми казались лавки. В тех лавках, что располагались в домах, точно оставались монеты, и мальчик знал это, он следил. Аптекарь Ланс уносит домой выручку раз в три дня или после большого заказа. Он складывает монеты в большой кошель из плотной кожи и прячет тот под плащ, скрывая от цепких глаз бродяг, но чуткие морфитские уши всё равно слышали тихий, глухой звон. В ночь на третий день, в новолуние, мальчик решил действовать. Он пробрался в темноте к двери и довольно легко открыл нехитрый входной замок, подобно тени скользнул внутрь и в темноте, по памяти, нашарил прилавок, обошел его и принялся искать, куда же Ланс прячет свой заработок. Мальчик мягко водил руками вдоль досок, нащупывая пальцами хрупкие склянки и банки, уронить которые было бы весьма некстати, как вдруг запнулся о замок. Нашел. Он принялся за него, по звуку определяя, сколько пружин скрипит внутри, и сколько уже удалось сомкнуть. Пришлось повозиться, от напряжения кровь стучала в висках, но заветный тихий скрип металла о металл прозвучал как спасение. Замок поддался, и мальчик запустил руку внутрь, нащупал стопку бумаг и… заветные монеты. Он зачерпнул горсть, не утруждая себя их подсчетом, и сунул сумку на поясе, после чего побежал как можно дальше, даже не закрыв дверь. Да, Ланс узнает, что его ограбили, но сможет ли он узнать, кто это был? Вряд-ли он подумает на сиротку, что пару недель назад расспрашивал у него о свойствах маховицы.
Лавка аптекаря не стала последним делом мальчика. Он успел обнести немало лавок в разных уголках города, от бакалейных до ювелирных, но он никогда не брал больше, чем ему понадобится, чтобы просто дожить до следующего дела, пока чувство безнаказанности не настигло его, как бывает с подростками, которые никогда не получали отцовского леща. Мальчику захотелось роскоши, а роскошь, в его понимании, — комфорт. Задача снова не больно хитрая. Нужно всего лишь стащить прекрасные сапоги с золотыми пряжками и меховой оторочкой у месье, что заходит к бакалейщику за редькой дважды в неделю. Мальчик знал, где тот живёт, знал, когда в окнах его дома гаснет свет. Он знал замок его входной двери, искусный и хитрый: два оборота, защелкивается сам, если хлопнуть дверью. Одна беда — в ту зиму лежал снег, и даже в безлунную ночь было довольно светло, а на дорогах оставались заметные следы. Но, если не испытать неудач, то не познаешь и осторожности. Как обычно, ночью, мальчик пробрался к цели и занялся замком. На удивление, это оказалось не так сложно, и он зашел внутрь, вдоль стены прокрался, оставляя на полу мокрые пятна. У богатых господ больше одной пары обуви, а дома всегда жарко натоплено, так что сапоги должны быть где-то у входа. Света с улицы хватило, чтобы мальчик нашел их желаемое. Он сразу поспешил к ним, схватил оба одной рукой и уже двинулся обратно к двери, как услышал огниво за своей спиной, по стенам разлился теплый свет. Мальчик замер с сапогами в руках, не решаясь повернуться. Грозный голос окликнул его и мальчик, как испуганный зверь, сорвался с места и побежал, куда глаза глядят, спотыкаясь о ограды. Он бежал, пока горло не начало невыносимо жечь, а его худые сапоги не наелись снега настолько, что ноги промокли, кажется, до костей. В сердцах он оторвал так желанных сапог золотые пряжки и зашвырнул их подальше в снег. В Иполло он так и не вернулся.
Мальчик, замерзший и измотанный, брёл вдоль дороги, боясь оглянуться и увидеть погоню, будто украл он не сапоги у зажиточного торговца, а первенца у дворянина. Уже рассвело, когда он добрёл до каменных стен, за которыми виднелась только башня со скромным колоколом. Ворот не было, и мальчик решил, что если здесь он не найдет помощь — он непременно умрёт. За стенами оказалось несколько зданий, но одно, каменное, с широким крыльцом, привлекло его слабое внимание больше всего. За узкими окнами горел огонь, и мальчик пошел к нему, как мотылёк летит на огонь. Из последних сил он ударил дважды в окованные железом двери и рухнул перед ними на колени. Когда двери открылись, у мальчика остались силы только на то, чтобы разрыдаться от облегчения.
Смерть
В монастыре его согрели и накормили до того, как спросить что либо. Худой долговязый мальчишка в лохмотьях и подозрительно хороших, хоть и рваных, сапогах, вливал в себя пустую похлёбку с такой жадностью, будто никогда в жизни не ел ничего вкуснее, только потому, что та была горячей.
Он не стал говорить о том, как он здесь оказался. Наплёл монахам байку о том, как ехал с лесоповала, тащил волокушу и на лесорубов налетели волки, а сам он еле ноги унёс. Монахи поверили или просто сделали вид. Он обещал работать, обещал сделать что угодно и очень просил не выгонять его на мороз. Его не выгнали, оставили, и подарили ему новое имя, Модест. Иронично.
Модест молился, убирал снег, колол дрова и снова молился, а в свободное от работы и молитвы время — учился читать и писать, приобщаясь к духовной жизни церкви западного Флорендства. Настоятель монастыря не относился к нему по-особому. Модест ел то же, что и все, спал в тесной келье, носил монашеское платье, получал нравоучения за ленность, когда просыпал утреннюю молитву. Он никогда не был особо религиозным, и жизнь в монастыре его не убедила отдать всего себя спасению душ, которые он даже не знает, но жить при монастыре было удобно, так что учился он прилежно, так что к следующей зиме ему даже не пришлось чистить снег. Вместо этого он, при свете глиняной лампы, переписывал тексты на двух языках, красиво выводя скошенным пером причудливые буквицы.
Настало время, и до монастыря дошли слухи о миссии в Пределе, о её успехах и неудачах, и тогда настоятель предложил монахам отправиться туда, дабы к ней присоединиться. Желающих не нашлось, кроме, разве что, Модеста, который, право, не горел нести народу Предела слово Флоренда, но желал отправиться как можно дальше от своего позора, который до сих пор напоминал ему шрамами от волдырей на пальцах. Столь самоотверженный порыв был услышан. На деньги с пожертвований монастырь оплатил молодому монаху дорогу до столичного порта и место на корабле, идущем в Заокеанье.
