✧=Биография=✧
История магика начинает с далекой ультерры в Дартадской империи, в Урвани, в граде шахтеров и углежогов Чечфене, где главную прослойку его составляли необразованные и обычные по своей природной сути рабочии и промысловые дельцы. Росла и была рождена в семье все такого же обыкновенного и ничем не примечательного рабочего на угольных шахтах, чьи корни уходят глубоко в маунфельскую ветвь кои совсем отсохли. Мать же работала в кабаке и дочь свою почти не видела, впрочем, как и муж, что уж говорить про отца для которого главной целью в жизни было лишь прокормить семью и дождаться созревания нового поколения дабы род продолжил свое сосуществование. Начальный этап жизни был пропитан одиночеством и незнанием, что делать дальше семье, больше из родни у девы никого не было и первые года после рождения та просто находилась в доме совсем одна одинешенька, черпая знания и информацию своими малыми силами, познавая на ощупь и глаз мир и устройство в хлипкой лачуге исследуя ее обустройство. Редко “выползала” в таком возрасте на улицу где средь гористого ландшафта и низкорослых деревьев пыталась уже с того возраста осознать мир и его устройство. Мать занималась ее воспитанием и обучением базовым вещам чрез силы исчерпаемые свои после работы, будучи совсем уставшей и вымотанной, это все что она могла ей предоставить на тот промежуток времени.
Матерь же свой вроде бы такой родной маунфельский вовсе не знала и была обучена лишь дартадскому с малым влиянием диалекта народов Урвани, отец же быстро от традиций рода отмахнулся и придерживался мнения о принадлежности семьи к более консервативному и имперскому, по примеру деда своего. И это ярко отразилось на юной деве и ее мировоззрении, чем сильнее та взрослела та, понимала на примере своей родине и ее судьбы, кто сильнее и могучее - за тем и правда и тех надо прислушиваться. Диалект та, впрочем, смогла понимать, ведь прожила в Чечфене все свое детство и с людом местным имела связи в разговорах, вот уж использовать в речи своей той было куда труднее, что приводило к малым неурядицам. Ребенок же был нежданным, семья не могла ему уделить должного внимания и заботы, отец же вовсе чуть ли не отвергал его из-за принадлежности к женскому полу, пустая обуза, считал он. Когда дева же чуть подросла и уже не рыдала по пустякам мать неохотно начала брать ту к себе на работу, ведь там она будет более менее под безопасностью и материнским контролем. У нее в руках постепенно появлялись мелкие искры любопытства в понятии устройства мирского, кои проявлялись чтением старых ярлыков на бутылях и пинт найденных в погребе харчевни, объявлений и листовок с рынка. Запоминающиеся разговоры путников о мирском и обыденном и редких монологах в пьяном бреду пред кабакчиком о жизни и за пределами гор, основывали фундамент в понимании мира вне своих родных краев, те места о коих говорил народ манили ее своим описанием и вовлекали все сильнее и сильнее постигать и узнавать все больше и больше о подобных “сказов” и историй.
Когда же деве исполнилось десять зим, её детству пришёл заключительный конец. Мать, измождённая чахоткой и вечным дымом очага коий не выходил по трубе, потому что ее просто-напросто не было в лачюге, уже не могла выполнять свою работу. Дочь стала её руками и ногами в кабаке в коем она чуть ли не жила ранее, принимая также все обязанности по дому. Теперь её дни проходили не в одиночестве, а в гуще шумного, пьяного и жестокого бытия. Она мыла полы, выливая помойные ведра в грязный ручей за постройкой, драила котлы и за недолгую “выслугу” обучалась готовке на более высоком уровне имея уже начальные азы в этом деле. Её платье, перешитое из материного со множеством заплаток, всегда пахло кислым пивом и потом кои смешивались и образовывали запах не из приятных отпугивая людей, да она сама была не восторге, ну что ж поделать.
