Все началось тогда, когда одна кухарка в замке Фолиньи, что возносится на востоке Флорции, понесла, не имея мужа. Все взгляды мигом пали на похотливого феодала, но благодаря деньгам вина перешла в руки сенешаля, которого вскоре казнили, как изменника вере, а имущество бездетного человека перешло в руки его сюзерена.
Через девять месяцев уродился мальчик, которому уже была предначертана судьба церковного служителя. Имени ему не дали, ведь мать умерла во время родов, и лишь отправили его с тремя тетками в ближайший монастырь в Пельву.
С детства мальчик был крикливым, что не нравилось монахине, которую приставили ухаживать за младенцем, а оттого она хотела задушить дитя. Помешали лишь те влюбленные глаза, которыми он смотрел на женщину, когда та уже подносила подушку к его лику.
Право назвать дитя пало на плечи этой же монахини, и пожелала она именовать его Жюлем, как звали ее отца. Вскоре монахиня слегла от оспы, а другие женщины не хотели брать на воспитание дитя, ведь остерегались духа покойной приемной матери, которая не подпускала к мальчику ни единой души. После всех уговоров и отказов за воспитание и опекунство взялся епископ Морли Фариа, державший сей монастырь.
С трех лет юный монах был самым активным из всех монастырских детей. Бегал, играл, веселился громче всех. А громким был ужас. Не сразу удалось епископу Фариа усадить своего воспитанника за парту, где юнцу прививали любовь к книгам, которых он не понимал и читал с трудом, а письмо стало для него самой ужасной дисциплиной, ведь подчерк его был хуже, чем у курицы.
Но зато на молитвах мальчику не было равных в смирении и тишине. Его тянуло в церковь, когда епископ Фариа объявлял молитву. Гул юнца утихал, а сердце его начинало биться медленнее. Жюлю нравилось то, как поет хор, как его приемный отец читает молитву за всех, как светит закатное солнце в окна и освещает колоннаду небольшого храма.
И никому не дано было узнать, что послужило причиной того, что к пяти годам мальчик стал гораздо спокойнее. То ли молитвы опекуна оказали свое благотворное воздействие, то ли осознание себя самого. Так или иначе, мальчик начал учиться, и это занятие стало для него более увлекательным. На уроках письма он тщательно выводил каждую букву, стремясь сделать ее похожей на те, что писала монахиня-гувернантка.
С шести лет мальчик уже активно увлекался литературой, а также обожал читать и слушать народные сказки, о которых узнал от одной из монахинь, которая укладывала спать молодых послушников. Столь быстрые изменения в характере, как предполагала одна из монахинь, произошли вследствие того, что некоторые учителя стали завлекать мальчика в учебу, стали уделять ему больше времени на уроках. Но все же одному Флоренду известна истина сей случая.
На удивление, епископ Морли Фариа был не из тех монахов, которые вечно носят балахоны, строго блюдут пост и, что, конечно же, вымысел, насилуют молодых мальчиков. Он был прирожденным фехтовальщиком, а в молодости, со слов некоторых пожилых монахинь, был в настоящей рыцарской форме.
После того как Морли поведал о своей молодости, Жюль также выразил желание освоить искусство фехтования и овладеть мечом. Епископ, осознавая возможные опасности, которые могут подстерегать его подопечного на этом пути, некоторое время противился этой затее, но в конце концов, понимая, что юноше неизбежно придется столкнуться с необходимостью обнажить клинок, согласился начать обучение.
Уроки физической нагрузки были не самым трудным. Мальчик с трех лет быстро бегал с ровесниками, а с четырех был отправлен на склады таскать мешки пшена. Трудными были упражнения с мечом, которые походили на обычное избиение держателем монастыря. Через пару недель первые увороты, финты (ложное движение для обмана противника) и траверсы (боковое движение, уход с линии атаки) получались лучше, но все равно оставались ужасными.
Тянулись дни, недели, месяцы, когда Жюль впервые успел среагировать и поставить блок своему учителю, но из-за своей гордыни после успеха пропустил быстрый вольт (уклон или уход с линии атаки, чтобы быстро перенестись за спину противника и нанести ему удар) и тычок острием в спину. То был не только урок, что нельзя выпускать оппонента из головы, но и урок праведности, ведь заполнение души гордыней ведет к скорейшему ее падению.
