━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  ✦ ✦ ✦ Земля здесь пахнет так, как должна пахнуть жизнь - сыростью после дождя, прелыми листьями и той особенной сладостью, которую дают только спелые ягоды, лопнувшие под солнцем.
Этель знает этот запах с рождения. Она родилась в доме из светлого камня под красной черепицей, в комнате, где на подоконнике всегда сушились пучки мяты и зверобоя, а в углу стоял тяжелый дубовый ларец, полный бабушкиных сокровищ: мешочков с кореньями, большие банкии с настойками и старой книги в кожаном переплете, которую маленькая Этель не умела читать, но любила листать, вдыхая запах высохшей бумаги.
- Трогай, трогай, - говорит бабушка, когда Этель впервые тянет пальцы к грядке с полынью. - Земля не укусит.
Бабушка высокая и сухая, как стебель прошлогоднего чертополоха, но руки у нее теплые и пахнут всегда по-разному - то укропом, то мятой, то еще чем-то горьковатым, отчего хочется чихать. Волосы у бабушки седые, собраны в тугой пучок на затылке, и когда Этель смотрит на нее против солнца, кажется, что голова бабушки окружена серебряным сиянием.
- Смотри, - бабушка срывает травинку, сжимает пальцами, и из стебля выступает мутный сок. - Видишь? Это кровь травы. У всего есть кровь. У дерева - смола. У ягоды - сок. У зверя - красная, горячая. А у человека...
Она замолкает, глядя куда-то поверх головы внучки, туда, где за виноградниками начинается лес, а за лесом - Дикие Земли, откуда иногда приходят плохие вести.
- У человека тоже кровь, - заканчивает она тихо. - Только пить ее нельзя. Запомни, девочка. Никогда.
Этель запоминает. Ей семь лет, она еще не умеет читать, но уже знает названия сорока семи трав, умеет отличать съедобные грибы от поганок и чувствовать спиной приближение дождя. Еще она знает, что на ее спине, от лопаток до поясницы, рассыпаны родинки - как звезды на ночном небе, говорит бабушка. По вечерам, перед сном, она любит забираться к бабушке на колени и чувствовать, как сухие теплые пальцы пересчитывают их одну за другой.
- Раз, два, три... - шепчет бабушка. - Четыре, пять, шесть... Звездочки мои. Ты вся в меня, девочка. И пятнышко на лодыжке - мое, родовое. От прабабки твоей, а ей от ее бабки. Так и передается.
- Что передается? - сонно спрашивает Этель.
- Кровь, - бабушка гладит ее по русой макушке. - Память. Земля. Ты всегда будешь знать, где твой дом, даже если уйдешь далеко-далеко.
Этель не понимает, зачем ей уходить. Здесь, в Виноградной Балке, есть всё: лозы, гнущиеся под тяжестью ягод, старый колодец в центре деревни, полузаброшенная часовня Флорэнда на холме, где пахнет сыростью и мышами, и лес, полный тайн.
Иногда по ночам, когда дед уже храпит на печи, а бабушка еще возится с травами, Этель слышит странные звуки со стороны Диких Земель. Не вой, не крик - что-то среднее, долгое и тягучее, отчего мурашки бегут по коже, а родинки на спине начинают зудеть.
- Бабушка, - шепчет она. - Кто это?
- Тихо, - бабушка прижимает ее к себе крепче. Пахнет от нее мятой и полынью. - Спи. Это просто ветер.
Но Этель знает, что ветер так не воет. И глаза у бабушки в такие ночи становятся странными - темными, глубокими, как колодец. Этель боится этих глаз, но молчит. Она уже учится молчать о том, что видит и слышит.
Виноградник - ее любимое место. Там, между рядами лоз, она чувствует себя маленькой и защищенной одновременно. Листья шуршат над головой, ягоды висят гроздьями - зеленые, еще кислые, но такие красивые, что хочется их попробовать. Она пробует, кривится, и дед смеется:
- Дурочка, незрелое рвать - только зубы ломать. Ко всему свое время.
- А когда будет время? - спрашивает Этель, выплевывая кислятину.
- А вот когда потемнеют, станут синими, почти черными - тогда и время. Тогда и сладость появится. Всему свой срок, внучка. Людям тоже.
Этель не понимает, при чем тут люди, но запоминает и это.
Она бегает босиком, пока пятки не затвердевают до состояния подошвы. Волосы вечно растрепаны, в косички вплетаются репьи и травинки, на коленях - свежие ссадины, на локтях - старые. Бабушка мажет ссадины своими настойками, они щиплют, Этель терпит, потому что бабушка говорит: "Потерпишь - заживет быстрей. От боли не убежишь, девочка. Она всегда догонит. Надо уметь с ней жить".
Этель учится жить с болью. И с тишиной. И с теми странными ночными звуками, про которые бабушка говорит, что это ветер.
В год, когда ей исполняется семь, в деревню приезжает отец.
Она помнит его смутно - высокий мужчина в дорожной пыли, пахнущий городом и чужими людьми. Он редко приезжал, и каждый раз бабушка становилась напряженной, а дед уходил в виноградник и не возвращался дотемна.
В этот раз отец приехал не один.
- Забираю, - говорит он, даже не поздоровавшись с бабушкой как следует. - В город. Девочке пора учиться приличиям, а не по лесам с тобой шастать.
Бабушка молчит. Только костяшки пальцев, сжимающих край фартука, белеют.
- Она моя дочь, - добавляет отец жестче. - Мое слово - закон.
Этель смотрит на бабушку, ища защиты, но бабушка только наклоняется к ней, гладит по голове сухой теплой ладонью и шепчет в самое ухо:
- Помни, где твой дом. Помни про звезды на спине. И про пятнышко. Я буду ждать.
В ту ночь Этель не спит. Она лежит и считает родинки на своей спине, хотя не видит их - просто водит пальцем и шепчет: "Раз, два, три..." - как бабушка. А за окном воет ветер со стороны Диких Земель. Или не ветер.
Утром ее увозят.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  ✦ ✦ ✦ Город пахнет чужим.
Здесь нет ни виноградников, ни леса, ни запаха прелой листвы после дождя. Здесь пахнет лошадиным навозом, жареным мясом из харчевен, дешевыми духами проходящих мимо дам и еще чем-то кислым, въедливым, отчего постоянно хочется зажимать нос.
Дом отца - каменный, в два этажа, с узкими окнами, которые почти не пропускают свет. Внутри темно, холодно и душно одновременно. Мачеха (родная мать Этель умерла, когда девочке было три) встречает ее цепким взглядом и поджатыми губами.
- Раздетая, - говорит она, оглядывая Этель с ног до головы. - Босая. Волосы как у дикарки. Немедленно мыться и переодеваться.
Платье, которое ей дают, жмет под мышками, колется кружевом у горла и пахнет чьим-то чужим потом, даже после стирки. Башмаки тесны и натирают ноги. Этель хочет снять их и побежать босиком, но мачеха шлепает ее по рукам:
- Приличные девицы босиком не ходят. Сиди смирно и учи манеры.
Уроки манер - это хуже, чем колючее платье. Нужно сидеть прямо, не горбиться, говорить тихо, опускать глаза, когда разговаривают старшие. Нужно есть маленькими кусочками, не чавкать, не тянуться через стол. Нужно улыбаться, когда не хочется, и молчать, когда хочется кричать.
В городе Этель превращается в другую девочку. Ту, что тихо сидит в углу, слушается мачеху и учит наизусть молитвы святому Флорэнду. Но внутри, глубоко, там, где на спине рассыпаны звезды, живет прежняя Этель - та, что бегала босиком по росе и знала названия сорока семи трав.
Иногда ночью, когда все засыпают, она приоткрывает окно и вдыхает городской воздух, пытаясь найти в нем хоть нотку того, чем пахло в Виноградной Балке. Но находит только запах конского навоза и жареного лука.
Один раз в месяц, а потом раз в два месяца, а потом раз в полгода ее отпускают в деревню. К бабушке.
Эти поездки - глоток воздуха. Она срывает с себя колючие платья, натягивает старую рубаху, сбрасывает башмаки и бежит босиком по знакомой тропинке к винограднику. Земля принимает ее обратно, как будто и не было этих месяцев разлуки.
Бабушка стареет. Волосы становятся совсем белыми, руки - еще суше и тоньше. Но глаза - те же, темные, глубокие, знающие.
- Рассказывай, - говорит бабушка, когда Этель забирается к ней на колени, хотя уже великовата для этого. - Что они с тобой делают в городе?
- Учат быть приличной, - Этель кривится.
- Приличной, - бабушка хмыкает. - Это когда свою душу под замок прячут, чтобы другим не мешала? Не слушай их, девочка. Душа - она как трава. Если ее в темноте держать, она зачахнет. Ей свет нужен. Воздух.
- А как же манеры?
- Манеры - это одежда. Можно носить, когда нужно, а когда не нужно - снимать. А душа - это ты. Не давай им до нее добраться.
Этель запоминает.
В тринадцать лет она замечает, что тело начинает меняться. Грудь набухает под рубахой, и это смущает, заставляет сутулиться, прятаться. В городе мачеха шьет ей новые платья - с корсетом, который стягивает талию так, что трудно дышать.
- Красивая будешь, - говорит мачеха с непонятной интонацией. - Зажиточной невесте любой жених рад.
Этель не хочет быть невестой. Она хочет домой.
В пятнадцать она понимает, что у нее две жизни, и они никогда не пересекутся. В городе - тихая, покорная Этель, которая говорит "да, матушка" и "нет, батюшка" и опускает глаза. В деревне - прежняя, живая, та, что смеется громко, бегает быстро и знает, где растет самая сладкая земляника.
Отец этого не видит. Он доволен - дочь исправилась, перестала быть дикаркой. Мачеха тоже довольна - материал податливый, можно лепить, что хочешь.
Только бабушка, обнимая ее на прощание в очередной раз, шепчет в ухо:
- Не ломай себя, девочка. Две жизни - это тяжело. Одна сломается. Выбирай.
- Что выбирать?
- Себя. Настоящую.
Этель не понимает, как это - выбрать себя, если она уже разделена пополам.
Она едет обратно в город, в своем колючем платье, в тесных башмаках, и смотрит в окно повозки на убегающие поля, виноградники и холмы. И не знает еще, что скоро появится тот, кто покажет ей - выбирать можно по-другому. Можно вообще не выбирать, а просто сгореть.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  15-19 лет. Иполло и окрестности ✦ ✦ ✦ Она замечает его в лавке красильщика, куда заходит по поручению мачехи - нужно забрать заказанную ткань.
Он стоит у окна, спиной к ней, и что-то рассматривает на свет. Солнце падает на его волосы, и они кажутся золотыми - настоящими золотыми, как на иконах святого Флорэнда. Когда он оборачивается, Этель видит глаза - синие-синие, почти такого же цвета, как у нее самой, но ярче, светлее, с искорками.
- Вы к кому? - спрашивает он, и голос у него мягкий, как летний ветер.
- За тканью, - отвечает Этель и чувствует, как щеки заливает краской. Глупо. С чего бы?
- А, вы, наверное, дочка того торговца, с Главной улицы? - он улыбается. - Я вас видел. Вы всегда такая серьезная?
- Я не серьезная, - возражает Этель, хотя знает, что в городе она именно такая - серьезная, тихая, незаметная.
- Значит, просто прячетесь? - он склоняет голову, разглядывая ее. - От кого?
От всех, хочется ответить. От мачехи, от отца, от города, от себя самой. Но она молчит, только теребит край плаща.
Его зовут Лиан. Он сын красильщика, но сам не красит ткани - он рисует. Подмастерье у художника, который расписывает новую часовню на окраине города.
- Приходите посмотреть, - предлагает он, отдавая ей сверток с тканью. - Там красиво. Я покажу.
Этель не приходит. Целую неделю она борется с собой - хочет и боится. Вспоминает бабушкины слова про душу, которой нужен свет. Вспоминает, каково это - быть живой.
На восьмой день она идет.
Часовня маленькая, полупустая, пахнет известью и сыростью. Лиан стоит на лесах под самым куполом и водит кистью по сырой штукатурке. Ангелы, которых он пишет, похожи на настоящих - вот-вот взмахнут крыльями и улетят.
- Пришли, - говорит он просто, спускаясь вниз. - А я уж думал, не дождусь.
Они сидят на ступенях часовни, и он рассказывает о красках - где добывают охру, как варят олифу, почему небесная лазурь дороже золота. Этель слушает, и городская скорлупа на ее душе трескается, осыпается, обнажая ту, прежнюю - деревенскую, живую, умеющую чувствовать.
- У вас глаза как небо, - говорит Лиан невпопад, перебивая сам себя. - Синие-синие. Я таких не видел.
Этель краснеет, но не опускает взгляд. Впервые в жизни ей не хочется прятаться.
Их встречи становятся тайным ритуалом. Она сбегает из дома под любым предлогом - к подруге, на рынок, в лавку - и мчится к часовне, где он ждет. Они говорят обо всем и ни о чем. Он показывает ей наброски, она рассказывает о деревне, о травах, о том, как пахнет земля после дождя.
