«Зло, которое боится, что о нем узнают — наверняка большое.»
ГЛАВА 一 - Jack'Su
Владычество Тат. В центре небольшой горной провинции – целый лабиринт из узких, извилистых улочек, пропахших запахами варёной свинины, ароматами хурмы, лимона и каштанов и вонью сотен зевак, топчущихся по навозу. Изгоями бесконтрольного потока людей, в стороне от двухэтажных торговых лавок стоят проститутки. Трясущиеся от усталости и побоев десятилетние мальчишки, красующиеся кровавыми мозолями от кандалов молодые рабыни, и великовозрастные, измазанные белилами и румянами шлюхи, особо выгодно выделяющиеся среди своих менее опытных коллег. К этому безобразному построению блудниц подошла широкоплечая фигура: Округлым призраком выплывший из толпы звересь-медведь, традиционной в этих местах расцветки бамбуковой панды. Одетый шёлковой одежды, он отблескивал подвеской из нефрита и ножнами для меча-цзянь, такого, какой носил каждый третий купец здесь. Путаньи глаза приковал улыбчивый звересь, что, однако, уже сделал свой выбор. Лапа его указала на высокую, бледную и далеко не самую красивую женщину, коей он всучил в ладони мешочек с монетами, тогда как остальные шлюхи смотрели за сим действом с непониманием, обидой и завистью. Отвратительная с виду парочка ступила в бордель, и сопровождавшим их взглядами куртизанкам звересь дружелюбно помахал лапой.
Смердящая кровь заливает бархатное постельное бельё, водопадом стекая с кровати на ковры. Держась за истерзанную глотку, хрипя и рыча, снятая медвежьим шлюха во второй раз прощается с жизнью. Взгляд её красных, налитых кровью глаз затухал, упёртый в окровавленное серебряное лезвие обоюдоострого меча, кинжалом смотрящимся в лапе огромного звереся. Зубастая, брызжущая окровавленной слюной пасть чудовища в предсмертном хрипе извергала тысячи проклятий, изворачиваясь и шипя от боли, прежде чем не обездвижится окончательно, засмердев спустя считанные секунды. С треском выбивая двери, в покои борделя вбегает бордельная же стража. В гневе они готовы наброситься на убийцу, но замирают. Дьявольски-умиротворённое выражение лица звереся ставит их в ступор. Пандовидный прикуривает самокрутку с шаволгой от беспокойно тлеющей копотью свечи. Подойдя к трупу, он наносит вертикальный удар по его шкуре, и из покрывшейся плесенью и синяками кожи убитой женщины зловонным плодом вывалилось зеленокожее, страшное и острозубое тело.
Мешая смрад гнилой падали с пробивным ароматом тлеющей шаволги, охотник из дворца 吸血鬼殺手 (Истребителей Цзянши) покидает испачканные кровью покои, пряча окровавленный серебрянный клинок обратно в ножны и широко зевая. Шокированные видом бестии стражники сопроводили его испуганными, непонимающими взглядами — но не посмели его остановить, во многом из-за того пафоса, коим он себя окружил. Слежка длиною в несколько дней подошла к концу, наконец давая охотнику право на отдых. Звересь стягивает с себя окровавленную накидку, фартуком вешая её на свой тучный пояс. Он снова выходит в живущий кровеносной системой города рынок, и прохожие зеваки принимают его за обыкновенного толстозадого мясника, пандовидного, что жили десятками в татской провинции. Не подозревающие о закончившейся жизни ночной бестии мальчишки задорно играют в «ласточкин камень», а хозяйственные служанки, щебеча как воробьи, торгуются с заморскими купцами за разноцветные шелка. Впервые самостоятельно исполнив своё предназначение охотник, оглядываясь на скрывавшийся в листве храм в горах, ступает в прямо противоположную сторону — к городскому порту.
ГЛАВА 二 - Монастырь.
К вратам его нового дома Джексу притащили в бамбуковой корзине, укутанного в испачканное землёй бельё, двадцать лет назад. Сейчас никто уже и не вспомнит, как погибло его родное племя, но первыми до обделённого судьбой младенца добрались руки представителя мелкого цеха татских охотников на бестий, существование коего ставится под сомнение летописцами даже в пределах этого самого Владычества. Дом «Истребителей Цзянши» считался самоназванным храмом монахов-отщепенцев от общепринятых «Трёх Писаний» Тата, посвящавших свою жизнь боевым искусствам, околооккультным практикам и поиску сакрального «равновесия», достигаемого в том числе истреблением его нарушителей — злых духов.