Детство пронеслось незаметно. В десять лет крестьянский сын уже не считался ребенком, ведь мог полноценно пахать поля и колоть дрова на благо общины. Так и в церкви с десяти лет мальчики могли выбрать: либо покинуть церковь, став сиротами, либо остаться в ней монахами. Жюлю не было известно его первых родителей, но был известен один названный отец — епископ Морли Фариа. Выбор для мальчика был очевиден, и с десяти лет он начал считаться монахом в Пельву.
Жюль под руководством Морли начал обучаться сакруманскому языку, как языку некоторой церковной литературы, имевшейся в библиотеках монастыря. Дни за книгами были невыносимы, ведь в юнце опять разжегся огонь детской беготни, который разожгли занятия фехтованием. Его тянуло к деревянному мечу, а не к книгам.
Со временем, когда он начал понимать тот странный язык, книги начали затягивать мальчика по новой. Литература, писанная на сакруманском еще во времена первых королей Флоревенделя, удивляла мальчика, удивлял и этот странный забытый язык, который, как объяснил Фариа, был забыт и народом Дартада. Мальчику нравилось осознавать свою уникальность как второго человека, который может прочитать все эти книги в монастыре, как может понять их смысл и очутиться в тех веках, когда один из бородатых летописцев, описывавших деяния Флоренда на сакруманском.
Было и мгновение, когда подопечному епископа выдалась возможность стать его названным сыном. Морли предложил мальчику принять его фамилию из-за того, что те одиннадцать лет, которые он провел с этим дитя, стали для него невероятным мгновением, когда он ощутил себя настоящим отцом какого-то ребенка, ощутил себя родителем. Жюль не знал своей матери, которая для него была некой крестьянкой, не знал и отца, которого он даже и представить себе не мог. Оттого он принял фамилию названного отца, став Жюлем Фариа, монахом из Пельву.
В возрасте пятнадцати лет Жюль был возведен в аббаты Пельву. Ему было даровано руководство над складами, к которым он так привык за свою жизнь. Епископ Морли хотел обучить своего приемного сына управленческому навыку, ведь надеялся, что аббатство перейдет в его более молодые руки после смерти нынешнего держателя.
Но Жюль оставался все таким же поспешным, желая обучаться сражению на мечах. Он легко справлялся со своими оппонентами, которыми были такие же монахи из монастыря, которых он позвал на спарринг.
Однажды между одной монахиней, которая выступала главной целительницей монастыря, и епископом Фариа завязался диалог о будущем этого места в руках Жюля Фариа. Монашка твердила, что все труды, которые зародились еще шестьдесят лет назад, уйдут коту под хвост, ведь юный аббат не обучен как следует и вряд ли пожелает учиться дальше. На то отвечал держатель, что коли женщина не прекратит оскорблять его приемного отрока, то станет ему наставницей в управленческом деле. Не послушалась старуха и вновь крикнула, что бездарь и останется аббатом, и объявил епископ, что Жюль отныне обучается делу сенешалей.
Долго тянулись уроки счетоводства, работы с подчиненным людом и обычных записей в счетной книге монастыря. Юноша не желал учиться, отдавая предпочтение дружбе с некоторыми из монахов, а также фехтованию. Сколько бы не жаловалась монахиня держателю Морли, он все твердил, что судьба иногда кидает в нас трудности, но раб божий не должен от них бежать, а должен упорно стоять до конца.
Делать было нечего, и женщина цитировала епископа своего новоиспеченному наставнику, который был обязан принять слова отца своего. Пришлось учиться, ведь бежать было некуда. Часы подсчетов, которые давались юноше с трудом, и попытки организовать работу монастыря с его поставками в близлежащие селения оборачивались сильной усталостью, головными болями и жутким стрессом.
Спустя полгода юноша начал считать лучше, а подчерк, который всегда был у мальчика не из лучших, становился красивее. Монастырь не то чтобы начал процветать под его руководством, но дела обстояли лучше, чем тогда, когда он только начал командовать. Морли был доволен своим подготовленным приемником и был готов прямо сейчас покинуть свой пост, но до конца полной подготовки оставался один лишь шаг.
В семнадцать лет молодой аббат был направлен в один из соседних приходов. Епископу Морли было поручено утихомирить споры местных монахов, держащих церковь и ее сады. Причиной сего спора стала обыкновенная ненависть и злость одного монаха на другого.
Шарль, что был громче среди этих двух, был зол на своего брата по приходу Онфруа за то, что он отказывался соблюдать давние традиции монастырского уклада, которые были прописаны в свитках церкви. Монахи прихода пытались уладить ситуацию, но попросили помощь со стороны, которой оказался Жюль.