Она всё также ловила обрывки разговоров, но теперь они были менее сказочными и еще более приземленными, призма радости и любопытства с каждого такого рассказа вскоре пропала, лишь яркие и шумные менестрели с их балладами и песнями, в далеких краях Урвани, придавали жизни свою истинную красу. Она была влюблена в музыку, тонкие сплетения нот и мотивов с лютни окутывали ее бренный разум и придавали силы не давая ей сгинуть в серой массе, будто мед посланный Богами Алана поглощала его и становилась более свободнее, живее.
С малого возраста по тот момент та не переставала видеть “красоту” родного края, как горняки, получив жалкие гроши пропивали их за один вечер, а затем же недовольные своим положением под действием алкоголя ломали носы обычным и ничем невиновных проходимцам, убийства на окраинах града, где, впрочем, никому не было дела друг до друга, сношения и разбой горцев когда же той приходилось за черты родных окрестностей выходить. Хотя и Урвани как ультерра существует не такое уж и малое время контроля и защиты там не было, лишь одинокие стражи рудников и сопровождающие дилижансов могли что-то поставят местным. Дикая стяза народа и непринужденного доступа ко всем благам империи приводила к хаосу. Видела, как зимой у порога кабака находили окоченевших стариков кои судьбы были предопределены злым и неумолимым властителем холодом. Смерть и борьба за существование были здесь обыденными декорациями кои представлялись на крупной сцене называемой “жизнью”. Алана принимала хаос и смятение окружающее ее, такая обстановка вошла в ее поведенческую норму, ей казалось что так и впрямь должно все быть.
Ее отец, человек, чьё лицо навсегда запомнилось покрытым черной угольной пылью, кроме шахты, видел в ней лишь одну ценность. Когда ей минуло семнадцать, он привёл в лачугу дюжего парня из своей артели, сунул в руки дочери деревянную кружку с маунфельской брагой и сказал кротко и четко: «Углежог Гарт. Будет твоим мужем. Осенью обряд». Ничего не спрашивая. Эти слова впились ей в голову словно гвоздь протыкает плоть людскую и все сильнее и сильнее заходит внутрь. Гарт, от которого пахло потом и влагой, оглядел её с ног до головы оценивающим взглядом скотовода будто дева корова чья участь попасть на забой. Она онемела от ужаса, ее уста пытаясь что-либо сказать, донести свою ноту протеста, но язык заплетался будто рыболовная сеть на камнях. В ту ночь она впервые задумалась о побеге.
Её единственным убежищем оставаясь ее голова и мысли запечатанные черепной коробкой. Старый сакердес, доживавший свою длинную и насыщенную жизнь посвященную Авилиусу и /пантеону/ святых Флоренда единственный снизошел на трагедию девы. Алану утешал тот речами и молитвой пытаясь привести ее в осветление. За малую долю общения с пастырем та обучалась письму, да и чтению более расширено. Сакердес зачастую ввел молебень в присутствии девы дабы ту приучить к слову Его, отдавал остатки священных текстов церкви ей дабы та сама училась их читать и понимать. “Умная ты, как бес темный, - хрипел он. - Только ум здесь, в Чечфене, сгодится лишь для того, чтобы тебя обмануть поменьше, да помяни слова мои, Флоренд - опора и поддержка, только его принятие способно помочь тебе, истинный источник правдивых знаний - только Он, поэтому и просветляй его в каждом своем слове и будет тебе счастье”. Ну, впрочем, к этому Алана не так трепетно отнеслась, как о том что никто не любит умный дев в мире в коим приходится коптиться. Святой Отец стал для нее родным дедом на уровне родителя дающий искреннюю поддержку в ее трудностях. Эти уроки длились недолго. Кто-то донес до отца девы, что старец портит рабочую девку ненужными глупостями порочащий женский ум, ежели те не молитвы. На разговор с сакердесом пришел же сам отец Аланы, сама же та смогла застать этот момент находясь вблизи. Такая личность старца, в лице слуги Божьего давило на всю атмосферу разговора. Вид отца был вполне спокойным, его первые речи были слегка дрожащим голосом, казался на вид что вот, морально тот изломлен и с уважением к фигуре, защищенную Флорендом относится с крайним трепетом к словам, что не будет споров… И дева до конца уверовала что отче образумился и вправду тот желает разговора подобного всем здравым людям, что тот боится гнева Свыше, но все не так. Но тут же дева пригляделась, и все той ясно стало во мгновение, поняв все чувства, что накопились у пьяного отца, его эмоции вдруг стали ощутимы. [Прорицание] В том был лишь гнев и паранойя, страшась что старец дочь его приучит к вольному раздумью и скверной грамоте что деве непристойно, порочит тот им род, в далеких мыслях смерти лишь желал седому сакердасу.