- Хочу туда, - говорит Лиан, глядя на ее лицо. - В твою деревню. Чтобы ты показала мне всё.
- Покажу, - обещает Этель. - Там виноградники. И лес. И звезды ночью - не как в городе, а настоящие, миллионы.
- Миллионы звезд, - повторяет он. - И ты рядом. Лучше и не придумать.
Отец узнает через полгода.
Кто-то из соседей видит их вместе, доносит мачехе, та - отцу. Разговор короткий и страшный.
- Красильщиков сын, - отец цедит сквозь зубы. - Нищий. Без роду, без племени. Ты понимаешь, что люди скажут?
- Мне всё равно, - Этель впервые поднимает голос. - Я люблю его.
- Любовь, - отец кривится. - Знаешь, сколько таких любвей я видел? Все одинаково кончаются - слезами и брюхом. Не смей больше к нему ходить. Я сказал.
Этель не слушается.
Она продолжает ходить, теперь еще осторожнее, еще тайнее. Лиан обнимает ее в темном углу часовни, целует жадно, горячо, и у Этель кружится голова от счастья и страха.
- Убежим, - шепчет он однажды. - Давай убежим. Поженимся где-нибудь, где нас не найдут. Начнем всё сначала.
- А как же твоя работа?
- Работа везде есть. А ты - одна.
Этель смотрит в его синие глаза, такие родные, такие любимые, и понимает: бабушка была права. Надо выбирать. Себя настоящую.
- Да, - говорит она. - Убежим.
Они бегут ночью, взяв с собой только самое нужное - у него холст и краски, у нее бабушкин медальон на шее да горсть медяков. Садятся на попутную телегу, потом на другую, потом идут пешком.
Этель счастлива так, как не была никогда. Даже ноги в стертых башмаках болят - и то кажется счастьем. Она свободна.
Первые полгода - сказка. Они живут в маленьком городке, снимают комнату у старухи. Лиан пишет, Этель торгует травами на рынке. По вечерам они сидят у очага, мечтают о будущем, о доме с виноградником, о детях.
Потом заказов становится меньше. Потом совсем не становится.
- Люди не хотят платить за искусство, когда хлеб дорожает, - Лиан мрачнеет с каждым днем. - Им бы пожрать, а не на ангелов смотреть.
Он начинает пить. Поначалу немного, по праздникам. Потом чаще. Потом каждый вечер.
- Ты же художник, - уговаривает Этель. - Ты талантливый. Просто время такое.
- Время, - огрызается он. - Время всегда такое для нищих. Я думал, у тебя отец поможет, хоть что-то даст. А ты - нищая, как и я. Две нищие душонки, что с нас взять?
Этель впервые видит его таким - злым, чужим, с колючими глазами, в которых нет ни капли той синевы, от которой у нее кружилась голова.
- Ты же сам хотел убежать, - напоминает она тихо. - Ты звал.
- Я думал, ты не такая дура, чтобы согласиться, - он усмехается криво. - Думал, побрыкаешься и вернешься к папочке. А ты взяла и правда пошла. Дура.
Этель молчит. Ей нечего сказать.
Он уходит через месяц. Просто собирает свои краски, кисти, недописанные холсты и уходит, даже не попрощавшись. Оставляет записку: "Прости. Так будет лучше. Ты найдешь кого-то получше".
Она сидит в пустой комнате, смотрит на эту записку и не может заплакать. Внутри пустота. Такая же, как в этой комнате. Такая же, как в ее жизни.
Бабушкины слова всплывают в памяти: "От боли не убежишь, девочка. Она всегда догонит".
Догнала.
Этель возвращается домой через ещё один год. Идет пешком, потому что на телегу нет денег. Входит в отцовский дом - худая, обветренная, с потухшими глазами, в драном платье.
Отец смотрит на нее долго, молча. Потом говорит:
- Жива?
- Жива.
- И ладно. Проходи. Мать наварила щей.
Ни слова про "я же говорил". Ни слова про позор. Просто - проходи, мать наварила щей.
Этель входит в дом, садится за стол, и впервые за долгие месяцы ест горячее. Щи пахнут капустой и луком - по-домашнему, по-родному. И внутри, там, где была пустота, начинает что-то оттаивать.
Она жива. Она вернулась.
Она выжила.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  19-22 года. Иполло ✦ ✦ ✦ Отец не говорит о прошлом. Ни разу. Ни слова.
Это их негласный договор: она вернулась, он принял - и хватит. Прошлое закапывается глубоко, как дохлая кошка, чтобы не смердело.
Но мачеха не упускает случая напомнить.
- Слава Флорэнду, хоть без брюха вернулась, - шипит она, проходя мимо, когда Этель моет посуду. - И то удача. Другие таким гулящим по три раза выскребают.
Этель молчит. Она научилась молчать за эти года. Молчать, когда больно. Молчать, когда обидно. Молчать, когда хочется кричать.
- Хватит, - обрывает мачеху отец, появляясь в дверях. Лицо у него каменное, но в глазах что-то мелькает - не жалость, нет, что-то другое. Стыд? Вина? - Собирайся, дочка. Жених придет смотреть.
Этель застывает с мокрой миской в руках.
- Что?
- Замуж пора, - отец отводит взгляд. - Девке девятнадцать, скоро перестарок. Маркус - человек хороший, торговец, с достатком. Вдовец, правда, но дети уже взрослые, тебе не обуза. Соглашайся.
Это не вопрос. Это приказ.
Этель смотрит на отца и видит - он не злится. Он просто устал. Устал от стыда за сбежавшую дочь, от пересудов соседей, от косых взглядов на ярмарке. Выдать ее замуж - закрыть вопрос. Смыть позор.
- Хорошо, - говорит она тихо. - Я согласна.
Отец поднимает глаза, удивленный, что не пришлось уговаривать. А Этель думает: какая разница? Лиан оказался пустым. Все мужчины пустые. Один не лучше другого. Хотя бы у этого есть деньги.
Маркус приходит на следующий день.
Он старше - под сорок, с залысинами, с мягким животом, который выпирает из-под дорогого камзола. Глаза маленькие, водянистые, но смотрят цепко - оценивает товар. Руки толстые, унизанные перстнями, пахнут от него духами и потом.
- Хороша, - кивает он отцу, оглядев Этель с головы до ног. - Худая только. Поправится.
Этель молчит, глядя в пол.
Свадьба через месяц. Платье - тяжелое, парчовое, с нашитыми жемчужинами, которое жмет в груди и под мышками. Венок из восковых цветов, от которых пахнет пылью. Священник бубнит что-то про долг и послушание.
Маркус целует ее в губы - мокро, с привкусом вчерашнего вина.
В его доме пахнет чужим. Чужими вещами, чужой жизнью, чужой женой, которая умерла три года назад и оставила после себя вытертые ковры, занавески с выцветшими цветами и портрет в гостиной - худая женщина с поджатыми губами смотрит на Этель с укором.
- Комната хозяйская - моя, - объявляет Маркус, ведя ее по лестнице. - Твоя - рядом.
У нее своя спальня. Маркус приходит по ночам, когда ему нужно. Делает свое дело быстро, молча, не глядя в лицо, и уходит. Этель лежит потом, глядя в потолок, и считает трещины на штукатурке. Их семнадцать.
Днем она ведет хозяйство. Считает припасы, проверяет счета, ругается с прислугой. Маркус довольно кивает:
- Толк будет. А то прежняя совсем не умела.
У прежней, оказывалось, много чего не умела. Этель учится всему быстро - она всегда училась быстро. В городе все считают ее примерной женой: скромная, работящая, мужа почитает.
Никто не видит, как она по ночам прижимает к груди медный кулон - тот самый, дешевый, подаренный бабушкой в те дни, когда она еще верила в счастье. Она спрятала его на дне шкатулки, но иногда достает, проводит пальцем по стертому узору и пытается вспомнить, каково это - быть живой.
Не получается.
В двадцать два года она ловит себя на мысли, что разучилась смеяться. Правда смеяться, до слез, до колик в животе. Последний раз она смеялась так в деревне, с бабушкой, еще до побега. Кажется, в прошлой жизни.
- Ты какая-то сонная все время, - говорит Маркус за ужином. - Не болеешь?
- Здорова, - отвечает Этель, отрезая кусок мяса.
- Ну-ну.
Он не всматривается. Ему все равно.
Проходит еще полгода. Этель встает, завтракает, проверяет счета, обедает, ужинает, ложится спать, считает трещины. Иногда она думает о смерти. Не то чтобы хочет умереть - просто думает. Интересно, там, за гранью, есть что-то или просто темнота? Темнота - это даже неплохо. Тишина. Покой.
Иногда она вспоминает бабушку. Старая совсем, наверное, уже. Надо бы съездить. Но Маркус не любит, когда она отлучается надолго.
- Жена должна быть при муже, - говорит он.
И Этель остается.
Она даже не замечает, как перестает ждать. Чего-то лучшего, другого, настоящего. Ждать - значит надеяться, а надеяться она разучилась. Там, в пустой комнате после ухода Лиана, она оставила не только слезы, но и способность верить в завтра.
Виноградники снятся ей почти каждую ночь. Она идет между рядами, лозы тянутся к ней, ягоды висят тяжелыми гроздьями, и солнце такое яркое, что слепит глаза. А потом она просыпается - и видит серый потолок, семнадцать трещин, и за окном серое небо Иполло.
В один из дней, когда Маркус уезжает по делам на ярмарку в соседний город, она решается. Пишет письмо бабушке - короткое, сухое, чтобы не расплакаться: "Я жива, здорова, замужем. Скучаю. Приеду, как получится".
Отправляет с оказией и неделю ждет ответа.
Ответ приходит быстрее, чем ждала. Бабушкин почерк - дрожащий, старый, но твердый: "Жди, девочка. Я сама приеду. Надо поговорить".
Этель не понимает, зачем бабушке ехать в город - она ненавидит город, задыхается в нем, как рыба на суше. Но ждет.
Бабушка появляется через две недели. Ссохшаяся, маленькая, в темном платке, с клюкой. Этель впускает ее тайком, пока Маркус на складах, усаживает в своей комнате, подает чай.
Бабушка молча смотрит на нее. Долго, очень долго. Глаза у бабушки все те же - темные, глубокие, видящие насквозь.
- Ты мертвая, - говорит она наконец.
Этель вздрагивает.
- Живая я, бабушка.
- Снаружи живая. А внутри - мертвая. Я таких видала. Душа-то где?
- Не знаю, - шепчет Этель. - Потеряла где-то.
- У того, первого, оставила? - бабушка кивает на шкатулку, где спрятан кулон. - Или здесь, в этом склепе, закопала?
- Не знаю, - повторяет Этель, и голос у нее срывается. - Я просто... устала. Так устала, бабушка.
Бабушка встает, подходит к ней, гладит по голове сухой теплой ладонью - как в детстве. И пахнет от нее по-прежнему мятой и полынью.
- Послушай меня, девочка. Душа - она как трава. Если кажется, что засохла, - не значит, что умерла. Корни-то живы. Ты помнишь, чья ты? Помнишь про звезды на спине? Про пятнышко?
- Помню.
- Вот и ладно. Значит, не все потеряно. А этот... - бабушка кивает на дверь, за которой шумит чужой дом. - Это не навсегда. Ничего не навсегда, кроме смерти. А ты, дочка, еще живая. Помни это.
Бабушка уезжает тем же вечером, отказавшись ночевать. Этель стоит у ворот, смотрит вслед телеге, и впервые за долгое время чувствует, как внутри что-то шевелится. Слабо, едва заметно, но шевелится.
Корни живы.
Двадцать два года. Она пока не знает, что через несколько месяцев все изменится. Что на ярмарку, куда Маркус ездит каждую неделю, приедет тот, кто выдернет эти корни из земли вместе с душой - и сожжет все дотла.
Его зовут Кай.
Она увидит его и забудет, как дышать.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  22-23 года. Иполло, ярмарочная площадь. Жизнь с Маркусом. Встреча. Побег. ✦ ✦ ✦ Часть 1. Клетка
Этель просыпается и считает трещины на потолке.
Их семнадцать. Она считала их каждое утро последние три года. Семнадцать черных извилин на белой штукатурке - единственное, что меняется в этом доме. Единственное, на что можно смотреть, когда Маркус берет свое по ночам.
Он приходит по-хозяйски. Не спрашивает, не смотрит в лицо. Просто делает дело и уходит в свою спальню, чтобы храпеть до утра. Этель лежит потом, глядя в потолок, и считает трещины. Раз, два, три... Семнадцать.
Она не плачет. Слезы кончились в первый год. Теперь внутри только глухая, серая пустота, как в заброшенном колодце.
Днем она ведет хозяйство. Проверяет счета, ругается с прислугой, принимает поставщиков. Маркус довольно кивает: хорошая жена, справная. Не то что прежняя, покойная, которая вечно болела и капризничала.
Этель улыбается, когда надо. Кланяется, когда надо. Молчит, когда надо.