В то время, как на первых этажах храма особо притязательные с виду последователи религиозной секты принимали подношения от жителей округа и его города-столицы, в подземных глубинах логова происходили вещи, скрытые от глаз и без того запуганных татских крестьян. Изнурительные, нередко смертоносные тренировки, молитвы, голодовки и телесные истязания… Из подвалов храма выходили либо мертвецы, либо закалённые всяческими издевательствами воины. Одним из них стал он.
По животному рылу панды, будто пересекая овраг из плоти и шерсти, бежала божья коровка. Пощекотав его нос своими крохотными лапками, несчастное насекомое было сброшено прочь кратковременным чихом.
— Ты снова спишь.
Кристально-чистую тишину разорвал грубоватый голос говорившего на амани, стоявшего в сёдзи мужчины, облачённого в длинную, белую, похожую на треливскую сутану. Его густые брови, пусть и создавали настрой учительского укора, смотрели на звереся скорее вопросительно, выжидая ответа.
— Послеобеденный сон безусловно полезен.
Животные глаза раскрылись в хитром прищуре, оглядывая невошедшего в обеденную комнату монаха из-под конусовидной шляпы. Зубастая морда одарила его нахальной, но преисполненной спокойствия улыбкой.
— Послеобеденный сон на заре сумерек, Таоте? Обжорство не доведёт тебя до добра.
— Хороший завтрак не заменит славного ужина.
Постукивая деревянными сандалиями по полу, мужчина проходит в комнату, оглядывая косым взглядом с десяток опустевших мисок для еды. Сблизившись с пандовидным, он наносит ему молниеносный прямой пинок по брюху, что отозвалось на сей удар вальяжным, упругим покачиванием. Выждав пару секунд, так, чтобы не создать в движениях своих никакой агрессивной манеры, звересь поднимется на ноги.
— Не стоило… Я и сам собирался вниз.
Старший монах наградил охотника испепеляющим молчанием, разворачиваясь, и подзывая его за собой рукой. На стене храма не прибавилось ни одной ритуальной таблички с просьбами о помощи, а потому монаший дом пребывал в тоскливом будничном существовании — и местные жители круглыми сутками только и делали, что тренировались и занимались хозяйством. Пришло время вечерней тренировки.
ГЛАВА 三 - Тренировка.
— Быстрее.
Увесистого вида медведоподобный с внушительной скоростью отрабатывал серии рукопашных ударов по деревянному манекену. Его учитель руководил им в стороне, тогда как крепкое дерево едва не трещало под давлением лап ученика. Отрабатывавший технику боя Джексу всегда невольно погружался в воспоминания. Концентрация боя плавно переливалась в единый поток, давая волю мыслям и их ярким образом. Пламя, охватившее его деревню. Врата храма в ночи. Первые испытания.
Хмурые старики в ритуальных балахонах плетьми гонят в лес с десяток младших учеников. Среди них — Джексу. Глаза его истекают слезами, мир перед ним размывается, а лапы сами несут его через секущие заросли бамбука и колючих кустарников. Где-то вдалеке слышен вой и лай шакалов, вопль высокого голоса дитя, коему повезло быть разорванным здесь и сейчас, а не истязать себя всю оставшуюся жизнь. Ударяясь в панику, пандовидный едва не начинает бежать на четырёх лапах. Хищные ветви низкких деревьев изрывают его бедные одёжки в лохмотья, царапая шкуру, и боль, сопровождаемая далёкими криками сверстников заставляет его бежать быстрее.
Его лёгкие обдавались неприятным жаром, а маленькое сердце вот-вот готово было выпрыгнуть из груди. Он резко останавливается, боясь умереть как перетрудившаяся лошадь, и маленькая тушка медвежонка ломает собой стебель бамбука. Подгнившее сорное растение, рухнув наземь, раскалывается на несколько неравных кусков.
Пандовидный, склонившись и ухватившись лапами за колени, раскрасневшимися глазами оглядывал пространство вокруг себя. Почти кромешная тьма, сопровождаемая гробовой тишиной ночного бамбукового леса, давила. Лес не должен так звучать. Казалось, что в нём умерло всё — от качающего верхушки бамбука ветра до затаившихся в траве сверчков. И всё же, глаз.. За что-то цеплялся. Беспокойный звересь заметил в далёких кустах пару небольших точек света, что походили на отражение лунного света от оболочки чьих-то глаз. Секундой позже появилась ещё одна пара, а через минуту блики света окружили звереся. Cердце вновь заколотилось в ужасе, тогда как до медвежьих ушей попаданца стало доходить множество хищных, насмешливых шепотков.