Девчонка же не подав виду все выслушала и теперь, та лишь закрепила мысль, что в родном доме ей больше делать нечего с таким отцом. Разрушение людского в нем как она считала заключалось в алкоголе и отдалении от религии, будучи уже пропитанной западным флорендством, на всю жизнь дева запомнила что алкоголь - наваждение разложения человека и его характера, только самые отпетые мирские жители способны на собственное спаивание.
В тот день она усвоила еще один урок, куда важнее всех что были прежде: любые знания и информация что есть в мирской библиотеке - даются не так уж просто и как вода довольно легко в руки льются минуя их потом не оставаясь в них. Ведь каждый должен бы пройти свой путь тернистый чтобы свой разум обрести и нужный ум заполучить.
И это все усугубило, на тот момент Алана потеряла мать, скончалась та и, отец же не переставал своей натурой нагнетать, бывая тумаком проехав по лицу дочурки иль усадив ту в доме “приковав” без права выхода на волю. И это убивало изнутри совсем млодую дочь.
Так, между побоями, тяжким трудом и всесторонней несправедливости подошла к концу ее юность. Грядущая осень и свадьба с измазанным смердом висели над ней, как топор палача близ головы виновного. Она смотрела на дорогу, уходящую из града, в дымную даль, и в её душе, закаленной одиночеством и жестокостью, зрело холодное, несгибаемое решение. Она не будет дожидаться своей участи. Она сбежит.
Побег был делом не героическим, а грязным и животным по своей натуре. Алана не ушла под покровом ночи, унося с собой узелок с пожитками. Алана вырвалась будто птица из клетки. В ночь перед самой осенью, когда отец и Гарт, отметив грядущий праздник, напились до беспамятства в их же лачуге. В своей же комнате начала собирать пожитки коих было не так много. Схватила припрятанный кусок зачерствевшего хлеба, нож заржавевший, почти тупой, завернутый в тряпицу, и горсть медяков, приобретенных за год по монетке на работе в кабаке припрятав их к себе за долю выручки. Накинула на себя самый тёплый платок матери что у той был, уже представляя как та обретет покой и сладкую свободу, готова была перешагнуть порог родного для себя дома, медлить было нельзя. Ей лишь пришлось бы обождать когда мужи напьются и сляжат как свиньи пузом вверх от браги крепкой. Но все решилось самим собой, Гарт решил вернуться к себе, а отец как положено любящему тестю сопроводил того. Дева была уже в неком потрясении, что вот, цель к которой так стремилась уже в ее руках. Обхватив ручку дверную перед тем как уже выйти наружу та услышала чрез дверь и оконные проемы, что вдалеке шаги и разговоры, ее отец уже прощается с Гартом и возвращался к ней. [Обостренные чувства]. Алана тут же руку свою убрала как ошпаренная, она не выдержала бы еще мгновения с родичем в одном доме да и на следующее утро та была бы уже прикована супружеской обязанностью. Подобно дикарям что обитают на Глотке Дьявола та выпрыгнула в окно что на задней части лачуги было. Подобрав что выронить успела и прикрывая лик свой пред округой отправилась с родного Урвани на сервер, чрез повозку.