Она научилась.
Иногда, очень редко, она думает о побеге. О том, чтобы взять узелок и уйти в никуда. Но куда? Отец опозорен, мачеха и так смотрит косо. В деревню к бабушке? Привезешь позор на порог? И потом - вендетта. Маркусова родня богата и злопамятна. Если жена сбегает - бьют по роду. Могут сжечь дом отца. Могут подстеречь родню в темном переулке.
Она видела такое однажды. Жена сбежала с приказчиком - через месяц у ее отца сгорела лавка, а мать ходил с переломанной рукой.
Так что Этель молчит и считает трещины.
Семнадцать.
Сегодня ярмарка. Маркус велит идти с ним - для солидности. Она натягивает лучшее платье - тяжелое, неудобное, жмет под мышками, пахнет нафталином. Повязывает платок пониже, чтобы лица не видно было. Идет за мужем, как тень.
Люди, шум, крики, запах жареного мяса и конского навоза. Маркус торгуется с купцами, хлопает по плечам знакомых, громко смеется. Этель плывет за ним, опустив глаза, считая шаги.
Раз, два, три...
И тут - удар. Она в кого-то врезается. Поднимает глаза, чтобы извиниться, и застывает.
Высокий. Широкоплечий. Волосы темные, падают на лицо. Лицо обветренное, в мелких шрамах - один через бровь, другой на скуле, третий рассекает подбородок. Глаза глубокие, черные, и в них - золотые искры. Странные глаза. Нечеловеческие.
Он смотрит на нее.
Не так, как смотрят другие мужики. Не раздевая, не оценивая, не прикидывая, почем нынче бабье мясо. Он смотрит в самую глубину - туда, где пустота и серость. И хмурится, будто увидел что-то неправильное.
- Живая, - говорит он тихо, будто про себя. - А пахнешь мертвой.
Этель отшатывается.
- Простите, - бормочет она и ныряет в толпу за Маркусом.
Сердце колотится где-то в горле. Глупо. Просто наемник какой-то, судя по виду. Мало ли таких шляется по ярмаркам?
Но глаза... Эти черные глаза с золотом. И слова: "Пахнешь мертвой".
Она запрещает себе оглядываться.
Час спустя Маркус уходит в трактир с купцами - обсуждать дела. Велит ей ждать у палатки с тканями.
- Стой тут. Я скоро.
Он не скоро. Она знает. Эти "скоро" тянутся часами. Она сидит на ящике, кутается в платок. Вечером холодно. Мимо ходят люди, гремят телеги, гаснут факелы. Ярмарка засыпает.
Она сидит и смотрит в темноту. Внутри пусто.
- Опять одна.
Голос из темноты. Она вздрагивает, оборачивается.
Он стоит в двух шагах. Подошел бесшумно, как тень. Этель не слышала шагов.
- Вы? - голос срывается. - Чего вам?
- Проверить хотел, - он пожимает плечами. - Ты как ушла, запах твой остался. Странный запах. Решил посмотреть, жива ли.
- Жива, как видите. Отойдите.
- Не груби, - он усмехается. - Я по-хорошему.
- А по-хорошему - это как?
- По-хорошему - это предложить тебе уйти отсюда. Посидеть в тепле, выпить чаю. Ты замерзла, дрожишь вся. Муж, видать, не скоро.
- Откуда вы знаете про мужа?
- Кольцо, - он кивает на ее руку. - И глаза. У замужних глаза по-другому тоскливые.
Этель сжимает пальцы в кулак.
- Не ваше дело.
- Мое, - спокойно говорит он. - Раз подошел.
Она встает, хочет уйти. Он не двигается, не перегораживает дорогу - просто стоит. Но между ними будто стена.
- Не бойся, - говорит тихо. - Я не трону. Иди, если хочешь.
- А если останусь?
- Тогда поговорим.
- О чем?
- О том, почему красивая молодая женщина сидит одна в темноте и смотрит в пустоту.
Этель молчит. Смотрит на него. В темноте глаза его кажутся совсем черными - без дна.
- Садись, - кивает он на ящик рядом. - Я Кай. А ты?
- Этель, - выдыхает она. И сама не понимает, зачем сказала.
Кай кивает, садится на соседний ящик. Не близко, не далеко - так, чтобы видеть лицо и не пугать.
- Холодно, - говорит он. - Ты как ледышка.
- Вы тоже не горячий.
- Я вообще холодный, - усмехается он. - Болезнь такая.
- Бывает.
- Бывает, - соглашается Кай. - Расскажи про свою болезнь.
- Про какую?
- Про ту, от которой глаза мертвые.
Этель смотрит на него долго. Хочет огрызнуться, встать и уйти. Но почему-то не уходит.
- Жизнь такая, - говорит она наконец.
- Плохая?
- Всякая.
- А хорошее было?
Этель молчит. Вспоминает бабушку, виноградники, звезды на спине. Лиана - больно вспоминать, но было же, было счастье сначала.
- Было, - тихо говорит она. - Давно.
- А сейчас?
- Сейчас нет.
Кай кивает, будто именно этого ответа и ждал.
- Знаешь, Этель, я тоже хорошее помню. Тоже давно. А сейчас - только дорога, работа и ночь.
- Ты наемник?
- Ага.
- И много убил?
- Много.
- И не страшно?
- Страшно, - он смотрит в темноту. - Не от того, что убил. А от того, что привык.
Этель смотрит на его руки - большие, в мозолях, со шрамами на костяшках. Руки убийцы. А сидят рядом, и не страшно почему-то.
- Ты странный, - говорит она.
- Знаю.
- И опасный.
- Знаю.
- А я с тобой сижу.
- Знаю, - он поворачивается к ней. - И рад.
Она не знает, что на это ответить. Просто сидит и смотрит на звезды, которые начинают появляться на небе.
- Мне пора, - говорит наконец. - Муж вернется.
- Придешь завтра?
Этель замирает.
- Зачем?
- Хочу еще раз на живые глаза посмотреть. Тут, знаешь, с живыми редко встречаюсь.
- А с кем встречаешься?
- С разными, - уклончиво отвечает Кай. - Придешь?
Она молчит долго. Смотрит на него, на темный силуэт на фоне ночного неба.
- Приду, - слышит свой голос.
И уходит быстрым шагом, не оглядываясь.
✦ ✦ ✦ Часть 3. Притяжение
Она приходит на следующий день.
И через день.
И еще через день.
Они сидят на том же месте - у палаток, которые на ночь закрывают, но скамейки оставляют. Говорят о всякой ерунде. Кай рассказывает смешные истории из наемничьей жизни. Этель слушает и иногда - редко, но иногда - смеется.
В ней понемногу оттаивает что-то. Как лед весной - сначала незаметно, а потом трещина, еще трещина, и вот уже ручей журчит.
Кай странный. Очень странный.
Он никогда не ест при ней. Если она жует хлеб, купленный в ларьке, он просто сидит и смотрит. На вопросы про еду отшучивается: "Поел уже" или "Не хочется".
Он никогда не пьет вино, хотя заказывает кружку для вида. Просто держит в руках, вертит, а потом оставляет нетронутой.
Он кутается в плащ, даже когда тепло. А когда солнце садится - расправляет плечи, будто легче дышать начинает.
Он холодный. Даже в теплый вечер от него веет холодом, как из погреба.
- Ты чего такой ледяной? - спросила она однажды.
- Кровь холодная, - усмехнулся он. - Болезнь.
- Вылечить можно?
- Нет, - он покачал головой. - Это навсегда.
Этель не лезет. Чувствует: здесь тайна. Большая, темная, опасная. Но почему-то не боится. Рядом с ним вообще перестала бояться. Впервые за три года.
- Ты чего не спрашиваешь? - говорит она однажды. - Про мужа, про жизнь, про то, откуда я?
- Не мое дело, - пожимает плечами Кай. - Сама расскажешь, если захочешь.
- А если не захочу?
- Значит, не надо.
Этель смотрит на него долго, изучающе.
- Ты вообще странный. Обычно мужики лезут в душу, пытаются разжалобить, чтобы...
- Чтобы что? - он поднимает бровь.
- Чтобы в постель затащить, - говорит она прямо.
Кай смотрит на нее. Взгляд тяжелый, темный, но без похоти. Без того липкого, от чего хочется мыться.
- Этель, - говорит он тихо. - Если бы я хотел тебя в постель, ты бы уже там была. Я не из тех, кто ходит вокруг да около.
- Тогда зачем тебе я?
- Не знаю, - он смотрит на нее серьезно. - Может, потому что ты не врешь. Не притворяешься, что тебе хорошо.
- Я вру. Каждый день. Мужу, соседям, себе.
- Со мной - нет.
Она хочет возразить - и не может. Потому что правда. С ним она не играет роли. Не надевает маску примерной жены. Просто сидит и дышит.
- Ты опасный, - говорит она тихо.
- Очень, - соглашается Кай. - Для многих. Для тебя не хочу быть опасным.
- А если получится?
- Постараюсь, чтобы нет.
Она верит. Сама не знает почему, но верит.
✦ ✦ ✦ Часть 4. Накануне
Через две недели Кай говорит:
- Я завтра уезжаю.
У Этель внутри все обрывается.
- Куда?
- В Друнгар. Заказ. Надолго.
- Когда вернешься?
- Не знаю, - он смотрит на нее. - Может, никогда.
Она молчит. Смотрит в землю. Внутри - черная дыра, в которую засасывает все: редкие минуты счастья, смех, тепло, надежду.
- Понятно, - говорит наконец. - Прощай.
- Этель, - он берет ее за руку. Ладонь холодная, но сильная. - Хочешь - поехали со мной.
Она поднимает глаза.
- Ты с ума сошел. Я замужем.
- Я знаю.
- Ты меня почти не знаешь.
- Знаю достаточно. Ты не его жена. Ты - птичка в клетке. Хочешь всю жизнь просидеть?
- Если я уйду, его родня убьет мою семью. Отца, мачеху, бабушку. Ты знаешь, что такое вендетта?
- Знаю.
- И все равно зовешь?
- Все равно.
- Ты не понимаешь! - в голосе ее прорезается отчаяние. - Я видела, что делают с такими семьями! Лавки жгут, руки ломают, подстерегают в темноте! Отец старый, он не выдержит! А мачеха молода, у неё дети! Я не могу!
Кай смотрит на нее долго. В глазах - тьма, в которой плещется что-то живое.
- А если я их убью раньше?
- Что?
- Тех, кто придет. Я наемник. Я умею убивать. И если встанет выбор между твоей семьей и моим покоем... я выберу твою семью.
Этель смотрит на него и видит - не врет. Говорит серьезно, спокойно, как о чем-то обыденном. И от этого спокойствия мороз по коже.
- Ты чудовище? - шепчет она.
- Может быть, - усмехается он. - Для врагов - точно. Для тебя... я хочу быть просто Каем.
- Этого мало.
- Знаю. Но больше предложить нечего.
Она молчит. В голове каша. Страх за семью мешается с ужасом перед тем, что он сказал про убийство. А под всем этим - отчаянное, дикое желание согласиться. Уйти. Сбежать. Жить.
- Мне нужно подумать, - говорит она. - До завтра.
- Я буду ждать.
Она уходит быстрым шагом, почти бегом. Сердце колотится так, что ребра трещат.
Ночью она не спит.
Лежит, смотрит в потолок - семнадцать трещин - и думает.
Думает о Маркусе. О его тяжелом теле, о равнодушных руках, о запахе пота и вина. О том, как он берет ее, не глядя в лицо. О том, что будет, если она останется. Еще три года. Еще десять. Еще тридцать. Считать трещины, улыбаться, когда не хочется, умирать по капле каждый день.
Она ненавидит его. Тихо, глубоко, до дна. Не за то, что бьет - не бьет. Не за то, что издевается - не издевается. За то, что убивает ее медленно, день за днем, своим равнодушием, своей тяжестью, своим храпом за стеной.
Думает об отце. О том, как он сдал, постарел, как стыдно ему перед соседями за дочь-побегушку. Если она сбежит снова - второй раз - его убьет позор. А может, и не только позор. Маркусова родня богата и злопамятна. Они не простят.
Думает о Кае.
О его глазах, которые видят насквозь. О его голосе, низком и хриплом. О том, как он сказал: "Для тебя хочу быть человеком". О том, как сидел рядом, не прикасаясь, не требуя, просто был.
Он холодный. У него нет пульса. Он не ест, не пьет, не греется на солнце. Он сказал: "Я чудовище".
И все равно - он единственное живое, что случилось с ней за три года.
Встает с постели. Подходит к окну. Смотрит на луну, холодную, яркую.
- Бабушка, - шепчет она. - Что мне делать?
Бабушка не отвечает. Только ветер шуршит листвой.
Этель закрывает глаза и слушает себя. Впервые за долгое время - слушает по-настоящему.
Там, внутри, где была пустота, теперь что-то бьется. Живое, горячее, отчаянное.
Страх - огромный, как гора. За семью, за себя, за будущее.
