Имя: Абу-ш-Шифа Айюб ибн Рахим аль-Басир аль-Мангунси
OOC Ник: SALAM
Раса персонажа: Котовидная звересь
Возраст: 23
Внешний вид: Черный, короткошерстый кот с большими ушами. На фоне переливающейся в лучах солнца шерсти, его белые, слепые глаза выделяются контрастом. Ухоженная одежда, когти и клыки, целиком и полностью не подает вида проблем со своей врожденной болезнью.
Характер (из чего он следует, прошлое персонажа): Спокойный и умиротворенный, сложно вывести из себя. Пациент кричит от боли? Кто-то угрожает ему жизнью? Он ждал своего рождения десять месяцев, а слепоты - всю жизнь, чего ему еще бояться? Удивительное терпение. Слепота с рождения научила его ждать, он не торопит события, знает, что у всего есть свой срок. Сильная вера в Мангуса как отца ночи и покровителя, регулярно молится ему не стесняясь общественного мнения, может принести молитву на улице, в таверне, во время приема пищи на время суток. Грешен на глупые вопросы, при знакомстве с незнакомым ему человеком не постесняется задавать странные, на первый взгляд, вопросы, Твой отец умер от удушья? Ты хромаешь на левую лапу? У тебя был перелом ребер три года назад?
Таланты, сильные стороны: Чувствует чужую боль, глубокая эмпатия к своим пациентам и товарищам, каждая вылеченная рана оставляет шрам на его душе. Железная сила воли скрывающаяся за мягкостью внешнего вида, кот дела а не слова, не оставит человека в беде если его можно спасти, не бросит поставленной себе задачи на самотек, не будет спать, не будет есть - но сделает все возможное. Сильное обоняние и слух позволяющее ему не отпускать лап и жить бренную жизнь дальше без зрения, за неимением созерцания - обострил другие органы чувств. Феноменальная память на запахи и звуки, способен определить лечебное растение на нюх или ощупь, сравнить частоту сердцебиения пациента спустя три дня после лечения и сравнить, для скорейшего выздоровления или дополнительной помощи. Проницательный, влияющий на психику существ - привык читать людей по голосу, паузам между словами и запаху, вырывая из них правду своим молчанием.
Слабости, проблемы, уязвимости: Тонкий, почти неуловимый юмор. Банальная слепота и слабое физическое развитие тела, бессилен перед настоящей угрозой. Зачастую эмоционально выгорает, жалеет каждую жизнь, которую не сумел спасти, их души остаются с ним навсегда, в его звенящей темноте. Не стремится к богатству, славе или власти, его легко обмануть в делах, не связанных с лечением.
Привычки: Нюхает все подряд, издержки профессии. Считает шаги в комнате для ориентации в будущем, делает небольшие, почти неслышные щелчки языком, изучая незнакомое для него помещение или окружение. Постоянно касается стен, при движении вдоль них ведет по ним кончиками пальцев, запоминает текстуру материала выстраивая в голове карту окружающей его среды. Часто наклоняет голову в бок при разговоре, вслушиваясь в голос, дыхание и запах. Очень часто моет лапы, вошло в привычку после работы с нескончаемым количеством пациентов.
Мечты, желания, цели: Обрести покой, хоть и знает, что не получит его покуда хоть один больной нуждается в его помощи. Узнать почему Мангус возжелал обречь его на вечную слепоту. Научится лечить то, что никто не может, даже сама природа.
OOC Ник: SALAM
Раса персонажа: Котовидная звересь
Возраст: 23
Внешний вид: Черный, короткошерстый кот с большими ушами. На фоне переливающейся в лучах солнца шерсти, его белые, слепые глаза выделяются контрастом. Ухоженная одежда, когти и клыки, целиком и полностью не подает вида проблем со своей врожденной болезнью.