Первые дни были сплошным голодным кошмаром. Денег, что было у той хватило лишь на половину пути до Монтибуса. Она шла по тракту, на север, в более холодные края, но, где люди были более приветливы и более теплыми к женской сути. Дорога была немощеной тропой, а потоком грязи, по которому двигались телеги, всадники и такие же, как она, бродяги. Она научилась пить из ручьев выше по течению от бродов, жевать кору и дикий щавель с мохом и был бы праздник ежели ягоды попадались ее пути. Спала, зарывшись в копну сена на окраине полей или в корнях старых древ надеясь что останется в живых, просыпаясь от холода и шелеста незнакомых ночных тварей. Ее единственной защитой была невидимость для окружающих, она старалась выглядеть как можно более жалкой и ничтожной, чтобы не привлекать внимания ни разбоя, ни другого смрада людского, для которых одинокая девка на дороге была не человеком, а добычей. Один раз ее всё же настигли — двое оборванцев со стеклянными глазами и прогнившими сердцами. Она никак не могла бы предвидеть тот момент, та была на грани смерти от голодухи, ее глаза и тело были уставшими, но разум был не сломлен. Нож, который она выхватила, дрожа от ужаса, и дикий, хриплый крик, вырвавшийся из её глотки, крик, полный отчаяния и желания к жизни, в желании не сгинуть будучи еще молодой. Разбой попятился, но их не испугала дева, те завидели повозку что направлялась по тракту в их сторону, посчитав что те вступятся за бедняжку - бежали. После этого она ни на минуту не выпускала лезвие из рукава, затем же пала, та плакала от счастья. Алана надумала что ее вид и стремление так повлияли на доходяг, та была обессилена еще сильнее, но счастлива кормя себя лживым сказом о ее небывалой силе и способностью постоять за себя, главное как думала она - хаос и смятение что творится в голове человека перенаправить в руки и ноги, эмоции направить в нужное русло.
Ее спас случай, судьба одарила беднягу, ей удалось выйти на селение.
В большом торговом селе Урстаде её, полуживую от голода, приютила вдова-повитуха. Не из жалости, а в обмен на каторжный труд, таскать воду, убирать скотный двор, готовить и во всем по дому помогать престарелой. Здесь Алана впервые столкнулась не с грубой силой, а с тихим, бытовым злом. Она чувствовала как на нее косились, слышала как соседи шептались за ее спиной, буквально [Обостренные чувства], те называли ее прокаженной и посланной бесами, строили сплетни отчего же дева в расцвете своих сил без МУЖА скитается по трактам Дартада, обычные деревенские кметы, но какие! Вскоре Алана начала сильнее замечать у себя странные для обычного люда черты, чувства будто та вовсе не человек, а зверь с собачьим нюхом и кроличьим слухом. Та не закапывала себя в грязь за свои способности, считая что это дар посланный Флорендом за пройденные ею страдания, а смерды что ее окружают слабы и угодны лишь озираться на величие силы, завидовать.
В Урстад раз в сезон приезжала ярмарка. И среди торгашей, фокусников и дрессировщиков медведей была одна странная фигура, немолодая женщина в потрепанном, но когда-то богатом платье, с лютней в руках. Она не была красавицей, голос её был надтреснутый, но когда она начинала петь, площадь замирала. Та пела не о подвигах героев и не о любви прекрасных дам. Она пела балладу о восстании в каторжного поселения на Филоме, где героем был не рыцарь в сияющем доспехе, а кмет по имени Дирк “Кривой”. Песнь о его поражении и смерти была такой горькой и такой правдивой, что у Аланы наворачивались слезы, но никто из односельчан этого не оценил на характер свой угрюмый. Дева пела сатирическую песню о жадном имперском чиновнике, и народ хохотал, узнавая знакомые приметы. Она пела скорбный плач о вдове, потерявшей сыновей на войне, и женщины в толпе тихо всхлипывали.
В тот день Алана простояла на площади до темноты, забыв о голоде и усталости. В ней что-то вспыхнуло, проснулось детская натура под звон песни. Вот оно. Сила. Не сила кулака или власти, не сила денег или происхождения. Сила слова и внушения, уложенного в ритм, облеченного в мелодию. Этот менестрель, одинокая странница, повелевала целой книгой в лице толпы. Она заставляла их плакать, смеяться, помнить и ненавидеть. Она говорила правду, которую нельзя было произнести просто так, но можно было пропеть. И её слушали. Её уважали. Ей платили.