Но под страхом - желание. Дикое, нестерпимое желание жить. Хоть немного. Хоть с чудовищем. Хоть под угрозой смерти.
Потому что это лучше, чем медленно умирать здесь, считая трещины на потолке.
Она собирает узелок. Немного - смену белья, бабушкин медальон, нож, краюху хлеба. Пишет записку отцу: "Прости. Я должна. Если выживу - вернусь. Не ищи меня, иначе убьют. Люблю".
Выходит на рассвете, когда Маркус еще храпит.
Идет на край города, туда, где договорились встретиться.
Кай ждет. Сидит на лошади, смотрит на дорогу. Увидев ее, улыбается - тепло, по-настоящему.
- Пришла.
- Я сумасшедшая, - говорит Этель. - Самая большая дура во всем Флоревенделе.
- Знаю, - он протягивает руку. - Садись.
Она садится позади него, обхватывает за пояс. Лошадь трогается.
- Кай, - шепчет она ему в спину. - Если мою семью тронут - я тебя убью. Сама.
- Не тронут, - отвечает он. - Я не дам.
- Чем поклянешься?
- Жизнью. Своей проклятой жизнью.
Она прижимается щекой к его спине. Слышит - тишина. Там, где должно биться сердце, - ничего.
- Кай, - тихо говорит она. - Ты мертвый?
Он молчит долго. Потом отвечает:
- Почти.
- Это потом объяснишь?
- Потом. Если захочешь остаться.
- Хочу.
Ветер бьет в лицо. Начинается дождь. Этель мокнет, замерзает, но ей тепло. Потому что внутри - огонь.
Она не знает, кто он. Не знает, что будет завтра. Не знает, выживет ли ее семья.
Знает только одно: она жива. Впервые за три года - по-настоящему жива.
И готова платить любую цену.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  23-30 лет. Дороги Флоревенделя ✦ ✦ ✦ Первый год они просто едут.
Куда - Этель не знает. Кай говорит: "На север", или "К границе", или "Там видно будет". Она не спрашивает. Просто сидит позади него на лошади, вцепившись в куртку, и смотрит, как убегает земля.
Дорога стала её домом. Леса, поля, деревни, города - всё мелькает, смешивается, теряет названия. Она перестала запоминать, где они были вчера. Есть только сегодня. Только он впереди, только его спина, к которой можно прижаться, когда холодно.
Кай молчит много. Не как Лиан, который заливался соловьём, пока не кончились деньги. Кай молчит по-другому - тяжело, глубоко, будто каждое слово приходится выкапывать из-под земли.
- Ты всегда такой? - спросила она однажды.
- Какой?
- Молчаливый.
- Нет, - он усмехнулся. - С тобой я вообще болтун.
Она не поняла, шутит или нет. Но рядом с ним почему-то не хотелось слов.
Деньги кончились быстро.
Кай нанимался на любую работу - грузить телеги, сторожить склады, объезжать лошадей. Работал только ночью. Днём спал в тёмных углах, занавесив окна тряпьём.
- Почему ты днём не работаешь? - спросила Этель.
- Свет не люблю, - коротко ответил он. - Глаза болят.
Она не поверила. Потому что видела: когда ему приходилось выходить днём, он мучился. Кожа краснела, покрывалась волдырями, глаза слезились. Он заматывался в плащ с головой, шипел от боли, прятался в тени.
- Тебе надо к лекарю, - сказала она однажды, смазывая его ожоги своими мазями.
- Лекарь не поможет, - усмехнулся он. - Это навсегда.
Она не спросила, что значит "навсегда". Боялась ответа.
На ярмарках Кай дрался за деньги.
Этель впервые увидела это случайно - завернула за угол, а он на помосте, против троих сразу. И двигался так странно, так неестественно быстро, что у неё внутри всё похолодело.
Противники падали, не успев понять, что случилось. Кай стоял среди них, даже не запыхавшись, и вытирал с лица чужую кровь.
- Ты мог бы убить их всех, - сказала она вечером.
- Мог бы, - согласился он спокойно.
- И не убил?
- А зачем? Они просто хотели заработать. Как я.
Она смотрела на него и чувствовала странное: страх и восхищение одновременно.
- Ты всегда такой... быстрый?
- Всегда.
- Это болезнь?
- Это я, - ответил он. - Таким родился.
Она не поверила. Но промолчала.
Странностей становилось всё больше.
Кай никогда не ел. Совсем. В харчевнях он заказывал еду, ковырял вилкой, делал вид, что жуёт. А когда она отворачивалась - незаметно вываливал в миску для собак.
- Ты чего не ешь? - спросила она в первый раз.
- Не голоден.
- Ты всегда не голоден.
- Привычка.
Вино он тоже не пил. Заказывал кружку, подносил к губам, делал вид, что глотает - и оставлял. Потом выливал.
- Зачем заказываешь, если не пьёшь? - не выдержала она.
- Чтобы не выделяться, - ответил он. - Наемник, который не пьёт, - подозрительный.
- А ты не хочешь быть подозрительным?
- Не хочу, чтобы на тебя косо смотрели.
Она замолчала.
Он был холодный.
Не просто прохладный - ледяной. По ночам, когда они спали в обнимку, она просыпалась от холода. Он прижимался во сне, и от него веяло могильным холодом.
- Ты как мёртвый, - сказала она однажды утром.
Кай отвёл взгляд.
- Болезнь, - буркнул. - Кровь холодная.
- Вылечить можно?
- Нет. Это навсегда.
Она хотела спросить ещё. Хотела спросить про шрамы, которые затягивались за ночь. Хотела спросить, почему он может не спать сутками - просто сидеть у костра и смотреть в огонь не моргая.
Не спросила.
Боялась, что он уйдет.
Он уходил иногда.
Просто исчезал. Утром просыпается - его нет. И нет день, два, три.
Первый раз она сошла с ума. Искала по всему городу, расспрашивала, плакала. Думала - бросил. Как Лиан. Снова.
Он вернулся на четвёртый день. Глаза дикие, осунувшийся, злой. Весь пропах лесом и кровью.
- Где ты был?! - закричала она. - Я думала, ты...
- Не спрашивай, - оборвал он. Голос хриплый, чужой. - Никогда не спрашивай, куда я ухожу.
- Я имею право знать! Я с тобой живу, я...
- Ничего ты не имеешь! - рявкнул он. И тут же осекся, увидев её лицо.
- Этель, - выдохнул он, прижимая её к себе. - Прости. Прости. Я не хотел... я не могу тебе сказать. Не сейчас. Может, никогда. Но я не бросаю тебя. Слышишь? Я всегда возвращаюсь.
Она плакала в его холодную грудь и молчала.
Больше не спрашивала.
Когда он возвращался после таких уходов, он пах кровью.
Не свежей - старой, засохшей. И ещё чем-то диким, звериным.
- Ты охотился? - спросила она однажды.
- Ага, - ответил он слишком быстро. - Дичь бил.
- А где мясо?
- Продал.
Врал. Она знала, что врал. Потому что рядом с ним в такие дни не было ни шкур, ни туш, ничего.
Но молчала.
В двадцать пять она заговорила о детях.
Сидели у костра, смотрели на звезды. Этель вдруг сказала:
- Хорошо бы... ребеночка.
Кай замер. Не шевелился, не дышал. Просто смотрел на неё.
- Ты чего? - спросила она.
- Этель... - голос его сел. - Я не могу дать тебе ребенка.
- Почему? Ты больной?
- Да, - сказал он тихо. - Очень больной. Неизлечимо.
- Но лекари...
- Никакие лекари не помогут, - перебил он. - Это не лечится. Это... часть меня. Таких, как я, не бывает. И детей у таких, как я, не бывает.
Она смотрела на него, пытаясь понять.
- Ты знал? Всё время знал?
- Знал.
- И молчал?
- А что я должен был сказать? "Этель, я чудовище, я не могу дать тебе семью, но ты всё равно иди за мной"?
- Да, - сказала она просто. - Именно это.
Он закрыл глаза. Плечи его дрогнули.
- Прости.
- За что?
- За то, что не сказал раньше. За то, что вообще с тобой связался. За то, что ты теперь мучаешься из-за меня.
Она подвинулась ближе, обняла его.
- Я не мучаюсь, - сказала она. - Я живу. Ты дал мне жизнь, Кай. А дети... может, и не надо. Может, мы сами друг для друга - семья.
Он смотрел на неё долго, не веря.
- Ты правда так думаешь?
- Правда.
Он прижал её к себе, уткнулся лицом в волосы.
- Дура, - прошептал он. - Самая лучшая дура на свете.
- Знаю.
В двадцать восемь она снова заговорила об этом. Не потому, что надеялась - просто хотела понять.
- Это точно не лечится? Никак?
- Никак, - ответил Кай. - Я мёртвый, Этель. Мёртвые не рожают детей.
- Но ты ходишь, говоришь, любишь...
- Я проклят. Это другое.
Она помолчала.
- А если бы мог? Хотел бы?
Он посмотрел на неё долго, тяжело.
- Каждый день, - сказал он. - Каждую ночь. Когда вижу тебя с чужими детьми, когда слышу, как они смеются. Я хотел бы дать тебе всё. Но не могу.
- Тогда не надо, - она взяла его за руку. - Мне хватает тебя.
- Меня мало.
- Много, - она улыбнулась. - Слишком много. Иногда даже чересчур.
Он усмехнулся.
- Дура.
- Знаю.
В двадцать девять они осели в маленькой деревне на границе Брегдефа.
Дом был старый, кривой, с протекающей крышей. Но свой. Впервые за много лет - свой.
Этель развела огород, посадила травы. Лечила соседей - за еду, за деньги, за доброе слово. К ней привыкли. Перестали коситься.
Кай устроился в ночную стражу. Пасти лошадей, сторожить склады. Днём спал в тёмной комнате с занавешенными окнами.
Иногда уходил в лес. Возвращался - злой, голодный, но живой.
Она ждала. Всегда ждала.
И он всегда возвращался.
В тридцать случился пожар.
Деревня, где они остановились на ночлег, загорелась ночью. Ветер дул в их сторону, и через несколько минут занялась их крыша.
Кай спал. По-своему, мёртвым сном, без дыхания, без движения. Этель трясла его, кричала, била по щекам - он не просыпался.
Она уже решила, что умрёт здесь, рядом с ним. Что вытащить его не сможет, а без него не уйдёт.
В этот момент он открыл глаза.
Не сонные, не мутные - ясные, страшные, чёрные с золотом. Посмотрел на неё, на огонь, на рушащиеся балки - и вскочил.
- Бежим! - заорал он, схватил её в охапку и рванул к двери.
Он вынес её на руках, когда крыша уже рухнула за спиной. Упал на траву, кашляя дымом. Руки его были страшны - обгоревшая плоть, чёрная кожа, кое-где виднелась розовая, уже начавшая нарастать ткань.
- Лежи! - закричала она. - Лежи, я сейчас!
Она побежала к колодцу, набрала воды, вернулась через пять минут.
Кай сидел на траве.
Раны затягивались прямо на глазах - медленно, но верно. Она видела, как шевелится кожа, как стягиваются края. Это было жутко. Это было невозможно. Это происходило.
- Ты... - голос её сорвался.
- Бывает, - хрипло сказал он. - Быстрее, если есть силы.
- Люди так не могут.
- Я не человек, - сказал он тихо. - Ты знала. Ты все эти годы знала.
Она смотрела на него - и видела впервые.
Холодную кожу. Отсутствие пульса. Уходы в лес. Страх перед солнцем. Запах крови. Светящиеся в темноте глаза.
- Ты... - голос её дрожал. - Ты мёртвый?
- Почти.
- Вампир?
Он кивнул.
- Да.
Тишина.
Только пожар трещал позади, догорая. Только люди кричали где-то вдалеке.
- Там люди, - сказала Этель вдруг. - В других домах. Надо помочь.
Кай смотрел на неё, не веря.
- Ты не бежишь?
- Нет.
- Не кричишь?
- Нет.
- Не боишься?
- Боюсь, - она смотрела ему в глаза. - Жутко боюсь. Но там люди. Иди. Помоги. Потом поговорим.
Он встал, шагнул к ней, поцеловал быстро, жадно - и побежал в огонь.
Она видела, как он вытащил троих - старуху, ребёнка, мужчину. Как обгорал снова, как падал, но поднимался. Как тащил их из дыма.
К утру деревни не стало. Сгорело почти всё.
Уцелевшие сидели на пепелище и молчали. Кай лежал на траве, весь в ожогах, без сознания. Но раны уже начали затягиваться - медленно, но верно.
Этель сидела рядом, держала его за руку и ждала.
Он очнулся через несколько часов. Ожоги всё ещё были видны, но уже не такие страшные.
- Ты здесь, - прошептал он.
- Я здесь.
- Не ушла?
- Нет.
- Почему?
- Потому что люблю, - сказала она просто. - Потому что ты мой. Какой есть.
Он закрыл глаза. По щеке покатилась слеза.
- Дура, - прошептал он.
- Знаю.