Морли выбрал своего сына не только потому, что хотел развить в нем навыки дипломата, но и из-за того, что знал начитанность своего сына, знал его мудрость, которая таилась глубоко в душе. Епископ хотел пробудить сей мудрость и упросил своего названного сына отправиться в приход.
По прибытии на место Жюля встретили громкие крики, длящиеся уже на протяжении часа, со слов местных. Сразу же аббат утихомирил двух монахов своих громким и суровым выкриком. Когда же спорящие опять начали браниться, еще один громкий выкрик заставил их говорить по одному.
Каждый высказал свою точку зрения, и Жюль оставил их ровно на несколько дней. В их течении Фариа раздумывал, старался прибегнуть к иным писаниям, которые допускали некие вольности в ритуалах, но и утверждали о их нетипичности.
Таковые писания нашлись, и Жюль привел их во время разговора с Онфруа и Шарлем. Каждый выбрал свое толкование, и через час договоренностей сошлись на одной мысли, которая исключала спор. Такая, хоть и малая, помощь в споре показала, что Жюль способен устранять конфликты, которые могут возникнуть и в Пельву.
Миновали годы обучения, когда до Пельву дошла весть о новом приходе, но тот был расположен за пределами Флореса, в Заокенье. Эта весть разожгла в Жюле дух авантюризма, разожгла в нем желание путешествий. Но все разрушило отцовское слово, Морли запретил Жюлю покидать монастырь и особенно переезжать за границы Флоревенделя. Епископ любил Жюля как отец сына, эти двадцать лет не прошли незамеченными, и раннее чувство ответственности и наставничество переросло в отцовскую любовь.
Как бы Жюль ни пытался уговорить отца, он не добивался своего. Тогда Жюль принес из библиотеки писание, которое твердило, что каждый раб Флоренда свободен, а указом тому быть может лишь владыка и сам Господь. Епископ не хотел перечить фанатизму своего сына, но и не хотел отпускать его. Тогда он решил посоветоваться с той самой монахиней, что обучала Жюля сенешальскому делу.
Старуха дала добро на то, чтобы ее бывший подопечный покинул монастырь и отправился в новый приход в Заокеанье. Неделю Морли принимал эту мысль, неделю он пытался отвергнуть его, но она преследовала его главу. В итоге он разрешил своему сыну направиться в столь опасный поход, из которого он мог бы и не вернуться.
В любом случае это было во имя Господа Флоренда и Бога-Творца.
Через девять месяцев уродился мальчик, которому уже была предначертана судьба церковного служителя. Имени ему не дали, ведь мать умерла во время родов, и лишь отправили его с тремя тетками в ближайший монастырь в Пельву.
С детства мальчик был крикливым, что не нравилось монахине, которую приставили ухаживать за младенцем, а оттого она хотела задушить дитя. Помешали лишь те влюбленные глаза, которыми он смотрел на женщину, когда та уже подносила подушку к его лику.
Право назвать дитя пало на плечи этой же монахини, и пожелала она именовать его Жюлем, как звали ее отца. Вскоре монахиня слегла от оспы, а другие женщины не хотели брать на воспитание дитя, ведь остерегались духа покойной приемной матери, которая не подпускала к мальчику ни единой души. После всех уговоров и отказов за воспитание и опекунство взялся епископ Морли Фариа, державший сей монастырь.
С трех лет юный монах был самым активным из всех монастырских детей. Бегал, играл, веселился громче всех. А громким был ужас. Не сразу удалось епископу Фариа усадить своего воспитанника за парту, где юнцу прививали любовь к книгам, которых он не понимал и читал с трудом, а письмо стало для него самой ужасной дисциплиной, ведь подчерк его был хуже, чем у курицы.
Но зато на молитвах мальчику не было равных в смирении и тишине. Его тянуло в церковь, когда епископ Фариа объявлял молитву. Гул юнца утихал, а сердце его начинало биться медленнее. Жюлю нравилось то, как поет хор, как его приемный отец читает молитву за всех, как светит закатное солнце в окна и освещает колоннаду небольшого храма.
И никому не дано было узнать, что послужило причиной того, что к пяти годам мальчик стал гораздо спокойнее. То ли молитвы опекуна оказали свое благотворное воздействие, то ли осознание себя самого. Так или иначе, мальчик начал учиться, и это занятие стало для него более увлекательным. На уроках письма он тщательно выводил каждую букву, стремясь сделать ее похожей на те, что писала монахиня-гувернантка.