"Нечисть.. Будь то демон, обращёный или жалкий дух, являя собой сущность тьмы, холода и смерти, боится всего, что обладает качествами света: огня, тепла, жизненной силы, красоты и... Громких звуков."
Дрожащий всем телом Джексу хватает обломки бамбука с земли, начиная яростно колотить ими друг об друга, и, широко раскрыв пасть, кричит своим высоким голосом, аки только что рождённый младенец. Огоньки во тьме беспокойно замельтешили, поток хитрых шепотков оборвался ни то рычанием, ни то хрипом… И Джексу снова побежал. Как сошедший с ума корзинщик, он махал обломками бамбука над головой, оглашая лесную округу гулким стуком и собственным криком. Это была первая победа звереся. Не суть важно, были глазами во тьме дикие животные, или настоящие злые духи, совсем маленький Джексу-… Не смотрел под ноги и, зацепившись лапой за древесный корень, кубарем скатившись в невесть откуда взявшийся склон.
Монахи нашли мальца несколькими днями позже, у устья небольшой реки. Природа питала его: Малец вдоволь отъедался дикорастущими персиками, запивая пищу речной водой. Малыш был занят перебиранием речной гальки, выбирая из сорных камушков… Осколки нефрита. Благородный минерал, по татским поверьям отпугивающий нечисть, и двадцать лет спустя красовался на скромных телесных украшениях пандовидного. После усиленной тренировки — он останавливает движущийся с опасной скоростью манекен, уперев массивную лапу в верхний его край. Доселе преисполненный спокойствием и умиротворением, что служило защитой его здравого рассудка, охотник заметно разнервничался, отступая от своего станка. Тренировки лишь начинались, ознаменовавшись длинным, проходимым ежедневно путём впереди. Час за часом. День за днём. Год за годом.
ГЛАВА 四 - Бонсай.
Классический татский сад, окружавший монашеский дом, стоял на зависть многим знатным дворам. Не от богатства самих охотников за нечистью, но от разницы в тех усилиях, что жители поместья предпринимали для ухода за оным. Разделённый на отдельные участки, он пропускал сквозь себя искусственно вырытый ручей, растил скромные, размером не больше серебряной монеты фрукты и яркие, напитанные влагой цветы, а ближе к входу на территорию дворца произрастали окружённые хризантемами и орхидеями стволы бамбука и худых, намеренно укорачиваемых слив.
Взваливший на плечи коромысло с несколькими полными вёдрами холодной колодезной воды пандовидный топал в недра сада. Казалось, неловкий здоровяк вот-вот затопчет одну из клумб своими сандалиями, но, отнюдь, своими мясистыми лапами он миновал их, как очередное препятствие при тренировке. Тяжёлые вёдра с тихим треском встали наземь, а медведовидный, разминая натруженные плечи, устало выдохнул. Работа в саду мало ему нравилась, но, по сути, это был единственный доступный в его случае способ активного отдыха. Способ выпустить пар от вечных причитаний учителей и вспыхивающих искрами бенгальского огня стычками с соратниками. Осторожно, неспешно, дабы не повредить корни, он поливал хвойную растительность, и взгляд его падал на выстроенные в ряд постаменты, что умещали на себе деревья бонсай.
Корни этих миниатюрных деревьев передавливались камнями, тогда как ветви регулярно укорачивались, придавая кронам нужную форму. Уникального рода искусство, но просто кошмарный жест против самой природы. Некий татский император сотни лет назад возжелал сконструировать подробнейшую миниатюру своих владений, поручив эту задачу слугам. Конструируя здания из слоёв бамбука, реки из цветного стекла и горы из точёного камня, люди пришли к болезненному культивированию величественных деревьев. Растение, что всем своим естеством стремится к росту, неумолимо калечится, превращаясь в красивую, вылизанную пародию на своих сородичей. Высади такое в дикую природу — и оно адаптируется, сгноит свою предыдущую оболочку и вновь достигнет своих полных размеров. Но что, если в дикую природу попадёт окученный стаей консервативных монахов охотник на бестий? Джексу сложил одно ведро в другое, удаляясь из окутанного сумерками сада. Из миски для подношений, как и многие недели до этого, пропало несколько золочёных монет.
ГЛАВА 五 - Ин-Лун.