И улыбнулась.
Впервые за долгое время - по-настоящему.
Через неделю, когда ожоги почти зажили, Кай ушёл в лес.
Вернулся через три дня. Злой, голодный, с дикими глазами.
- Я не могу, - сказал он. - Я срываюсь. Мне нужно пить кровь, и я не хочу, чтобы это была твоя.
- Пей звериную.
- Пью. Но её мало. Она пустая. Я слабею. Я становлюсь опасным.
- Я знаю.
- И не бежишь?
- Нет.
- Почему?
- Потому что ты борешься, - сказала она. - Потому что каждый раз возвращаешься. Потому что любишь.
Он смотрел на неё долго, тяжело.
- Я убью тебя когда-нибудь.
- Не убьёшь.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю.
Она подошла, обняла его.
- Ты сильнее голода, Кай. Сильнее проклятия. Я в тебя верю.
Он прижал её к себе, уткнулся лицом в волосы.
- Не надо в меня верить, - прошептал он. - Я того не стою.
- Это мне решать.
Они остались в той деревне.
Купили новый дом, отстроили заново. Этель развела огород, посадила травы. Кай работал по ночам, днём спал в тёмной комнате.
Иногда он всё ещё уходил в лес. Но возвращался быстрее. И злости в глазах становилось меньше.
- Ты меняешься, - сказала она однажды.
- Я стараюсь, - ответил он. - Ради тебя.
- Не ради меня. Ради себя.
Он усмехнулся.
- Может быть.
Вечерами они сидели на крыльце, смотрели на звёзды. Этель рассказывала о бабушке, о виноградниках, о том, как в детстве считала родинки на спине. Кай слушал молча, и в глазах его теплело.
- Ты когда-нибудь расскажешь мне? - спросила она однажды. - Всё?
- Когда-нибудь, - ответил он. - Когда буду готов.
- Я подожду.
- Я знаю.
Он взял её за руку. Холодную руку - в тёплую.
- Знаешь, - сказал он тихо. - Я живу уже... долго. Очень долго. И за все эти годы ты - единственное, что заставило меня хотеть быть человеком.
- А ты хочешь?
- С тобой - да.
Она прижалась к его плечу.
- Тогда будем людьми. Вместе.
- Дура, - улыбнулся он.
- Знаю.
Так они и жили.
Семь лет дорог, скитаний, страха и любви. Семь лет между его уходами и возвращениями. Между правдой, которую она знала, и правдой, о которой молчала.
Она не спрашивала больше. Просто ждала.
А он всегда возвращался.
И каждый раз, возвращаясь, смотрел на неё так, будто видел впервые.
- Я люблю тебя, - говорил он.
- Я знаю, - отвечала она.
И этого было достаточно.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  30-35 лет. Деревня на границе Брегдефа ✦ ✦ ✦ Они остались в той деревне.
Дом стал их крепостью. Не большой, не богатый - старый, кривой, с крышей, которая всё ещё протекала после каждого ливня. Но свой.
Этель развела огород. Травы росли буйно - мята, зверобой, полынь, ромашка. Соседи приходили за настойками, платили кто яйцами, кто мукой, кто просто добрым словом.
- Травница, - говорили про неё. - Хорошая. Раньше такой не было.
Кай работал по ночам. Сторожил склады, пас лошадей, иногда уходил в лес - но реже, чем раньше. Возвращался спокойнее.
Они жили.
В тридцать два она впервые заметила.
Стояла у колодца, набирала воду, и вдруг поймала его взгляд. Кай сидел на крыльце, смотрел на неё, и в глазах его было что-то странное. Не любовь - она привыкла к его любви. Что-то другое. Боль.
- Ты чего? - спросила она, подходя.
- Ничего, - улыбнулся он. - Засмотрелся.
Она не поверила. Но промолчала.
Через месяц она поняла.
Мылась в доме, в корыте, случайно взглянула в мутное зеркало. Увидела своё лицо - и впервые за долгое время увидела его по-настоящему.
Морщины. Маленькие, тонкие, но уже заметные. У глаз, у губ. Волосы - всё те же русые, но у висков пробивается седина.
Она вышла во двор. Кай сидел на крыльце, смотрел на закат. Этель села рядом, взяла его за руку.
- Ты поэтому так смотришь? - спросила она тихо.
- Что?
- Я старею. А ты нет.
Он замер.
- Этель...
- Не ври. Я вижу. Я каждое утро вижу в зеркале. А ты всё тот же. Тот же, что семь лет назад.
Кай молчал долго. Потом повернулся к ней, взял её лицо в ладони.
- Ты красивая, - сказал он. - Самая красивая. Всегда будешь.
- Ты не ответил.
- Я не могу ответить, - голос его сел. - Потому что ответ тебе не понравится.
- Скажи.
Он убрал руки. Отвернулся.
- Я не меняюсь, Этель. Я никогда не меняюсь. Я буду таким всегда. А ты... ты будешь стареть. И однажды люди начнут спрашивать, почему твой муж выглядит на тридцать, когда тебе уже за сорок.
- Наплевать.
- Тебе - да. А им?
- Кому - им?
- Всем. Соседям, купцам, властям. Люди боятся того, чего не понимают. Они начнут шептаться, коситься, а потом придут с вилами.
- Мы уйдём.
- Куда? Всюду одно и то же.
Она замолчала. Потому что знала - он прав.
В тридцать три она стала замечать, что он уходит чаще.
Не в лес - просто уходит. Сидит где-то в тени, смотрит на неё издалека. Возвращается поздно, когда она уже спит. Ложится рядом, обнимает - и не дышит.
- Ты опять уходил, - сказала она однажды утром.
- Надо было.
- Куда?
- Просто ходил. Думал.
- О чём?
Он посмотрел на неё долго, тяжело.
- О том, что будет через десять лет. Через двадцать. Ты будешь старой, а я - нет. И что тогда?
- Тогда я буду старой, а ты будешь молодым. И что?
- Тебя будут спрашивать, кто этот парень. Сын? Внук? Любовник молодой?
- Наплевать.
- А если спросят меня? Если кто-то заметит, что я не старею? Если начнут охоту?
Она молчала. Потому что не знала, что ответить.
В тридцать четыре она проснулась ночью от холода.
Кай сидел в углу, в темноте, и смотрел на неё. Глаза его светились - едва заметно, золотыми искрами.
- Кай? - позвала она.
- Спи.
- Что случилось?
- Ничего. Спи.
Она не заснула. Лежала, притворяясь спящей, и смотрела сквозь ресницы.
Он сидел долго. Потом встал, подошёл к ней, поправил одеяло. Провёл холодной рукой по её щеке.
- Прости меня, - прошептал он. - За всё прости.
И вышел.
Утром его не было.
День. Два. Три. Неделя.
Она ждала. Смотрела на дорогу, вздрагивала от каждого шороха, выбегала на крыльцо, когда слышала шаги.
Он не возвращался.
На десятый день она перестала ждать.
Сидела на крыльце, смотрела на закат, и внутри была пустота. Не та, серая, как при Маркусе, - другая. Чёрная. Дырявая. От которой хочется выть.
- Ты ушёл, - прошептала она. - Всё-таки ушёл.
Она не знала, что он стоит на опушке леса. Смотрит на неё. Видит, как она сидит одна, как плачет, как кутается в его старый плащ, который забыл.
Он не подошёл.
Потому что если подойдёт - не уйдёт уже никогда. А уйти надо.
Ради неё.
Через месяц она собрала вещи.
Немного - смену одежды, бабушкин медальон, нож, пучки сухих трав. Закрыла дом, отдала ключи соседке.
- Уезжаю, - сказала коротко.
- Куда?
- В Вальмин. Там работа есть.
Соседка смотрела с жалостью, но молчала. Все знали, что Кай пропал. Все жалели "бедную травницу, которую бросили".
Этель не объясняла.
Она села в телегу до города и уехала, не оглядываясь.
А он смотрел ей вслед с холма. Стоял, пока телега не скрылась из виду. Потом развернулся и ушёл в лес.
Они разъехались в разные стороны.
Она - в новую жизнь. Он - в тень, из которой будет следить за ней следующие пятьдесят лет.
Эпилог к Главе 7
Этель не знала, что он не ушёл насовсем.
Она не знала, что он будет приходить каждую ночь к её новому дому в Вальмине. Сидеть в тени, смотреть на свет в окне, охранять её сон.
Она не знала, что увидит её свадьбу с Теодором. Что будет стоять в толпе гостей, прячась в тени, и улыбаться, когда она улыбается. Что заставит себя не войти в церковь, не разбить эту свадьбу, не забрать её обратно.
Она не знала, что он будет рядом, когда родятся её дети. Когда она будет качать их на руках, когда будет учить их травам, когда будет смеяться их смехом.
Она не знала, что он проведёт с ней всю её жизнь.
Просто она не будет об этом знать.
А он будет.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  35-40 лет. Вальмин ✦ ✦ ✦ Вальмин оказался маленьким, серым и тихим.
Этель сошла с телеги на рыночной площади, огляделась и почувствовала только одно: здесь можно спрятаться. От прошлого, от людей, от себя.
Она сняла комнату у вдовы-кружевницы. Комнатка была маленькая, с одним окном, выходящим во двор, где вечно сушились простыни и кудахтали куры. Но своя. Впервые за долгое время - по-настоящему своя.
Первые месяцы она просто жила по инерции.
Вставала, завтракала, шла на рынок, торговала травами, возвращалась, ужинала, ложилась. Ни мыслей, ни чувств - только механические действия, помогающие не думать.
Не думать о Кае. О том, где он. Жив ли. Вспоминает ли.
Она запретила себе думать. Приказала - и думала каждую ночь.
На рынке к ней привыкли быстро.
- Травница, - говорили про неё. - Новая. Вроде толковая.
- Молодая ещё. Одна. Без мужа.
- Беглая, поди.
- А нам какая разница? Лишь бы лечила хорошо.
Этель не оборачивалась на шёпот. Слова не ранили - после всего, что было, слова вообще перестали задевать.
Она лечила. Помогала. Не отказывала никому. Деньги брала небольшие - кто сколько даст.
И потихоньку, сама не замечая, начинала жить.
Он появился в её жизни незаметно.
Просто однажды подошёл к прилавку - высокий, чуть сутулый, с добрыми глазами цвета лесного ореха. Одет просто, чисто, руки в мозолях.
- Настойка от кашля нужна, - сказал он. - Для матери. Старая она, зимами мучается.
- Есть, - Этель протянула пузырёк. - По две капли на ночь, на сахар. Не больше.
Он расплатился, улыбнулся и ушёл.
Она забыла о нем через час.
Он вернулся через неделю.
- Спасибо, - сказал, пряча улыбку. - Матушка спит теперь нормально. Кашель прошёл. Может, ещё чего посоветуете? Для спины. Ломит по утрам.
- А вы кто по работе? - спросила Этель, смешивая мазь.
- Плотник, - ответил он. - Теодор меня зовут.
- Теодор, - повторила она. - Хорошее имя.
Он смутился, забрал мазь и ушёл.
Он стал заходить всё чаще.
То за мазью, то за травяным сбором, то просто спросить, как дела. Иногда приносил гостинцы - яблоки, мёд, свежий хлеб.
- Не надо, - отказывалась Этель.
- Надо, - возражал он. - Вы одна, вам помощь нужна.
- Я справляюсь.
- Справляетесь, - соглашался он. - Но помощь лишней не бывает.
Он никогда не лез в душу. Не задавал вопросов. Просто был рядом - спокойный, надёжный, как старый дуб.
Этель привыкла к его присутствию. Ловила себя на том, что ждёт его прихода.
- Ты женат был? - спросила она однажды.
- Был, - Теодор кивнул. - Жена померла пять лет назад. Роды тяжёлые были. Не выжила. И дитя тоже.
Этель молчала. Эту боль она знала.
- Детей больше нет?
- Нет, - он качал головой. - Не женился больше. Не мог.
- А сейчас?
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
- Сейчас думаю, может, пора.
Этель отвела глаза.
- Я не... я не готова, Теодор. Ты хороший человек, но я...
- Я знаю, - перебил он мягко. - Я вижу. Ты как птица, которая крыло сломала. Зажило уже, а летать боишься.
- Не боюсь, - возразила она. - Не хочу.
- Это одно и то же, - он улыбнулся. - Я подожду.
Он ждал.
Год. Два.
Приходил, помогал, разговаривал, уходил. Ни разу не позволил себе лишнего, ни разу не намекнул на близость, не коснулся без спроса.
Этель смотрела на него и не понимала. Почему он терпит? Почему не уходит, как другие? Почему просто сидит рядом, чинит крышу, приносит дрова и ничего не просит взамен?
- Ты чего такой? - спросила она однажды.
- Какой?
- Терпеливый.
- А, - он усмехнулся. - Я старый уже. Научился ждать.
- Чего ждёшь?
- Тебя, - ответил он просто.
У неё внутри что-то дрогнуло.
Зимой случилась метель.