С шести лет мальчик уже активно увлекался литературой, а также обожал читать и слушать народные сказки, о которых узнал от одной из монахинь, которая укладывала спать молодых послушников. Столь быстрые изменения в характере, как предполагала одна из монахинь, произошли вследствие того, что некоторые учителя стали завлекать мальчика в учебу, стали уделять ему больше времени на уроках. Но все же одному Флоренду известна истина сей случая.
На удивление, епископ Морли Фариа был не из тех монахов, которые вечно носят балахоны, строго блюдут пост и, что, конечно же, вымысел, насилуют молодых мальчиков. Он был прирожденным фехтовальщиком, а в молодости, со слов некоторых пожилых монахинь, был в настоящей рыцарской форме.
После того как Морли поведал о своей молодости, Жюль также выразил желание освоить искусство фехтования и овладеть мечом. Епископ, осознавая возможные опасности, которые могут подстерегать его подопечного на этом пути, некоторое время противился этой затее, но в конце концов, понимая, что юноше неизбежно придется столкнуться с необходимостью обнажить клинок, согласился начать обучение.
Уроки физической нагрузки были не самым трудным. Мальчик с трех лет быстро бегал с ровесниками, а с четырех был отправлен на склады таскать мешки пшена. Трудными были упражнения с мечом, которые походили на обычное избиение держателем монастыря. Через пару недель первые увороты, финты (ложное движение для обмана противника) и траверсы (боковое движение, уход с линии атаки) получались лучше, но все равно оставались ужасными.
Тянулись дни, недели, месяцы, когда Жюль впервые успел среагировать и поставить блок своему учителю, но из-за своей гордыни после успеха пропустил быстрый вольт (уклон или уход с линии атаки, чтобы быстро перенестись за спину противника и нанести ему удар) и тычок острием в спину. То был не только урок, что нельзя выпускать оппонента из головы, но и урок праведности, ведь заполнение души гордыней ведет к скорейшему ее падению.
Детство пронеслось незаметно. В десять лет крестьянский сын уже не считался ребенком, ведь мог полноценно пахать поля и колоть дрова на благо общины. Так и в церкви с десяти лет мальчики могли выбрать: либо покинуть церковь, став сиротами, либо остаться в ней монахами. Жюлю не было известно его первых родителей, но был известен один названный отец — епископ Морли Фариа. Выбор для мальчика был очевиден, и с десяти лет он начал считаться монахом в Пельву.
Жюль под руководством Морли начал обучаться сакруманскому языку, как языку некоторой церковной литературы, имевшейся в библиотеках монастыря. Дни за книгами были невыносимы, ведь в юнце опять разжегся огонь детской беготни, который разожгли занятия фехтованием. Его тянуло к деревянному мечу, а не к книгам.
Со временем, когда он начал понимать тот странный язык, книги начали затягивать мальчика по новой. Литература, писанная на сакруманском еще во времена первых королей Флоревенделя, удивляла мальчика, удивлял и этот странный забытый язык, который, как объяснил Фариа, был забыт и народом Дартада. Мальчику нравилось осознавать свою уникальность как второго человека, который может прочитать все эти книги в монастыре, как может понять их смысл и очутиться в тех веках, когда один из бородатых летописцев, описывавших деяния Флоренда на сакруманском.
Было и мгновение, когда подопечному епископа выдалась возможность стать его названным сыном. Морли предложил мальчику принять его фамилию из-за того, что те одиннадцать лет, которые он провел с этим дитя, стали для него невероятным мгновением, когда он ощутил себя настоящим отцом какого-то ребенка, ощутил себя родителем. Жюль не знал своей матери, которая для него была некой крестьянкой, не знал и отца, которого он даже и представить себе не мог. Оттого он принял фамилию названного отца, став Жюлем Фариа, монахом из Пельву.
В возрасте пятнадцати лет Жюль был возведен в аббаты Пельву. Ему было даровано руководство над складами, к которым он так привык за свою жизнь. Епископ Морли хотел обучить своего приемного сына управленческому навыку, ведь надеялся, что аббатство перейдет в его более молодые руки после смерти нынешнего держателя.
Но Жюль оставался все таким же поспешным, желая обучаться сражению на мечах. Он легко справлялся со своими оппонентами, которыми были такие же монахи из монастыря, которых он позвал на спарринг.