После ярмарки Алана, рискуя быть выгнанной, подошла к барду. Та, представившаяся Лирой, выслушала ее скупой, обрывистый рассказ, увидела ожоги на руках от котлов и старые синяки, глянула в глаза, в которых горел недетский огонь. “Женщине на этой стезе вдесятеро тяжелее, чем мужчине. Тебя будут считать блудницей, еретичкой или сумасшедшей. Недовольный люд захотят тебя опорочить, стражи - выпороть за дерзость, церковники - обвинить в крамоле. Каждый день будет борьбой за право просто открыть рот”.
Лира взяла ее с собой не из доброты, а увидев в девушке ту же самую закаленную в отчаянии сталь. Ученичество было суровым. Алана была подручной, носильщицей, служанкой, ей было не привыкать. Она училась не только аккордам на старой, разбитой лютне с почти оторванным грифом, которую Лира ей отдала, но и искусству выживания, как найти ночлег в недружелюбной деревне, как ласково и непринужденно отмахнуться от пьяни дабы не навлечь на себя беду, не доводя до драки, как говорить с местным старостой, чтобы получить разрешение петь. Она училась слушать. Слушать речь крестьян, солдафонов, ремесленников, впитывать их истории, их жалобы, их шутки, понимала и поглощала будто мед их чувства описывая в своих текстах, стараясь вложить их пережитые обиды или радости, эмоции. [Прорицание] Алана поняла, что настоящие песни не сочиняются в тишине - они рождаются из гула жизни, из стонов боли и вздохов надежды.
Лира научила её главному: бард - зеркало и голос народа, хранитель памяти и информации коий входит в доверие любого, который поёт не о том, что было в “прекрасной старине”, а о том, что есть здесь и сейчас. И что за правду, спетую вслух, иногда платят не монетой, а кровью.
Через два года Лиры не стало. Она умерла от лихорадки в чужой деревне, и Алана осталась одна. С тремя серебряными монетами, старой лютней, ножом и огнем в душе. Дева переосмыслила себя, представляя себя эмпатом та признавала себя матерью людей способная использовать их чувства в свою угоду. Она была тем, кого создали одиночество, жестокость и тяга к слову. Её первый заработок она получила в кабаке “Шанс Баракса”, на то его название и вправду намекал на светлый шанс, что был дарован неофиту. Она спела балладу о шахтёре, задавленном в забое, и о его вдове. Песнь была безрадостной и жестокой, как сама жизнь, и когда она закончила, в кабаке стояла гробовая тишина, а потом кто-то швырнул на её плащ медяк. Не из благодарности за усладу, а как плату за то, что она сказала то, о чём все молчали. Алана все чаще и чаще стала общаться с людом “ниже” своего уровня, ей была передана сила словом и чувством, казалось забавным что такая когда то забитая в горе дева сможет понимать и направлять людей в нужную для себя стязу. Она так чувствовала, при каждом выступлении, эмоции и чувства слушателей от песен своих, их реакцию и “умиление” [Прорицание], и это не могла ее не радовать.
Она шла по дорогам Империи, и её лютня стала ее мечом и щитом, ее исповедью и ее прокламацией, собирая истории и направляя сброд за на поступки. Дева пела не, чтобы есть этим ремеслом. Она пела, чтобы помнили и прислушивались. И с каждой спетой песней призрак угольной пыли и запах отцовского перегара отступали всё дальше, уступая место дорожной пыли, дыму походных костров и горьковатому, но своему собственному вкусу свободы под небом, которое теперь принадлежало только ей.