Этель осталась без дров - забыла заготовить, думала, успеет. А метель налетела внезапно, завалила дороги, отрезала дом от мира.
Она сидела в холодной комнате, закутавшись во все тряпки, и думала: ну вот и ладно. Может, замёрзну - и всё кончится.
В дверь постучали.
Теодор. С охапкой дров, с красным от мороза лицом, с заснеженными плечами.
- Дура ты, Этель, - сказал он, проходя к печи. - Чего молчала?
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тает. Медленно, болезненно, но тает.
- Ты как дошёл? - спросила она. - Дороги замело.
- Пешком, - ответил он, растапливая печь. - По сугробам. Думал, не успею.
- Зачем?
Он обернулся, посмотрел на неё.
- Затем, что ты одна. Затем, что замёрзнешь. Затем, что я не могу иначе.
Она молчала. Смотрела на него, на его руки, ловко управляющиеся с дровами, на его спину, с которой стекала талая вода.
- Ты странный, - сказала она.
- Знаю.
Он развёл огонь, поставил чай, сел напротив.
- Я не уйду, - сказал он тихо. - Можешь гнать - не уйду. Можешь молчать - не уйду. Можешь любить другого - не уйду.
- Я не люблю другого, - возразила она.
- Любишь, - спокойно сказал он. - Я же вижу. Ты каждую ночь на дорогу смотришь. Не на ту, что в город ведёт, а на ту, что в лес. Ты его ждёшь.
Этель замерла.
- Не знаю, кто он, - продолжал Теодор. - Не знаю, где он. Но знаю, что ты его любишь. И что он не вернётся.
- Откуда ты знаешь, что не вернётся?
- Потому что если бы хотел - вернулся бы. А раз не вернулся - значит, так надо. Значит, у него свои причины.
Она смотрела на него, и в глазах стояли слёзы.
- Ты всё понимаешь, - прошептала она.
- Я плотник, - усмехнулся он. - Я должен понимать, как что устроено. А люди устроены сложнее дерева, но принцип тот же.
- Какой?
- В каждом есть трещина. Главное - не дать ей разломать всё остальное.
Она заплакала. Впервые за долгие годы.
Он не утешал. Просто сидел рядом, молчал и ждал, пока выплачется.
К утру метель утихла.
Теодор сидел у печи, подбрасывал дрова. Этель спала на лавке, укрытая его тулупом.
Он смотрел на неё и улыбался.
- Дура, - шепнул он. - Самая лучшая.
Весной она согласилась выйти за него.
Свадьба была тихая. Без гостей, без пышных платьев - просто пришли в церковь, обменялись кольцами, поставили свечи. Священник, старый знакомый Теодора, пробормотал положенные слова и отпустил с миром.
Дом, куда она переехала, пах деревом и чистотой. Теодор всё сделал своими руками - мебель, полки, даже кровать.
- Нравится? - спросил он, стоя в дверях.
- Очень, - ответила она. - Только...
- Что?
- Я не знаю, смогу ли я... любить тебя. По-настоящему.
Он подошёл, взял её за руку.
- А ты не надо, - сказал он. - Ты просто живи. А любовь сама придёт. Или не придёт. Я подожду.
- Ты всегда ждёшь.
- Привычка.
Она улыбнулась.
Впервые за долгое время - по-настоящему.
Они жили.
Теодор работал, Этель торговала травами. По вечерам сидели у печи, пили чай, разговаривали. Никаких страстей, никаких ссор, никаких безумных ночей. Просто - вместе.
Иногда, очень редко, она ловила себя на мысли, что ждёт шагов за окном. Не Теодора - других. Бесшумных.
Но шагов не было.
Кай не приходил.
В тридцать восемь она забеременела.
Теодор, узнав, замер. Смотрел на неё, открывал рот и не мог сказать ни слова.
- Ты чего? - спросила она.
- Я... - голос его дрожал. - Я думал... после той, первой... думал, не смогу больше...
- Смог, - улыбнулась она. - Смотри-ка.
Он подхватил её на руки, закружил по комнате, смеясь и плача одновременно.
- Ребёнок, - повторял он. - У нас будет ребёнок.
Этель смеялась вместе с ним.
И где-то глубоко внутри, там, где жила память о Кае, шевельнулось что-то похожее на прощение.
Она будет счастлива.
Она имеет право.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  40-60 лет. Вальмин и окрестности ✦ ✦ ✦ Карл родился в сорок третьем году жизни Этель.
Роды были трудными - Теодор принимал их сам, потому что акушерка не успела, а ребёнок решил появиться раньше срока. Этель кричала, хватала его за руку, а он стоял на коленях рядом, вытирал пот с её лба и шептал:
- Дыши. Дыши, родная. Я здесь. Я рядом.
Когда раздался первый крик, Теодор заплакал.
- Сын, - сказал он, показывая ей сморщенный красный комочек. - Сын, Этель. Смотри.
Она смотрела и не верила.
Она думала, что бесплодна. Думала, что Кай был прав - не ей иметь детей. Думала, что её тело, измотанное годами скитаний, голода, страха, уже не способно на жизнь.
А вот же он. Живой. Тёплый. Кричит.
- Карл, - прошептала она. - Назовём Карлом.
- Карл, - повторил Теодор, улыбаясь сквозь слёзы. - Хорошее имя. Твёрдое.
Она прижала сына к груди и закрыла глаза.
Где-то в глубине души, в самой тёмной её части, шевельнулась мысль: "А если бы это был его сын?"
Она задушила эту мысль. Не сейчас. Никогда.
Жизнь вошла в мирное русло.
Карл рос - сначала беспомощный, потом ползающий, потом бегающий по всему дому, разбивающий коленки и приносящий с улицы грязь на подошвах. Этель лечила его ссадины своими мазями, кормила кашами, читала сказки на ночь.
Теодор работал. Строил дома, чинил мебель, иногда уезжал на заказы в соседние городки, но всегда возвращался. Каждый раз - с гостинцем. Карлу - свистульку или деревянную лошадку. Этель - ленту или платок.
- Ты меня балуешь, - говорила она.
- Ты заслужила, - отвечал он. И это стало их семейной шуткой.
В сорок семь родилась Анна.
Дочка. Маленькая, крикливая, с синими глазами - такими же синими, как у Этель, как у бабушки, как у той, первой Этель, что бегала босиком по виноградникам.
Теодор был счастлив.
- Теперь полный комплект, - говорил он, качая девочку на руках. - Наследник и красавица. Всё, как надо.
Этель лежала в постели, обессиленная, счастливая, и смотрела на них. На мужа с ребёнком. На сына, заглядывающего в дверь, чтобы увидеть сестру.
И думала: это оно. То самое, о чём мечтают все. Простое человеческое счастье.
Годы бежали незаметно.
Карл рос серьёзным, ответственным - в отца. Анна - бойкой, любопытной, вечно лезущей куда не надо - в мать.
Этель учила их травам. Водила в лес, показывала, где растёт зверобой, как отличить съедобный гриб от поганки, по каким приметам понять, что скоро дождь.
- А зачем это, мама? - спрашивала Анна.
- Затем, что пригодится. Затем, что земля помнит тех, кто её знает.
- А бабушка тебя учила?
- Учила.
- А её бабушка?
- И её.
- А меня ты научишь?
- Научу.
- А я своих детей научу?
- Научишь. Если захочешь.
Анна кивала, как будто всё поняла. И бежала дальше - ловить бабочек, собирать цветы, жить.
Этель смотрела на неё и видела себя. Ту, прежнюю, которую чуть не убили серая клетка и тоска.
- Ты чего? - спрашивал Теодор, подходя сзади, обнимая за плечи.
- Ничего, - отвечала она. - Просто смотрю.
Он не спрашивал больше. Просто стоял рядом и смотрел вместе с ней.
В пятьдесят пять умерла бабушка.
Этель приехала в Виноградную Балку одна. Теодор остался с детьми - Карл болел, Анну не с кем было оставить.
Деревня почти не изменилась. Те же дома из светлого камня, та же красная черепица, тот же колодец в центре. Только люди другие. Старых почти не осталось.
Бабушкин дом стоял заколоченный. Этель вошла внутрь, прошлась по комнатам, вдохнула знакомый запах - травы, сухая бумага, старое дерево.
Нашла бабушкину шкатулку. Внутри - мешочки с кореньями, стеклянные пузырьки, старая книга в кожаном переплёте.
И письмо.
"Девочка моя. Если ты это читаешь - меня уже нет. Не плачь. Я долго жила, хорошо жила. И тебе завещаю - живи. Не выживай, не терпи, не жди. Живи. Ты умеешь. Я знаю.
Про того, второго, не думай плохо. Он любил тебя. По-своему, по-страшному, но любил. И если однажды вернётся - не гони. Поговори. Может, поймёшь что-то, чего сейчас не видишь.
А главное - помни про звёзды. Они у тебя на спине. И в небе. И в глазах.
Люблю. Жди меня там. Я приду не скоро, но ты не торопись."
Этель прочитала письмо три раза. Потом сложила, спрятала на груди, рядом с медальоном.
- Спасибо, бабушка, - прошептала она. - Я справлюсь. Ты видишь? Я справлюсь.
В пятьдесят восемь Карл женился.
Привёл в дом девушку из соседнего городка - тихую, скромную, с добрыми глазами и руками, которые всё умели. Этель приняла её как родную.
- Мама, - сказал Карл на свадьбе, обнимая её. - Ты самая лучшая. Я хочу, чтобы у моих детей была такая же мать, как у меня.
Этель рассмеялась сквозь слёзы.
- Будет, - сказала она. - Ты похож на отца. У тебя получится.
Теодор стоял рядом, улыбался и молчал. А ночью, когда легли спать, обнял её и сказал:
- Я люблю тебя.
- Я знаю, - ответила она.
И это было правдой.
В шестьдесят Теодор начал сдавать.
Сначала незаметно - спина болит чаще, руки дрожат, по утрам долго не может встать с постели. Потом явственнее - кашель, слабость, одышка.
- Старею, - усмехался он. - А ты всё такая же.
- Я тоже старая, - возражала Этель.
- Ты красивая, - настаивал он. - Самая красивая старуха во всём Флоревенделе.
Она смеялась и целовала его в лоб.
Двадцать лет вместе. Двадцать лет тихого, ровного, настоящего счастья. Без страстей, без пожаров, без безумных ссор и диких примирений. Просто - вместе.
Этель иногда думала о Кае. Реже с годами, но думала. Где он, жив ли, вспоминает ли.
И каждый раз ловила себя на мысли, что благодарна ему.
За то, что вытащил из клетки. За то, что показал, каково это - гореть. За то, что ушёл, когда понял, что не может дать ей нормальную жизнь.
Если бы не он - она бы так и сидела в доме Маркуса, считая трещины на потолке.
А теперь у неё есть это. Муж. Дети. Дом. Тепло.
Счастье.
В шестьдесят два Теодор умер.
Тихо, во сне. Просто не проснулся утром.
Этель лежала рядом, прижималась к его ещё тёплой руке и не плакала. Не могла. Слишком много слёз было в этой жизни. Осталась только пустота.
И благодарность.
Карл и Анна похоронили отца на деревенском кладбище, под старым дубом. Этель стояла у могилы, смотрела на крест и шептала:
- Спасибо тебе. За всё. За эти годы. За детей. За то, что научил меня не бояться.
Ветер шевелил листву. Где-то вдали пела птица.
Этель повернулась и пошла домой.
Жизнь продолжалась.
Она не знала, что с опушки леса за ней следили.
Кай стоял в тени, смотрел, как она идёт по дороге - сгорбленная, старая, но всё ещё прямая. Всё ещё живая.
Он видел всё. Её свадьбу, её детей, её счастье. Он видел, как она смеялась с Теодором, как качала внуков, как старела.
И ни разу не вмешался.
Потому что любил.
По-настоящему.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  60-84 года. Вальмин, потом Виноградная Балка ✦ ✦ ✦ После смерти Теодора Этель недолго жила одна.
Карл приехал через неделю, сел напротив, взял за руку.
- Мама, собирайся. Поедешь с нами.
- Я не поеду, - ответила она. - Мне здесь хорошо.
- Тебе здесь одиноко, - возразил он. - Я же вижу. Ты на его подушку смотришь каждую ночь. Хватит.
- Карл...
- Мама. Я не спрашиваю.
Она посмотрела на сына - взрослого, серьёзного, с морщинами у глаз, которые появились раньше времени. Таким же упрямым, как она.
- Хорошо, - сдалась Этель. - Поеду.
В городе она задохнулась.
Дом сына был большой, светлый, тёплый. Невестка, та самая тихая девушка, которую Карл привёл двадцать лет назад, теперь сама стала матерью троих детей. Она хлопотала, суетилась, пыталась угодить.
- Вам чай, мама? Может, пирожок? Может, молока?
- Спасибо, милая. Не надо.
Этель сидела у окна, смотрела на улицу и скучала. По тишине. По запаху трав. По утреннему туману над полем.
- Бабушка!
Она обернулась.