Характер (из чего он следует, прошлое персонажа): Спокойный и умиротворенный, сложно вывести из себя. Пациент кричит от боли? Кто-то угрожает ему жизнью? Он ждал своего рождения десять месяцев, а слепоты - всю жизнь, чего ему еще бояться? Удивительное терпение. Слепота с рождения научила его ждать, он не торопит события, знает, что у всего есть свой срок. Сильная вера в Мангуса как отца ночи и покровителя, регулярно молится ему не стесняясь общественного мнения, может принести молитву на улице, в таверне, во время приема пищи на время суток. Грешен на глупые вопросы, при знакомстве с незнакомым ему человеком не постесняется задавать странные, на первый взгляд, вопросы, Твой отец умер от удушья? Ты хромаешь на левую лапу? У тебя был перелом ребер три года назад?
Таланты, сильные стороны: Чувствует чужую боль, глубокая эмпатия к своим пациентам и товарищам, каждая вылеченная рана оставляет шрам на его душе. Железная сила воли скрывающаяся за мягкостью внешнего вида, кот дела а не слова, не оставит человека в беде если его можно спасти, не бросит поставленной себе задачи на самотек, не будет спать, не будет есть - но сделает все возможное. Сильное обоняние и слух позволяющее ему не отпускать лап и жить бренную жизнь дальше без зрения, за неимением созерцания - обострил другие органы чувств. Феноменальная память на запахи и звуки, способен определить лечебное растение на нюх или ощупь, сравнить частоту сердцебиения пациента спустя три дня после лечения и сравнить, для скорейшего выздоровления или дополнительной помощи. Проницательный, влияющий на психику существ - привык читать людей по голосу, паузам между словами и запаху, вырывая из них правду своим молчанием.
Слабости, проблемы, уязвимости: Тонкий, почти неуловимый юмор. Банальная слепота и слабое физическое развитие тела, бессилен перед настоящей угрозой. Зачастую эмоционально выгорает, жалеет каждую жизнь, которую не сумел спасти, их души остаются с ним навсегда, в его звенящей темноте. Не стремится к богатству, славе или власти, его легко обмануть в делах, не связанных с лечением.
Привычки: Нюхает все подряд, издержки профессии. Считает шаги в комнате для ориентации в будущем, делает небольшие, почти неслышные щелчки языком, изучая незнакомое для него помещение или окружение. Постоянно касается стен, при движении вдоль них ведет по ним кончиками пальцев, запоминает текстуру материала выстраивая в голове карту окружающей его среды. Часто наклоняет голову в бок при разговоре, вслушиваясь в голос, дыхание и запах. Очень часто моет лапы, вошло в привычку после работы с нескончаемым количеством пациентов.
Мечты, желания, цели: Обрести покой, хоть и знает, что не получит его покуда хоть один больной нуждается в его помощи. Узнать почему Мангус возжелал обречь его на вечную слепоту. Научится лечить то, что никто не может, даже сама природа.
Где-то в трюме.
Воды плесни, а-а? Не бойся, я правда не вижу. Взгляд у тебя тяжелый, давит на лоб. Белые они у меня с рождения, а не от порчи какой. Зови меня Айюб или же просто - кот. Тут, в трюме, все равны, все воняет рыбой и сыростью и куда мы плывем, одному Мангунсу известно. Туманные земли, говорят. Туман так туман, мне без разницы, я и тут, и там одинаково вижу, то есть - никак. Ты на бок свой все руку кладешь. Левый. Давно болит? Месяца три, да? Я по дыханию слышу, когда больно ты выдыхаешь острее. Не дергайся, не первоклассный лекарь с большой земли, так, бинты намотать, кость вправить, рану зашить, это могу, а с серьезным не ко мне. Хочешь, расскажу как я этому научился? Все равно плыть долго, а молчать в темноте я за двадцать три года устал, только ты воду налей сперва, горло пересохло.
Дети песка.