Годы невольного самоограничения миновали. По крайней мере, в этом был уверен Джексу. Жизнь в монастыре не давала ему двигаться вперёд, обучая строго ограниченным навыкам и знаниям. Звересь не мог ни углубиться корнями в почву, ни вольно раскинуть свою крону под лаской солнечного света. Вольный журавль, что провёл добрую часть жизни с подрезанными крыльями, сидя в клетке на радость своим хозяевам. Может, его леность и сподвигала звересь к стагнации, оседлому образу жизни... Но нетипично амбициозные желания и мечты толкали его прочь из гнезда. Мысли о том, что его потенциал невольно чахнет в стенах этого проклятого храма давили на звереся, лишь сподвигая его к побегу. Тяжёлый мешочек краденных подношений растекался жгучей прохладой на лапе. На улице светало, и звересь мыл за собой посуду после плотного раннего завтрака. Меньше чем через двадцать минут он минует ворота ставшего родным монашьего дворца, не жалея и не оборачиваясь. В зубах его тлела пахучая самокрутка, и её сизый дым сливался с утренним туманом, растворяя в себе удаляющуюся тучную фигуру монаха.
Мешочек с краденными подношениями покидает лапы монаха, оказываясь в ладонях черноволосой дамы, раскуривавшей табак через длинный оловянный мундштук. Она смеряет звереся подчёркнутым тушью прищуром, и кивает подбородком вверх, озаряя его улыбкой окрашенных в чёрный зубов.
— Ты всё же пришёл.
Отодвигая комично маленький для него стул, пандовидный усаживается за стол напротив мадам. Ин-Лун, женщина-морячка, живой оксюморон... Они познакомились несколько лет тому назад. Тогда, ещё не успевшая так спешно состариться деятельностью авантюриста, молодая морячка с завидной постоянностью посещала храм, оставляя подношения и молитвенные таблички: не о чудовищах, отнюдь, но о воззвании к удаче на время плаванья. В один день Джексу таки пересилил себя и, миновав по пути старших монахов, заговорил с ней. Тогда и завязалась дружба вольной морской птахи и заключённого в клетку журавля. Ин-Лун был интересен разговорчивый монах: Его мировоззрение, происхождение.. В конце концов, стиль жизни. Джексу же, стараясь как можно чаще встречаться с морячкой, испивал общение с ней как холодную колодезную воду, неспособный напиться. Всякая его вольная прогулка за пределами храма приводила его к ней: в очередной раз послушать истории из миновавшего приключения длинною в несколько лет, послушать диковинное наречие другого материка и выслушать планы на далёкое будущее. Планы, которые она собиралась реализовать.. Вот уже в ближайшие дни.
— Ты, что же, меня не ждала?
— Ждала. Как и ты, наверняка, ждал.
Дева деловито пересчитывала монеты, ухмыляясь. Уроженка Велии, она верила и любила свободу, желая даровать таковую своему взращённому в четырёх стенах другу... Не за бесплатно, разумеется. Спустя треть минуты тягомотного молчания, она подняла на звереся своё переполненное острых черт лицо.. И заговорила на амани.
— Как твои дела с изучением языка?
Пандовидный, пошире раскрыв глаза, стал судорожно вспоминать свой немногочисленный словарный запас, заплетая язык в произношении, шипя, и даже приподняв лапы в разъяснениях.. Но, прежде чем тот окончательно опозорится, дама прикрыла его пухлую пасть ладонью, будто бы закрывая шкатулку.
— Полно. Не опаздывает тот, кто никуда не спешит.
Джексу, скромно улыбаясь, закивал, уводя взгляд вниз... В лапах его оказалась распухшая от чернил книженция. Небольшой, рукописный татский словарь разговорного амани — вероятно, имущество какого-то из велийских контрабандистов, попавших к знакомой авантюристке.
— У тебя будет время выучить язык. Кроме прочего, будет и нужда.
.Она выдерживает паузу, вынимая изо рта мундштук с иссякшим табаком.
— Ты... Уверен в том, что хочешь покинуть Тат? Едва ли у тебя будет путь назад.
Звересь поджал губы, хмурясь, но ответ свой дал даме довольно скоро, водя подушечками пальцев по кожаной обложке словаря.
— Я не захочу возвращаться. Слишком долго я думал о жизни "вне", и едва ли буду счастлив, если так и останусь чахнуть во дворце, раз в несколько месяцев отправляясь следом за очередным едва живым кровопийцей. Ты... Сама породила во мне это сомнение, рассказывая о неизведанных бестиях дальних земель. Ты рассказала мне столько всего, при том, что я был обречён всю жизнь прожить в монашьем доме.. Будто мучала голодающего бедняка рассказами о вкусе горячей лапши. Разве могу я теперь остаться сидеть на своём месте?