Однажды между одной монахиней, которая выступала главной целительницей монастыря, и епископом Фариа завязался диалог о будущем этого места в руках Жюля Фариа. Монашка твердила, что все труды, которые зародились еще шестьдесят лет назад, уйдут коту под хвост, ведь юный аббат не обучен как следует и вряд ли пожелает учиться дальше. На то отвечал держатель, что коли женщина не прекратит оскорблять его приемного отрока, то станет ему наставницей в управленческом деле. Не послушалась старуха и вновь крикнула, что бездарь и останется аббатом, и объявил епископ, что Жюль отныне обучается делу сенешалей.
Долго тянулись уроки счетоводства, работы с подчиненным людом и обычных записей в счетной книге монастыря. Юноша не желал учиться, отдавая предпочтение дружбе с некоторыми из монахов, а также фехтованию. Сколько бы не жаловалась монахиня держателю Морли, он все твердил, что судьба иногда кидает в нас трудности, но раб божий не должен от них бежать, а должен упорно стоять до конца.
Делать было нечего, и женщина цитировала епископа своего новоиспеченному наставнику, который был обязан принять слова отца своего. Пришлось учиться, ведь бежать было некуда. Часы подсчетов, которые давались юноше с трудом, и попытки организовать работу монастыря с его поставками в близлежащие селения оборачивались сильной усталостью, головными болями и жутким стрессом.
Спустя полгода юноша начал считать лучше, а подчерк, который всегда был у мальчика не из лучших, становился красивее. Монастырь не то чтобы начал процветать под его руководством, но дела обстояли лучше, чем тогда, когда он только начал командовать. Морли был доволен своим подготовленным приемником и был готов прямо сейчас покинуть свой пост, но до конца полной подготовки оставался один лишь шаг.
В семнадцать лет молодой аббат был направлен в один из соседних приходов. Епископу Морли было поручено утихомирить споры местных монахов, держащих церковь и ее сады. Причиной сего спора стала обыкновенная ненависть и злость одного монаха на другого.
Шарль, что был громче среди этих двух, был зол на своего брата по приходу Онфруа за то, что он отказывался соблюдать давние традиции монастырского уклада, которые были прописаны в свитках церкви. Монахи прихода пытались уладить ситуацию, но попросили помощь со стороны, которой оказался Жюль.
Морли выбрал своего сына не только потому, что хотел развить в нем навыки дипломата, но и из-за того, что знал начитанность своего сына, знал его мудрость, которая таилась глубоко в душе. Епископ хотел пробудить сей мудрость и упросил своего названного сына отправиться в приход.
По прибытии на место Жюля встретили громкие крики, длящиеся уже на протяжении часа, со слов местных. Сразу же аббат утихомирил двух монахов своих громким и суровым выкриком. Когда же спорящие опять начали браниться, еще один громкий выкрик заставил их говорить по одному.
Каждый высказал свою точку зрения, и Жюль оставил их ровно на несколько дней. В их течении Фариа раздумывал, старался прибегнуть к иным писаниям, которые допускали некие вольности в ритуалах, но и утверждали о их нетипичности.
Таковые писания нашлись, и Жюль привел их во время разговора с Онфруа и Шарлем. Каждый выбрал свое толкование, и через час договоренностей сошлись на одной мысли, которая исключала спор. Такая, хоть и малая, помощь в споре показала, что Жюль способен устранять конфликты, которые могут возникнуть и в Пельву.
Миновали годы обучения, когда до Пельву дошла весть о новом приходе, но тот был расположен за пределами Флореса, в Заокенье. Эта весть разожгла в Жюле дух авантюризма, разожгла в нем желание путешествий. Но все разрушило отцовское слово, Морли запретил Жюлю покидать монастырь и особенно переезжать за границы Флоревенделя. Епископ любил Жюля как отец сына, эти двадцать лет не прошли незамеченными, и раннее чувство ответственности и наставничество переросло в отцовскую любовь.
Как бы Жюль ни пытался уговорить отца, он не добивался своего. Тогда Жюль принес из библиотеки писание, которое твердило, что каждый раб Флоренда свободен, а указом тому быть может лишь владыка и сам Господь. Епископ не хотел перечить фанатизму своего сына, но и не хотел отпускать его. Тогда он решил посоветоваться с той самой монахиней, что обучала Жюля сенешальскому делу.
Старуха дала добро на то, чтобы ее бывший подопечный покинул монастырь и отправился в новый приход в Заокеанье. Неделю Морли принимал эту мысль, неделю он пытался отвергнуть его, но она преследовала его главу. В итоге он разрешил своему сыну направиться в столь опасный поход, из которого он мог бы и не вернуться.
В любом случае это было во имя Господа Флоренда и Бога-Творца.