В дверях стояла девочка. Лет пяти, маленькая, худенькая, с тёмными волосами, собранными в два смешных хвостика. И глаза - синие. Такие синие, что у Этель перехватило дыхание.
- Ты кто? - спросила девочка.
- Я... бабушка, - ответила Этель. - Твоя бабушка.
- А я Эльза, - девочка подошла ближе, разглядывая её. - А почему ты такая старая?
- Потому что долго жила.
- А долго - это сколько?
- Много. Очень много.
- А ты сказки знаешь?
- Знаю.
- А травы?
- И травы.
- А покажешь?
- Покажу.
Девочка улыбнулась - и Этель пропала.
Эльза росла, и с каждым годом становилась всё больше похожа на неё.
Те же вечно растрёпанные волосы. Те же ссадины на коленях. Та же бесконечная любознательность: "А почему? А зачем? А как?"
- Бабушка, а это правда, что травы лечат?
- Правда.
- А покажешь?
- Покажу.
Они гуляли по полям за городом, собирали ромашку и зверобой, сидели на берегу реки и смотрели на воду. Этель рассказывала, показывала, учила.
- А ты откуда всё знаешь? - спросила Эльза однажды.
- Моя бабушка научила.
- А её бабушка?
- И её.
- А меня ты научишь?
- Учу же.
- А я своих детей научу?
- Научишь. Если захочешь.
Эльза кивнула, как будто всё поняла, и побежала дальше - ловить бабочек.
В семьдесят Этель решила вернуться.
- Мама, ты с ума сошла, - Карл метал гром и молнии. - Одна, в такой глуши, в твоём возрасте! Да там же ничего нет!
- Там мой дом, - спокойно ответила Этель. - Я там родилась. Там и умру.
- А если что случится? Если упадёшь? Если заболеешь?
- Если заболею - вылечу. Я травница, забыл?
Карл смотрел на неё и понимал: спорить бесполезно. Она упрямая. Всегда была.
- Эльза будет приезжать, - добавила Этель. - Я уже договорилась.
- Эльза? - Карл нахмурился. - Она же маленькая ещё.
- Ей уже десять. Не маленькая. И она хочет.
Карл вздохнул.
- Ладно. Но если что - сразу мне.
- Хорошо.
Она обняла сына, поцеловала в щёку и уехала.
Виноградная Балка встретила её тишиной.
Дом бабушки стоял на месте - старый, почерневший от времени, но крепкий. Этель открыла ставни, проветрила комнаты, затопила печь.
Соседи помогли починить крышу, принесли дров, оставили молока и хлеба.
- Травница вернулась, - говорили в деревне. - Та, старая. Помните?
- Помним. Бабка её знаменитая была.
- И эта, видать, такая же.
Этель не слушала. Она сажала огород, собирала травы, сушила, толкла, варила. Жила.
По вечерам сидела на крыльце, смотрела на виноградники и вспоминала.
Бабушку. Деда. Своё детство.
Их больше нет. А она есть.
Эльза приезжала на каждые каникулы.
Летом они собирали травы в лесу. Осенью - ходили по грибы. Зимой сидели у печи, и Этель рассказывала истории.
О бабушке, о дедушке, о том, как бегала босиком по росе. О Лиане - ни слова. О Кае - тоже.
Но Эльза чувствовала.
Она подрастала, становилась девушкой - красивой, с синими глазами и тёмными волосами. Иногда ловила взгляд бабушки и видела в нём что-то... другое. Тёмное. Глубокое.
- Бабушка, - спросила она однажды. - А ты кого-нибудь любила? Кроме дедушки?
Этель молчала долго. Так долго, что Эльза уже думала - не ответит.
- Любила, - сказала наконец. - Давно. Очень давно.
- А почему не рассказываешь?
- Потому что больно.
- А сейчас больно?
- Сейчас - нет. Сейчас только память.
- Он был плохой?
- Нет, - Этель покачала головой. - Не плохой. Другой. Он не мог быть со мной.
- Почему?
- Потому что... - Этель запнулась. - Потому что так сложилось. Он ушёл, чтобы я могла жить.
Эльза помолчала. Потом сказала:
- А я думаю, он тебя любил.
- Любил, - кивнула Этель. - По-своему. По-страшному. Но любил.
- И ты его?
- И я.
Они сидели на крыльце, смотрели на звёзды. Эльза положила голову бабушке на плечо.
- Бабушка, а правда, что у тебя звёзды на спине?
- Правда. Хочешь посмотреть?
- Можно?
Этель расстегнула рубаху, повернулась спиной. Эльза водила пальцем по родинкам, считала:
- Раз, два, три... Четырнадцать! Четырнадцать звёзд.
- Моя бабушка говорила - как на небе. Целое созвездие.
- Красиво, - шепнула Эльза.
Этель улыбнулась.
Она была счастлива.
Восемьдесят четыре года.
Этель знала, что скоро умрёт. Тело сдавало - сердце пошаливало, ноги еле ходили, спина болела постоянно. Она готовилась. Перебирала вещи, писала письма, раздавала долги.
Эльза приехала на последние каникулы перед свадьбой. Ей уже двадцать, она взрослая, замуж выходит.
- Бабушка, ты приедешь?
- Обязательно, - Этель гладила её по голове. - Обязательно приеду.
- Обещаешь?
- Обещаю.
Они сидели на крыльце, смотрели на закат.
- Бабушка, - вдруг сказала Эльза. - А тот, другой... он жив ещё?
Этель замерла.
- Почему ты спрашиваешь?
- Не знаю, - Эльза пожала плечами. - Просто думаю. Если он любил тебя так сильно, как ты говоришь... он не мог просто уйти и забыть. Такие не забывают.
Этель молчала.
- Может, он рядом, - продолжала Эльза. - Где-нибудь. Смотрит.
- Смотрит, - эхом повторила Этель.
Она вдруг оглянулась на лес.
Там, на опушке, мелькнула тень. Или показалось.
- Что? - спросила Эльза.
- Ничего, - Этель улыбнулась. - Просто ветер.
Но внутри всё похолодело.
Она знала этот взгляд. Чувствовала его затылком все эти годы.
Кай был рядом.
Всегда.
Ночью Этель не спала.
Сидела у окна, смотрела на тёмный лес, и ждала. Сама не знала чего.
Он не пришёл.
Но утром, выйдя на крыльцо, она нашла на ступеньке ветку полыни. Свежую, только что сорванную.
Ту самую, которой пахло от бабушки.
- Дурак, - прошептала Этель. - Старый дурак.
И улыбнулась.
Она не знала, что этой ночью в деревню войдут чужие люди.
Что у них старые счёты.
Что огонь, который она пережила однажды, вернётся за ней снова.
Семья Маркуса. Брошенного мужа. Вендетта, которую объявили пятьдесят лет назад, не забыта.
Они искали её долго. И нашли.
Ночью дом подожгут.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  84 года. Виноградная Балка ✦ ✦ ✦ Этель проснулась от запаха дыма.
Не сразу поняла - сон это или явь. Слишком часто снился ей пожар. Тот, другой, из молодости. Кай, выносящий её на руках. Крики. Жар.
Но печка не топилась. Свеча была погашена. А дым был.
Едкий, чёрный, лез в нос, щипал глаза.
Этель села на кровати. Колени заныли, спина не слушалась - восемьдесят четыре года, тело уже не то. Она встала, опираясь на клюку, и пошла к двери.
В коридоре уже горела стена.
Огонь лизал доски, трещал, разгорался всё сильнее. С улицы слышались голоса - мужские, грубые, чужие.
- Проверь, не вылезет через окно.
- Да куда она, старая карга. Сгорит, как миленькая.
Этель не испугалась.
Странно, но нет. Она так долго готовилась к смерти, так много раз смотрела ей в глаза, что сейчас, когда та пришла наконец, внутри было только спокойствие.
Она подумала об Эльзе. О том, что не увидит её свадьбы. О Теодоре - хорошо, что он не дожил, не пришлось бы смотреть на это. О бабушке.
О Кае.
- Прости меня, - шепнула она в пустоту. - За всё прости.
Она попыталась выйти, но в коридоре уже полыхал ад. Балка с грохотом рухнула, отрезав путь к двери. Этель отступила в комнату, к окну.
Разбить стекло, выпрыгнуть... ноги не те. Разобьётся насмерть. Но лучше так, чем сгореть заживо.
Она схватила табурет, ударила по окну. Стекло брызнуло осколками. В лицо ударил свежий воздух, и она увидела их.
Трое мужчин с факелами стояли у забора и смотрели на горящий дом.
- Живучая, - крикнул один. - Ну давай, прыгай. Мы подождём.
У них были ножи.
Этель поняла: прыгнет - убьют. Останется - сгорит.
Она посмотрела на небо, усыпанное звёздами. Вспомнила, как считала их с бабушкой. Четырнадцать звёзд у неё на спине. Как на небе.
Дверь позади провалилась, пламя ворвалось в комнату, лизало пол, стены, подбиралось к ней.
- Ну давай, старая! - кричали с улицы. - Покажись!
Этель зажмурилась.
И в этот миг чьи-то руки подхватили её.
Сильные. Холодные. Знакомые до дрожи.
- Я здесь, - голос низкий, хриплый, в самое ухо. - Я здесь, Этель. Не бойся.
Она открыла глаза.
Кай.
Он стоял на подоконнике, держал её на руках, и пламя позади него плясало, не смея коснуться. Лицо его было тем же, что пятьдесят лет назад, - ни морщины, ни седины. Только глаза горели золотом в отсветах пожара.
- Кай, - выдохнула она. - Ты...
- Молчи, - он прижал её крепче. - Держись.
Он прыгнул.
Вниз, с подоконника, на землю - и приземлился мягко, как кошка, даже не качнувшись. Этель, прижатая к его груди, даже не почувствовала удара.
Он поставил её на ноги, заслонил собой.
- Отойди к деревьям, - сказал тихо. - И не смотри.
Она не послушалась. Осталась стоять.
Трое убийц смотрели на Кая и не верили своим глазам. Он возник из огня, как призрак, как демон, как сама смерть.
- Ты кто такой? - рявкнул тот, что с ножом, делая шаг вперёд. - Парень, вали отсюда, пока цел. Нам только старуха нужна.
Кай не ответил. Он просто шагнул к нему.
Один удар.
Слишком быстрый, чтобы глаз успел заметить. Первый убийца рухнул на землю, даже не вскрикнув.
Второй попытался бежать. Кай настиг его в три прыжка. Хруст шеи - и тело осело мешком.
Третий, тот самый, что смеялся и угрожал, замер, глядя на приближающегося Кая. Нож выпал из дрожащих рук.
- Нечисть, - прошептал он. - Нечисть!
- Ты же хотел старуху, - голос Кая был ледяным. - Получи.
Он не стал убивать быстро. Он дал ему время - секунду, две, три - чтобы понять, чтобы осознать, чтобы захлебнуться ужасом.
А потом всё кончилось.
Кай стоял среди трёх тел, даже не запыхавшись. Огонь за его спиной догорал, освещая его силуэт.
Он повернулся к Этель.
- Ты в порядке?
Она смотрела на него и не могла вымолвить ни слова.
Перед ней стоял тот же Кай. Тот же, что пятьдесят лет назад. Те же плечи, те же шрамы, те же чёрные глаза с золотыми искрами.
- Ты не изменился, - прошептала она. - Совсем.
- Я не меняюсь, - ответил он тихо, подходя ближе. - Это проклятие. Я буду таким всегда.
- А я... - она горько усмехнулась, коснулась своего морщинистого лица. - А я старая.
Он взял её лицо в ладони. Холодные ладони. Те же, что тогда.
- Ты красивая, - сказал он. - Самая красивая. Всегда была.
- Кай...
- Я люблю тебя, - перебил он. - Всю жизнь. Все эти пятьдесят лет. Я видел твою свадьбу. Твоих детей. Твою внучку. Я был рядом всё время.
- Ты следил?
- Берёг, - поправил он. - Чтобы никто не тронул. Чтобы ты была счастлива.
- Ты видел, как я старела?
- Видел.
- И не пришёл?
- Не мог, - голос его дрогнул. - Я хотел. Каждую ночь хотел. Но ты была счастлива с ним. С Теодором. Я не имел права мешать.
Этель смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тает. То, что она держала закрытым пятьдесят лет.
- А теперь? - спросила она. - Теперь имеешь?
Она пошатнулась.
Кай подхватил её, и только тогда она почувствовала - мокро, тепло, липко. Рука коснулась спины и вернулась красной.
Нож всё-таки достал. Когда тот тип хватал её, полоснул по спине. В суматохе она не заметила, не почувствовала. А теперь кровь текла, земля впитывала её жадно, и Этель чувствовала, как уходит жизнь.
- Кай, - прошептала она. - Кажется, я всё-таки умираю.
Он опустился на колени, прижимая её к себе. Впервые за пятьдесят лет она была так близко. Впервые за пятьдесят лет он мог её коснуться.
- Нет, - голос его сорвался. - Нет, нет, нет. Я не дам. Не в этот раз.
- Ты не можешь...
- Могу, - он смотрел ей в глаза. - Я могу сделать тебя такой же, как я. Ты будешь жить вечно. Будешь видеть, как стареют твои дети и внуки. Будешь пить кровь, чтобы выжить. Это проклятие, Этель. Я не хотел тебе такого. Но я не могу дать тебе умереть.
- Кай...
- Прости, - он наклонился к её шее. - Прости меня, любовь моя. Прости.
Она почувствовала укус - не больно, странно, как будто что-то высасывают изнутри. Жизнь уходила быстрее, и она поняла: он пьёт её.
Пьёт до дна.
Последнее, что она увидела, - его глаза. Чёрные, полные слёз, любящие и страшные одновременно. Молодые. Те же, что пятьдесят лет назад.
- Я буду с тобой, - услышала она сквозь тьму. - Всегда. Обещаю.
А потом - ничего.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━ 
84 года. Пепелище ✦ ✦ ✦ Темнота.
Ни боли, ни страха, ни сожалений. Просто темнота.
Этель плыла в ней, как в теплой воде, и думала: вот оно. Смерть. Не страшно совсем. Даже приятно.
Интересно, там есть бабушка? Теодор?
Она попыталась позвать их, но голоса не было. Мыслей почти не осталось. Только покой.
Потом что-то изменилось.
Темнота начала пульсировать. Медленно, тяжело, как сердцебиение великана. Бум. Бум. Бум.
И в такт этим ударам в неё вливалось что-то горячее.
Огонь.
Нет, не огонь - кровь. Горячая, густая, чужая, растекалась по мёртвым жилам, заполняла пустоту. Это было больно. Очень больно - больнее, чем нож, больнее, чем пожар, больнее всего, что было в её жизни.
Она хотела закричать - но рот не открывался. Тело не слушалось. Она была заперта внутри себя, а по венам тёк кипяток.
Время текло странно. Может, минуты. Может, часы. Может, годы.
Сердце, остановившееся навсегда, дёрнулось. Раз. Другой. Начало биться.
Редко. Тяжело. По-новому.
Она открыла глаза.
Над ней - небо. Серое, предрассветное.
Пахло гарью, пеплом и... кровью. Кровь была рядом, близко, тёплая. Этель чувствовала её запах так остро, как никогда в жизни не чувствовала ничего.
Голод.
Дикий, звериный, всепоглощающий голод сжигал внутренности. Она хотела пить. Хотела крови. Сейчас же, немедленно, любой ценой.
Этель села.
Она лежала на пепелище. Дом сгорел дотла. Рядом, в нескольких шагах, темнело тело одного из убийц. Мёртвое. Но кровь в нём ещё была. Этель чувствовала её - тёплую, густую, зовущую.
- Нет, - прошептала она. - Нет.
Она помнила, кто она. Была. Этель, травница, бабушка, жена Теодора. Она не могла пить кровь. Это чудовищно.
Голод накатил новой волной, выкручивая внутренности.
Она посмотрела на свои руки. Они были такими же старыми, морщинистыми, но... бледными. Пергаментно-бледными. И сильными. Она чувствовала в них силу, которой не было раньше.
Встала. Тело слушалось иначе - плавно, бесшумно. Она сделала шаг, другой, подошла к телу.
Молодой парень. Лет двадцать. Волосы русые, в крови. Глаза открыты, смотрят в небо, ничего не видят.
Кровь пахла. Тёплая ещё. Живая.
Этель упала на колени рядом. Руки тянулись сами, голова клонилась к шее. Она хотела остановиться, но не могла. Голод был сильнее.
- Прости, - прошептала она неизвестно кому - ему, себе, Богу. - Прости.
Она куснула.
Зубы вошли легко, кожа порвалась, и горячая солёная жидкость залила рот. И это... это было самое прекрасное, что она пила в жизни. Лучше родниковой воды, лучше бабушкиного вина, лучше всего, что существовало на свете.
Она пила жадно, торопливо, захлёбываясь, и чувствовала, как сила разливается по телу. Как молодеет тело, как уходят морщины, как выпрямляется спина.
Напившись, она оторвалась, отползла, села на пепел и посмотрела на свои руки.
Они были... другими. Всё ещё старыми, но живыми. Сильными. Чистыми.
И на них была кровь.
Этель поднесла руку к лицу, понюхала. Пахло железом и чем-то сладким. Вкус во рту был тот же.
- Что я сделала? - прошептала она. - Что я...
Воспоминания возвращались ударом. Кай. Укус. Темнота.
Обращение.
Она мёртвая.
Она вампир.
И она будет жить вечно.
Этель сидела на пепелище, смотрела на занимающийся рассвет и пыталась понять, что чувствует.
Страх? Нет.
Ужас? Тоже нет.
Пустоту? Да. Пустоту и голод. И ещё - странное, чужое присутствие внутри. Зверя.
Он сидел там, в глубине, и ждал. Голодный, злой, готовый вырваться, если она даст слабину.
- Я не дам, - прошептала она ему. - Слышишь? Я не дам. Я не стану чудовищем.
Зверь молчал. Но она чувствовала его усмешку.
- Этель.
Голос из-за спины. Она обернулась.
Кай стоял на краю пепелища. Тот же. Не изменившийся. Смотрел на неё и ждал.
- Ты, - выдохнула она. - Ты сделал это со мной.
- Да.
- Ты не спросил.
- Ты бы не согласилась.
- Ты прав, - она встала. Ноги слушались идеально. Впервые за много лет - идеально. - Не согласилась бы. Никогда.
- Я знаю.
- И всё равно сделал?
- И всё равно.
Она подошла к нему. Встала вплотную. Посмотрела в глаза - чёрные, с золотом, те же, что пятьдесят лет назад.
- За что, Кай?
- За то, что люблю, - ответил он просто. - За то, что не могу без тебя. За то, что пятьдесят лет смотрел, как ты живёшь, и не вмешивался. А сейчас не смог.
- Ты отнял у меня смерть.
- Я дал тебе жизнь.
- Это не жизнь. Это проклятие.
- Знаю, - голос его дрогнул. - Знаю, Этель. Я проклят пятьсот лет. И ты теперь проклята. Прости меня.
Она смотрела на него долго. В голове было пусто, в груди - только холод и голод.
- Что мне теперь делать? - спросила она.
- Жить, - ответил он. - Учиться. Я научу.
- А если я не хочу учиться? Если я хочу умереть?
- Хочешь?
Она задумалась.
Вспомнила Эльзу. Её смех. Её глаза. Её "бабушка, я люблю тебя".
- Нет, - сказала она тихо. - Не хочу.
Кай выдохнул. Казалось, он не дышал всё это время.
- Тогда пойдём, - он протянул руку. - Я отведу тебя в безопасное место. До рассвета нужно спрятаться.
- А потом?
- Потом будешь решать. Захочешь - останешься со мной. Захочешь - уйдёшь. Я не буду мешать.
- А следить будешь?
Он усмехнулся.
- Наверное. Привычка.
Она не взяла его руку. Прошла мимо, в сторону леса.
- Этель, - окликнул он.
Она обернулась.
- Я правда люблю тебя, - сказал он. - Все эти годы. И буду любить всегда.
Она молчала долго.
Потом ответила:
- Я знаю.
И ушла в лес, не оглядываясь.
Солнце поднималось. Кай смотрел ей вслед, пока она не скрылась среди деревьев.
- Дура, - прошептал он. - Самая лучшая.
И улыбнулся.
Впервые за пятьдесят лет - по-настоящему.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  84 года + три дня. Лес у Виноградной Балки ✦ ✦ ✦ Три дня она училась быть мёртвой.
Кай нашёл её на рассвете первого дня. Этель сидела в старой охотничьей хижине, сжавшись в комок, и смотрела на свои руки. Руки дрожали.
- Голод? - спросил он, останавливаясь в дверях.
- Да.
- Когда пила в последний раз?
- Этой ночью. Зайца нашла.
- Мало, - он покачал головой. - Звериная кровь не насыщает. Только оттягивает.
- Я знаю. Чувствую.
Он сел напротив, смотрел на неё долго, изучающе.
- Ты держишься хорошо. Лучше, чем многие.
- Я не хочу быть чудовищем.
- Значит, не будешь.
- Научи.
И он учил.
Месяц они прожили в лесу.
Кай показал ей, как охотиться, не убивая. Как брать ровно столько, сколько нужно, и уходить, оставляя жертву живой. Как чувствовать границу, за которой начинается Зверь.
- Он всегда будет внутри, - говорил Кай. - Не пытайся его убить. Не получится. Учись договариваться.
- С чудовищем?
- С собой.
Она училась.
Днём они спали в хижине, занавесив окна. Ночью выходили - охотиться, говорить, молчать.
- Ты пятьсот лет так живёшь? - спросила она однажды.
- Почти.
- И не сошёл с ума?
- Сходил, - усмехнулся он. - Не раз. Потом научился.
- Чему?
- Ждать. Терпеть. Любить то, что есть.
Она смотрела на него и видела - он изменился. Не внешне - внешне он был всё тем же Каем, что пятьдесят лет назад. Но внутри... внутри стало меньше тьмы. Или просто она научилась её видеть иначе.
- Ты ждал меня всё это время? - спросила она.
- Да.
- Знал, что я вернусь?
- Нет. - он покачал головой. - Но надеялся.
- Дурак.
- Знаю.
Через месяц она сказала:
- Я хочу увидеть Эльзу.
Кай молчал долго.
- Это опасно. - ответил наконец. - Ты ещё усмирила голод. Если она подойдёт близко, если запах крови ударит в голову...
- Я справлюсь.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю.
Он смотрел на неё, и в глазах его было что-то новое. Гордость? Уважение?
- Хорошо, - сказал он. - Я проведу тебя. Но издалека. Только смотреть.
- Хорошо.
Она смотрела.
Ночью они стояли под окнами дома в Вальмине. Эльза сидела в своей комнате, читала книгу при свече. Взрослая. Красивая. Живая.
- Она похожа на тебя, - тихо сказал Кай.
- Знаю.
- Такие же глаза.
- Знаю.
- Ты скучаешь?
Этель молчала долго. Смотрела на внучку, на свет в окне, на тень на занавеске.
- Каждый день, - ответила она наконец. - Каждую ночь. Но теперь по-другому. Раньше я скучала по ней как человек. Теперь... теперь я скучаю как память о себе. Это странно.
- Привыкнешь.
- Не хочу привыкать.
Он не ответил.
Они вернулись в Виноградную Балку.
Этель отстроила дом. Кай помогал - носил брёвна, чинил крышу, работал по ночам. Днём исчезал, возвращался к вечеру.
- Ты где был? - спросила она однажды.
- Охотился. И думал.
- О чём?
- О нас.
Она ждала.
- Я не останусь, - сказал он тихо. - Не могу.
- Почему?
- Потому что ты должна научиться жить сама. Без меня. Я буду рядом, если позовёшь. Но жить ты должна сама.
- Ты уходишь?
- Я рядом, - повторил он. - Всегда. Но не здесь.
Она смотрела на него долго. Потом кивнула.
- Я знала. Знала, что ты не останешься.
- Откуда?
- Потому что ты - Кай. Ты не умеешь быть на месте.
Он усмехнулся.
- Дура.
- Знаю.
Она прожила с ним ещё полгода.
Они охотились вместе. Говорили по ночам. Иногда молчали - и это молчание было лучше любых слов.
Кай научил её всему, что знал сам. Как чувствовать Зверя. Как договариваться с голодом. Как видеть в темноте. Как слышать шаги за версту.
- Ты готова, - сказал он однажды.
- К чему?
- К жизни.
Она смотрела на него и знала - это прощание.
- Ты уходишь?
- Я всегда рядом, - ответил он. - Но тебе нужно идти своей дорогой.
- Куда?
- Туда, где ты сможешь усмирить Зверя окончательно. Я слышал о землях за морем. Там есть те, кто знает больше меня. Старшие. Древние. Может, они помогут.
- А ты?
- Я буду ждать.
- Опять?
- Опять.
Она подошла к нему, взяла его лицо в ладони. Холодное лицо. Любимое.
- Спасибо тебе, - сказала она. - За всё.
- За что?
- За жизнь. За смерть. За то, что был рядом все эти годы.
Он закрыл глаза.
- Я люблю тебя, Этель.
- Я знаю.
Она поцеловала его. В первый раз за пятьдесят лет - сама.
И ушла.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━  84+ года. Виноградная Балка - порт - Заокеанье ✦ ✦ ✦ Она отправилась в путь через месяц.
Собрала вещи - немного, только самое нужное. Попрощалась с домом, с виноградниками, с могилой Теодора.
- Я вернусь, - пообещала она ему. - Когда смогу. Когда научусь.
В порту села на корабль. Кай провожал её с пристани, стоял в тени, смотрел, как поднимают паруса.
- Дурак, - прошептала она, глядя на него с палубы. - Вечно в тени.
Он улыбнулся и помахал рукой.
Корабль отчалил.
✦ ✦ ✦ ━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━ |