Я в пустыне родился, племя Бану Рамаль, если знаешь, дети песка. Мать Лайлой звали, отца Сари, охотник был, лучший в племени, но умер еще до моего рождения, змея укусила. Рожала мать тяжело, я последний шел, застрял, если верить повитухе тамошней. Когда вытащили - ахнули, глаза у меня то белым горят, как молоко. Ни зрачка, ничего. Мать заплакала, устала, была без сил, а тут еще я такой. В пустыне ныне с такими не носятся, лишний рот, лишняя вода, лишняя еда. Старейшины пришли, сказали - год сроку. Если за это время пользы от меня не будет, унесут в пески и оставят. Закон такой. Мать моя молчала, она и без них знала, не самое сладкое поздравление с почти удачными родами. Я маленький был совсем, ничего не понимал еще. Просто лежал и слушал, как ветер шуршит по шатру, как люди ходят, как кони ржут. Мир звуками полнился, тогда мне этого хватало. А потом я встал и пополз. До конца не понимаю почему, наверное инстинкты. Песок пах по-особенному, сыростью, хотя сверху сухой был. Копал, копал, лапы в кровь стер, мать рядом стояла и смотрела, думала - с ума сошел. Через час выкопал ямку, а там вода начала собираться. Новый источник, у самого лагеря. Мать говорила, вождь тогда пришел, воду попробовал, на меня посмотрел и сказал - оставляем. Так я первый раз жизнь себе спас, если можно так сказать. Два года в племени прожил. Воду находил, бури чуял за день по запаху, чужих тоже чуял, если близко подходили. Полезный в общем был. Только сородичи сторонились меня, думали, что я порченый, что шайтан во мне говорит. А потом пришел Рахим. Старый слепой кот, собрат по несчастью, только тот от старости уже ослеп. Подошел, сел рядом и говорит - пойдешь со мной? Я его не узнал сначала. Говорю - а ты кто? Он говорит - крестил я тебя когда-то, имя давал. Помнишь? А я и не знал, маленький был. Пойдем, говорит. Научу тебя, как с твоим слухом и нюхом людей лечить. Простому научу - раны зашивать, кости править, лихорадку сбивать. Этого хватит, чтобы не воду искать, а жизни спасать. Я к матери подошел, спросил - можно? Она нехотя кивнула. Совсем отпускать меня такого, побитого с рождения, не хотела, но я ушел. Больше не видел ее, голос только в голове остался. Но оно и к лучшему, думаю. Помимо меня у нее двое братьев моих росли, легче без лишнего рта.
Тот, кто стал мне отцом.
Рахим старый кот был, бывалый, мудрый. Понимал, что среди здоровых сородичей мне не ужиться, шайтан-шайтан, ц-ц-ц. Достали. Остался я у него жить. Ближе как-то к сердцу он мне пришелся, взгляды на жизнь у нас с ним одинаковые были, если ты понимаешь о чем я. Десять лет я у него прожил, учился, лечил, набирался навыков. Водил он меня по больным, лапы мои брал в свои и водил по телу. Здесь кость, говорит, здесь мясо, здесь жила. Запомни, как оно лежит. Потрогай у здорового, потом у больного - поймешь разницу. Помню очень много он мне рассказывал про травы, про болезни, про то, как кровь останавливать. Я запоминал, до сих пор помню целые главы, хоть сейчас тебе перескажу. Помню, первые годы ошибался много. Травы путал, две похожие по запаху - одна лечит, другая калечит. Разве не напутаешь? Рахим благоразумный был, да хранит его Мангунс, не ругался, не бил. Только молчал долго, тяжело молчал, хуже всякой телесной раны. А потом говорил - нюхай трижды. Даже если уверен. Смерть спешки не прощает. Я запомнил. Бывало, пациентов первых боялся. Молодой воин с переломом, я ему ногу перебинтовал, он орал, думал, я ему хуже делаю. А через месяц пришел, спасибо сказал. Лапа срослась ровно. Были и те, кого я не спас. Старик один с кашлем к нам пришел. Я его слушал, слушал, в груди хрипло, как меха старые. Понял, что не поможет ему наше лечение. Рахиму сказал, он кивнул, подтвердил мою догадку. Сиди рядом с ним, говорит. Я три дня сидел. Воду носил, еду готовил, говорил с ним. А он кашлял сильно, кровью плевался. Потом затих. Я его руку держал, когда он уходил. До сих пор его голос в темноте живет. Не мучает, нет. Просто живет, как сосед за стеной.
Язык трав.
Отдельно травы шли. Рахим говорил - тело лечить это половина дела. А вторая половина - знать, что растет вокруг. Потому что в пустыне тяжко с травами, есть только то, что сам найдешь и засушишь. Он меня водил по окрестностям с самого начала. Я мелкий еще, еле на лапах стою, а он меня за шкирку тащит - нюхай, говорит. Вот это пастуший посох, запомни. На ощупь как крючок, мазь от болячек. А это кактус дорменсия, под ногами растет, как тыковка, только на макушке цветок растет - то дурман сильный, помогает притупить боль у особо нуждающихся в помощи. Я нюхал и запоминал. У меня память на запахи с рождения хорошая, а Рахим ее еще и натренировал. Он меня заставлял с закрытыми глазами - ну, они у меня и так закрыты всегда - угадывать растение за три шага. Ошибся - весь день без еды сидишь. Правильно угадал - похвалит, редко, но метко. Самое сложное было - сухие травы различать. Свежие - они по-своему пахнут, там и сок, и пыльца, и жизнь. А сухие - они тихие, запах глубоко прячут. Рахим меня заставлял их перетирать пальцами, к носу подносить, запоминать. Бывало, ночами сидел, перебирал мешочки, нюхал, чихал, снова нюхал. Потом уже по памяти мог сказать - это с базара, несвежее, второй год лежит, лечебной силы в нем - кот наплакал. А это в этом году собрано, в полнолуние, правильно высушено - бери, не пожалеешь. Потом он меня сводил к старой травнице на окраине оазиса. Хромая такая кошка, Суад звали, злющая, как сто шайтанов. Она травы не просто собирала, она с ними разговаривала. Рахим сказал - иди, поучись у нее месяц, если выживешь - будешь травником. Я пришел, а она меня с порога палкой огрела. Глаз не видишь, говорит, а руками куда тянешься? У меня тут ядовитые рядом с лечебными лежат, перепутаешь - сам сдохнешь и меня потянешь. Сиди в углу и слушай. Я месяц у нее прожил. Суад меня не учила почти, я сам учился. Сидел в углу, слушал, как она с травами шепчется, как раскладывает их, как сушит, как в ступке толчет. Потом по запаху уже различал, где что лежит. Иногда она проверяла - подойдет сзади, ткнет мне в лапу пучок сушеный - что это? Я нюхаю, говорю. Кивнет или нет. Если нет - молча уходила, я дальше сидел. К концу месяца она меня позвала, дала узелок с травами. Говорит - тут семь видов, все похожие, все пахнут почти одинаково. Разложи по кучкам правильно. Я три часа сидел, нюхал, сравнивал. Разложил. Она пришла, проверила, хмыкнула. Сказала - у Рахима раньше ученики дохли от такого задания. Ты первый, кто справился. Бери узелок с собой, там редкости, которые только в моих краях растут. И уходи, надоел уже в углу сопеть. Я ушел. До сих пор те травы берегу, понемногу использую. И Суад иногда вспоминаю, когда сложный случай попадается. Потом Рахим меня уже сам гонял по сборам. Выезжали в разные места, я нюхал, запоминал, где что растет, в какое время года собирать, как сушить, как хранить. Он говорил - хороший лекарь без трав - как птица без крыльев. Вроде и лекарь, а никуда не улетишь. Я запомнил. До сих пор, когда в новое место прихожу, первым делом носом воздух тяну - чем пахнет, что растет, что собрать можно. Привычка уже, на всю жизнь.
Тот, кого я не спас.
А были случаи, после которых я ночами не спал. Совсем. Один запомнил на всю жизнь. Лет мне тогда, наверное, четырнадцать было, у Рахима уже пятый год жил. Привели к нам мальчика, мелкого совсем, котенка, как я когда-то. Тоже слепой. Тоже белые глаза. Только он не как я родился, а после лихорадки ослеп. Месяц назад видел, а теперь нет. Мать его рыдала, за полы одежды хватала, помогите, говорит, говорят вы лучшие лекари, верните зрение сыну. Рахим ее выслушал, потом ко мне подозвал. Потрогай, говорит, может поймешь что. Я подошел, лапы дрожат. Мальчик маленький, теплый еще, дышит часто-часто, боится. Я его лицо трогаю, глаза трогаю, ничего не понимаю. Глаза как глаза, только не смотрят. Рахим говорит - ну? Я молчу. А потом как прорвало, спрашиваю - а можно как-то вернуть? Ну, вылечить? Чтоб он видел? Рахим долго молчал. Потом говорит - нет, Айюб. Этого мы не умеем. Глаз - это не кость, не рана. Там внутри все сложно. Если природа забрала - значит забрала. Я тогда в первый раз на него злость почувствовал. Говорю - а как же Мангунс? Он же отец ночи, он же милосердный? Почему он забирает у маленьких зрение? Рахим мне тогда ничего не ответил. Только лапу на плечо положил и отошел. А я еще долго с тем мальчиком сидел. Говорил с ним, как с самим собой маленьким. Рассказывал, что ничего страшного, что можно и без глаз жить, я же живу. Что мир звуками полон, что слушать научишься, чувствовать, понимать без слов. Он мне верил, наверное. А я себе не верил. Потому что я-то знал, каково это - никогда не видеть. А он знал, каково это - потерять. Это разные вещи, оказывается. Ушли они через два дня. Я Рахима пытал - а может где-то есть лекари, которые умеют? Может в других землях? Может у морфитов этих, про которых страшное говорят? Рахим сказал - не знаю, Айюб. Может и есть. Только до тех земель далеко, а жизнь короткая. Я тот разговор запомнил. И мальчика того запомнил. До сих пор иногда слышу его голос в своей темноте. Он не как другие голоса, не умерший. Он живой где-то, наверное. И не видит.
А второй случай через два года после этого был, мне уже шестнадцать почти, Рахим болеть начал. Пришел к нам человек один. Странный. Пахло от него не как от наших - травами нездешними, морем, туманом. Говорил тихо, с акцентом. Сказал, что плывет издалека, с Туманных земель. Что у него рука гниет после раны, а местные лекари помочь не могут. Я его смотрел. Рука плохая, черная уже пошла, пахнет смертью. Понял, что резать надо, глубоко резать, почти по локоть снимать. А я не умею. Рахима позвал. Он пощупал, помолчал, потом говорит - зови резаров. Я удивился - зачем резаров? Он же лечиться пришел, не еретик. А Рахим говорит - он морфит, Айюб. Оста-кали. Под платком уши острые, я пальцами чувствую. Если резары узнают, что мы его лечим - нас обоих сожгут вместе с ним. У меня сердце упало. Я ж не знал. Он пах не как наши, но мало ли кто как пахнет. Стою и не знаю, что делать. Человек тот слышит наш разговор, молчит. Потом тихо так говорит - я заплачу. Много. У меня есть знания, которых у вас нет. Я могу научить тому, что ваши жрецы запрещают. Я могу рассказать про глаза, про зрение, про то, как вернуть его тебе. У меня внутри все перевернулось. Глаза. Зрение. То, о чем я Рахима спрашивал, о чем мечтал по ночам. А он - морфит, враг, еретик, с которым даже говорить нельзя. Рахим меня за руку взял, отвел в сторону. Говорит - я скоро умру, Айюб. Ты знаешь. И тогда ты останешься один. А этот человек... Он опасен. Но он может знать то, чего не знаем мы. Только выбор тебе делать. Я не скажу, как правильно. Я думал три дня. Три дня тот морфит в подвале сидел, я ему еду носил, воду, рану промывал чем мог. А он мне рассказывал. Про свои земли, про туман, который там всегда, про то, что их народ умеет лечить не только тела, но и то, что внутри. Про глаза, про то, что некоторые слепые там прозревали. Не знаю, правду ли говорил. Может, врал, чтобы я его не выдал. А на четвертый день пришли резары. Кто-то донес. Может соседи, может случайно кто увидел. Они ворвались, обыскали всё, нашли подвал. Морфит отбивался, но их много было. Убили его прямо там, в подвале. Я тогда в первый раз подумал, а где же был Мангунс, когда его убивали? Он же милосердный, говорят. Но промолчал. Спросить было не у кого. Меня скрутили, допрашивали - знал ли? помогал ли? почему не донес? Я сказал - думал, это просто человек. Не знал я про уши, не щупал. Резар старший мне в лицо дыхнул, близко-близко. Смотрел долго. Потом говорит - ты слепой, может и правда не видел. Но если еще раз - сам в яме сгоришь. Мангунс милосерден только к тем, кто чтит порядок. Ушли. А я потом в подвал спустился, там кровь на полу, запах смерти. И понял вдруг, что тот человек мог мне рассказать то, за чем я теперь плыву. Мог научить. А я три дня думал, сомневался, боялся. И теперь его голос в моей темноте тоже живет. Третий.
Когда Рахим умер, я сам стал людей принимать. Жизнь пошла, которой он меня научил. Он в последнюю ночь позвал меня, лапу на грудь положил. Слышишь? говорит. Стук затихает, как тлеющий уголек. Мангунс близко, готов забрать меня. Готов ты, Айюб, говорит. Ты можешь видеть без глаз, слышать без ушей, чувствовать без языка. Иди и лечи. И помни - мы не боги, мы просто помогаем. Кого можем - спасаем, кого не можем - провожаем. Я его закопал в песках, лицом к ночному небу. Попрощался и ушел. С тех пор сам по себе. А что я умел? Кости вправлять, раны зашивать, травы заварить от жара, лихорадку сбить. А вот резать глубоко - нет. Это не мое совсем. Я ж не вижу, куда режу, только пальцами чувствую. А пальцы - это не глаза, им доверять можно, но до определенного предела. Однажды ко мне женщину с гнилой раной принесли. Надо было резать, гной выпускать, мясо мертвое убирать. Я пальцами пощупал и понял, что не справлюсь. Не по силам мне, слишком глубоко, слишком близко к животу. Отказался. Она умерла через семь ночей. Муж ее проклял меня, камнем кинул, в ухо попал - до сих пор хуже слышу левым. Но я все равно считаю, что правильно сделал. Взялся бы - умерла бы быстрее, и в муках. Не умею, значит не умею. Это тоже надо знать.
Почему я здесь?
Года два я ещё в том доме прожил, людей принимал. Но тоска грызла. Рахимов голос из каждого угла слышался. Да и соседи коситься начали, помнили про морфита, хоть резары меня и отпустили. Решил я - хватит сидеть на месте. Собрал пожитки, травы в мешок и ушел с первым же караваном, что мимо проходил. Так и пошло, где остановлюсь, там и лечу. Долго я после смерти Рахима бродил. Лет пять, наверное, а может и больше. Я время по-другому чувствую, не как зрячие. Торговцы меня знали, звали Айюбом-лекарем. Кто покрупнее - те уже Абу-ш-Шифой кликали, я отмахивался, но им нравилось. А мысль про Туманные земли не отпускала. Особенно по ночам, когда темнота вокруг и темнота внутри, и голоса тех, кого не спас, разговаривают со мной. Мальчик тот слепой. Старик с кашлем. Морфит, которого убили у меня в подвале. Все трое молчат, а я их слышу. И все чаще думал - а вдруг правда? Вдруг есть место, где учат тому, чего Рахим не знал? Где глаза лечат, даже если природа забрала? Но как туда попадешь? Я ж в пустыне родился, моря не нюхал никогда. Для меня вода большая - это оазис, где можно переплыть с берега на берег. А тут говорят - море, неделями плыть, земли не видно. Страшно было. Чего греха таить. А подтолкнул меня случай. Года два назад, может чуть больше. Пришел ко мне человек. Молодой, пахнет пылью и потом, но не простой. Я по голосу понял - городской, говор быстрый, слова короткие. Сказал, что из самого Синчала, из столицы. Что слышал про меня, что лекарь при караванах хороший, что у него отец при смерти, и никто из столичных вылечить не может. Я говорю - я ж не всесильный, могу и не помочь. А он - хоть попробуй. Заплачу любые деньги. Ну, поехал я с ним. Долго ехали, я по запаху чувствовал, как пустыня кончается, как городом пахнет - дымом, едой, людьми, всем сразу. Отца его я посмотрел. Старый совсем, еле дышит. В груди хрипит, как тот старик когда-то. Понял я, что не вытяну. Но сын его стоял надо мной, дышал тяжело, надеялся. Я сделал что мог - травы заварил, банки поставил, растирания всякие. Три дня у них прожил, почти не спал. Старик умер на четвертый день. Сын сначала молчал. Потом как заорет - ты шарлатан, ты деньги взял, а отца не спас! Я ему говорю - я предупреждал, что не всесильный. А он не слушает, орет, народ сбегается. Прибежали стражники, меня скрутили. Я пытался объяснить, что я лекарь, что приехал помочь, что не виноват. А они говорят - ты кто такой? Из какого клана? Где твои бумаги? Почему без разрешения в столице лечишь? А у меня ни клана, ни бумаг. Я ж кот безродный, из пустыни, откуда у меня бумаги. Посадили в яму на три дня. Темно, сыро, крысы шуршат. Я сидел и дума - вот она, та самая темнота, к которой я привык. Только теперь она не моя, а чужая, злая. Потом выпустили. Сказали - вали отсюда, кот, и чтоб духу твоего в столице не было. А если еще раз придешь лечить без разрешения - сожгут как еретика, и не посмотрят, что слепой. Я ушел. Долго брел обратно к пустыне, к знакомым местам. И всю дорогу думал. В столице говорят - надо разрешение. Разрешение дает Резарус, а Резарус просто так не дает, только если клан за тебя поручится или храм какой. А у меня ни клана, ни храма. Рахим умер, его храм маленький был, его давно закрыли. И я понял, что в Арварохе мне выше головы не прыгнуть. Буду всю жизнь по караванам ходить, переломы вправлять, травы собирать. А мечту свою - про глаза, про зрение - так с собой и унесу в могилу. А потом, через месяц примерно, пришел караван с юга. Купцы рассказывали, что в порту корабли стоят, что набирают людей в Туманные земли. Что там, говорят, платят хорошо, и законов меньше, и резаров нет. Я подошел к старшему, спросил - а как туда попасть? Он посмеялся сначала. Ты, говорит, слепой, куда ты поплывешь? Там на корабле работать надо, веревки тянуть, паруса ставить. Я говорю - я лекарь. Может, кому в пути лекарь нужен? Он замолчал, подумал. Потом говорит - есть один корабль, Ночная странница называется. Капитан - старая карга, злая, но справедливая. Она как раз лекаря искала, потому что прошлый в драке погиб. Только она никому не верит, всех проверяет. Доберешься до порта - попробуй. Я три дня до порта добирался. С караваном каким-то прибился, помогал по дороге, они меня кормили за это. Порт я сначала не увидел, конечно. Услышал. Чайки кричат, вода плещется, корабли скрипят, люди орут на разных языках. И пахнет - рыбой, солью, водорослями, потом и еще чем-то, чего я раньше не нюхал. Свободой, наверное. Нашел Ночную странницу по запаху - на ней смола, дерево, и еще какой-то особый дух, старый, морской. Капитанша меня выслушала, велела руки показать. Я показал. Она мои лапы повертела, шрамы посмотрела, пальцы пощупала. Спросила - резать умеешь? Я говорю - нет. Глубоко не умею. А так - переломы, раны, травы, лихорадки. И слух у меня хороший, слышу, когда у человека внутри неладно. Она помолчала. Потом говорит - в прошлом рейсе у меня матрос животом маялся, никто понять не мог, а он через неделю сдох. Сказал бы ты, что с ним? Я спрашиваю - как дышал? Как кашлял? Чем пахло? Она ответила, я послушал и говорю - печень у него была плохая. Может, с рождения, может, от пойла. Если б сразу травой поить, может и выжил бы. А если б резать полезли - точно бы умер. Она опять помолчала. Потом говорит - забирайся на борт. Место в трюме покажу. Завтра отплываем. Платить много не буду, но кормить буду. И не ной, если страшно станет. Я залез. И вот плывем. Ты спросишь, не страшно ли? Страшно. Я моря не знаю, земли под ногами нет, кругом вода, а я ее только по запаху и чувствую. И неизвестно, что там, в Туманных землях. Может, правда найду того, кто научит глаза лечить. Может, там вообще ничего нет. Может, утону по дороге и все голоса в моей темноте сразу ко мне придут. Но оставаться в Арварохе было страшнее. Там я уже все попробовал, всех, кого мог, спас, всех, кого не мог, проводил.
Слепая мечта.
Прозвали меня Абу-ш-Шифа только потому, что купец один, которому я ногу спас, пошел и раззвонил на весь базар. А дальше пошло-поехало, народ любит громкие имена. На самом деле я просто Айюб, сын Рахима, хоть он мне не отец родной, а больше отца стал. И аль-Басир - это они тоже придумали. Прозорливый. Смешно, да? Слепой и прозорливый. Аль-Мангунси - это правда. Я ночью родился, под знаком Мангунса. Ему молюсь, когда страшно. Ему спасибо говорю, когда получается кого-то вытащить. И его спрашиваю иногда. Зачем ты мне эту темноту дал? Зачем родился таким, что даже мать чуть не бросила? Зачем смотрю на мир и не вижу ничего, кроме голосов в голове? Не отвечает пока. Но я знаю одно. Если Мангунс забрал у меня зрение, значит где-то есть способ его вернуть. Или не вернуть, а... Понять. Научиться лечить то, что сама природа вылечить не может. Глаза, которые родились белыми. Души, которые сломались от горя. Смерть, которая приходит слишком рано. Рахим говорил - мы не боги, мы просто помогаем. А я хочу больше. Я хочу однажды взять и вылечить то, от чего все отказываются. Хочу, чтобы слепой котенок, которого принесут ко мне через много лет, не слышал от матери плач, а просто открыл глаза и увидел ее лицо. Глупо, да? Слепой мечтает лечить слепоту. Сам над собой смеюсь иногда. Но ночью, когда никто не видит, я трогаю свои белые глаза пальцами и думаю, а вдруг? Вдруг где-то есть знания, которых я не нашел? Вдруг в Туманных землях, куда мы плывем, живут те, кто умеет возвращать зрение? Вдруг Мангунс затем и ведет меня туда, чтобы я нашел ответ? Может, поэтому я и плыву. Не от страха, не от долгов, не от Резаруса, который давно на меня косится. А потому что есть у меня одна мечта, глупая, несбыточная, но своя. Вылечить то, что природа сломала при рождении. Себя или другого - не важно. Главное - однажды понять, как это делается.
Ты чего замолчал? Боишься, что я тебе тут всю ночь буду рассказывать? Ладно, хватит болтовни - давай сюда свой больной бок, посмотрим что я смогу сделать.