Годы скитаний отточили в ней не только слух и голос, но и взгляд. Она научилась видеть не просто лица, а истории. Шрам на щеке кузнеца - не случайность, а след от удара имперского шпона, когда тот отказался ковать доспехи или чем-то явно провинился. Измождённый вид жены старосты - не от болезни, а от постоянного страха перед мужем, чья жестокость была притчей во языцех. Молчаливая вражда между двумя торговыми семьями уходила корнями в давний спор о наследстве, разрешенный взяткой судье. Алана впитывала эти истории, как сухая земля впитывает дождь.
Она поняла простую истину, дополняющую все свои прошлые уроки жизни: информация в этом мире - валюта куда более крепкая, чем серебро или иной металл. Золото можно отнять, а знание чужого греха, чьей-то тайны, чьей-то слабости или чьи-то переживания и чувства - нет. Оно, как семя, могло годами лежать в темноте, чтобы дать рост в нужный момент. И ее репутация барда, к коему у всех было доверие средь народа, стала идеальным прикрытием для сбора этой валюты.
Кто станет опасаться менестрельши? Она - часть пейзажа, как странствующий монах или ярмарочный зазывала. Ее приход сулил развлечение, отдохновение от тягот. Люди в её присутствии расслаблялись, их языки развязывались под действием музыки, пива и иллюзии безопасности. Ведь что может сделать безобидная певица? Она выслушает, утешит, пойдет дальше. Так они думали, хотя доля истины в действиях Аланы в этом есть. Почувствовав горе и радость или же вовсе неуверенность в словах человека, [Прорицание] она склонет его к необдуманным действиям или надавить на того, дабы тот этого не понял, ее уста превратились в тонкую иголку которая колит, но не оставляет больших следов и не наносит сильной боли.
Главная проблема заключалась в том что… а кому нужны были сведения о обычных кметах и рабочих? Впрочем, никому, Алана это понимала как никто другой. Она шла ввысь, по обществу, пытаясь выйти на более значимых фигур, чьи сведения могли стоить монет немалых ежели их врагу того передать. Но все четно. Изнуренная трудом, без заработка постоянного она требовала покоя и передышки, но Дартад этого не мог той предоставить. Продвинуться дальше та не могла, она была из челяди, ни о каких мещанских и дворянских кругах не шло речи. Будучи в такой ситуации она желала бежать прочь на новые земли, но языка не знала кроме Амани, выученный еще во времена своих похождений по портовым городам, впрочем, и его знала ужасно. Предел - дом для богатеев, разбоя, людей с авантюрными мыслями или те которые хотят забыть о старом, целевой ресурс и актив девы. Путь Аланы лежал туда.
♦=OOC=♦
1. Имена, прозвища и прочее: Алана Тигиндзе.
2. OOC Ник (посмотреть в личном кабинете): как комбат прикажет, так и будет.
3. Раса персонажа: Человек -- маунфелец?
4. Возраст: 21 зим.
5. Внешний вид: Немного низковатая и сгорбленная дева, ничем не примечательная с голубыми глазами.
6. Характер: На вид открытая в своих словах, но никогда личного не выдаст людям коим не доверяет. Ей не верится в бескорыстие. Каждое доброе дело она инстинктивно проверяет на скрытую выгоду. Она наблюдательна и параноидальна до болезненности, замечает то, что другие пропускают: дрожание рук, фальшивую ноту в голосе, запах чужих духов на одежде. Это не любопытство, а необходимость. Пытается держать свой ум в хладе обдумывая каждое свое решение, подстраивая стратегию для каждого разговора.
7. Таланты, сильные стороны:
✩ Чувствительность по отношению к другим людям, эмпат в буквальном смыслесвоем.
✩ Расчетливость.
8. Слабости, проблемы, уязвимости:
✩ Неофит.
✩ Склонен к порокам, большие амбиции но сил же на реализацию их не имеет в полной мере, что приводит к некоторым казусам.
✩ Не обладает выносливостью и силой физической.
9. Привычки: Вставляет свои пять копеек в разговор, нетерпеливая в ожидании чего-либо.
10. Мечты, желания, цели: Продолжить сбор данных и реализации своей мотивации связанной с ролью ищейки / продвинуть свои магические способности взять от них все.
Последнее редактирование:
