Империя Арварох - страна, находящаяся под непрестанным взглядом богов Солфара и Магнуса, славящаяся не только идущими до самого горизонта песчаными барханами, но и уникальными для всего Каменлада радушием, открытостью и любезностью местных жителей. Особенно этим прославились арварошские вали - провинциальные наместники, слухи о богатстве которых разошлись по всему Треливу. Одним из таких был владелец будущей охотницы - Хасан ибн Абдулла аль-Хорасани, правитель крохотного городка, затерянного глубоко в пустынях империи, название провинции которого едва ли вспомнили бы даже самые сведущие визири без помощи архивов.
Знатные мужчины рода аль-Хорасани, следуя одной из древнейших традиций Арвароха, содержали немалое число наложниц. Среди них находилась и мать Марьям - безызвестная, безымянная для окружения лунная морфитка из Оста-кали, «остроухих рабов», лунных морфитов, что населяли пустыни. Несмотря на то что смуглые пустынные морфиты славились свободолюбием и чаще всего выбирали жизнь проводников и путешественников, судьба некоторых из них уводила далеко от троп, известных их народу.
О быте длинноухой рабыни, купленной на одном из крупнейших базаров Синчала и привезённой в провинцию в качестве «диковинки» и «сувенира», известно не много. О на редко покидала тень дома аль-Хорасани, исполняя простейшие поручения и не смея заговаривать с другими наложницами по вечерам - предрассудки жителей империи были сильны вне зависимости от их положения и достатка. Особенно местным запомнилось, как она неумело прятала свои длинные уши, словно пытаясь скрыть собственное происхождение. Эта же повадка долгие годы будет преследовать её дочь, словно тень.
Рождение ребёнка от наложницы было событием обыденным для империи. Более того, значительная часть наследников знатных домов Арвароха появлялась именно от женщин, находившихся на положении рабынь или наложниц при правителях и вельможах пустыни. Подобная практика была продиктована не столько страстью, сколько сухим расчётом - именно она позволяла избегать братоубийственных войн.
Не смотря на статус «дорогого аксессуара» при дворе вали, морфитская наложница сумела подарить Хасану дочь - Марьям. Вряд ли это событие можно было назвать желанным для мужчины, учитывая положение длинноухих в этих землях, однако закон оставался неумолим даже в подобных вопросах. Ребёнок считался законным, а его мать получала статус умм аль-валад - «матери ребёнка», что гарантировало защиту ей и её дочери, а также свободу в случае смерти хозяина. Впрочем, обретя защиту от клинков, женщина не могла оградить себя от не менее острых языков.
Иные рабы и слуги, несмотря на положение, куда более низкое, чем у наложницы вали, не стеснялись притеснять её при каждом удобном случае. Особенно ярко зарево розни вспыхивало, стоило новорождённой появиться на людях. Заострённые кончики ушей, щурящийся взгляд младенца или чуть более светлый оттенок кожи служили достаточным поводом вспомнить древние заветы о нечестивой природе отличных от них.
Следом за приглушённым шепотом сыпались мантры и проклятия, молитвы Солфару и Магнусу, просящие избавить дом от нечисти, подкрадшейся столь близко. Единственной защитой ребёнка оставалась её мать - она нежно прижимала дочь к груди, стараясь укрыть её от ненависти и невежества толпы. Знай те, что их ждет в будущем - убили несчастное и ни в чем неповинное дитя в колыбели.
Ранние годы Марьям прошли в сени иллюзорного спокойствия. Девочка была освобождена от того, чем занималась её мать. Ребёнок не имел обязанностей по дому, не выполнял работу прислуги и был избавлен от тяжёлого труда.
Впрочем, несмотря на свободу в жизни и быту, Марьям всё равно ощущала отчуждение среди сверстников и взрослых. Дети спешно прятались за подолами платьев своих матерей, предпочитая общению с девчушкой иные детские развлечения. Да и трудно было представить, чтобы родители рискнули подпустить своё чадо к юродивой крохе. Ребёнок рос замкнутым и нелюдимым, предпочитая уединение и наблюдение беззаботному веселью с иными детьми наложниц.
Вместе с молоком матери она получила чёткие и неоспоримые постулаты: не отсвечивай и не спорь, веди себя аккуратно и неприметно. Каждый жест своей родительницы Марьям запоминала и перенимала, скрывая уши и покидая шумные скопления ровесников, стоило подняться уже привычной суматохе вокруг неё.
Особое место в памяти Марьям занимал случай во дворе. Она по обыкновению наблюдала за детьми: кто и где стоит, кто к кому ближе, кто командует, а кто повторяет. Марьям заметила одного из мальчиков - сына другой наложницы: он был на голову ниже остальных, включая её саму, но всё равно выше полукровки по своему положению. Когда он поймал взгляд Марьям, то намеренно произнёс молитву Солфару, не отрывая глаз, словно отгоняя дурной знак. Остальные негромко засмеялись, вынуждая ребёнка опустить голову - так же, как делала её матушка. Урок был усвоен в очередной раз.
Дни были наполнены все той же, успевшей стать до боли знакомой и привычной рутиной. Марьям словно хвост следовала за матерью, куда бы та не шла, внимательно выуживая и запоминая все детали в поведении матери. Особенно сильно отложился в памяти девушки случай, связанный с одним из наиболее известных обычаев арварошцев - чаепитием. Матушка любезно сообщила о том, что мероприятие организовано в связи с прибытием давнишнего товарища Хасана, их господина, коего тот не видел со времен службы в армии. Девчушка должна быть учтивой, скромной, тихой и покорной.
Чаепитие началось на удивление спокойно и мирно, никто не бросил ни одного оскорбительного слова, все лишь поздравляли виновника торжества с возвращением в родные земли, осыпая подарками. Так продолжалось до момента, как зоркий взгляд солдата упал на уши девчушки и ее матери, вбивая в осознание в голову мужчины. Послышалось уже привычное возмущение: «Кто посмел пригласить сюда эту мерзость? Да спаси наши души Солфар и Магнус». Стало понятно, каким бы их статус ни был - гости и обитатели двора их компании не потерпят. С тем, пара удалилась с мероприятия, так и не испробовав чай и десерты.
Ночью девчушка отчетливо слышала всхлипы матери, раздиравшую ее душу и сознание. Кажется родительница чувствовала, что с каждым прошедшим днем, земля все сильнее уходит из-под ног, а та все хуже справляется с защитой своей дочурки.
Шли годы, Марьям все отчетливее раскрывалась как девушка, что всегда остается в тени. Не спорить, не говорить и не связываться - три постулата, выведенные за годы ее взросления. И быть может, та продолжила жить в поместье, являясь тенью самой себя и своей матери, не начни у девушки проступать морфитские черты по мере взросления..
Предназначение взяло свое, а тайное стало явным. Уши, ставшие длиннее любых семиморфитских; узковатый разрез глаз; легкий темный оттенок кожи.. То была не полукровка, но чистокровная лунная морфитка. Это означало одно - дочь была не от Хасана. Этого небольшого знания хватило, чтобы люди Хасана без лишнего шума и гама устранили мать незаконнорожденной девушки. Та так и не узнает, куда пропал самый дорогой для нее человек..
Тем временем, дом аль-Хорасани поднял животрепещущий каждого вопрос - каков статус морфитки? Та не была им кровной родственницей, но не была в чем-либо виновна. Каждый выход из покоев, что ей любезно оставили, сопровождался не насмешками и оскорблениями, к коим та привыкла, но чем-то гораздо более тяжелым - молчанием. Никто не осмеливался заговорить с чужой. Все перевернулось с ног на голову в одно мгновение.
Пустые коридоры и обеденные залы никак не изменились. Люди и прежде избегали Марьям в стенах дома, одаривая в лучшем случае упреком. Но с пропажей матери девушка испытала что-то совсем чуждое и незнакомое, что никогда прежде не ощущала. С каждым новым проведенным днем в стенах поместья она все сильнее задумывалась о том, чтобы собрать свои вещи и бежать прочь..
Прошел месяц-другой с момента гибели безызвестной морфитки, девушка стала реже появляться дома, пользуясь общим замешательством и незаинтересованностью в ее делах. Та стала гораздо чаще покидать дом, прибиваясь к путникам, марширующим вдоль границ империи легионам и караванам, пытаясь заглушить таким образом единственную ниточку связи с этим миром, коей была ее мать. Больше всего ей нравилось проводить время со стражей града, особенно тогда, когда те проводили обучение в стенах ратного двора. Дева не рисковала вступить с теми в беседу без надобности, но всегда внимательно наблюдала за тем, как те оттачивают навыки.
Проводя среди войск бесчисленное количество часов, дней и ночей, та уже с легкостью определяла кто из солдат оружие взял впервые, а кто провел с клинком хоть какую-то практику. Ее определенно завораживало зрелище, но вряд ли молодую морфитку интересовали солдаты, что до беспамятства дрались друг с другом в весьма безуспешных попытках усовершенствовать свои навыки. Кажется ее привлекали звон металла, стук деревянных тренировочных клинков друг о друга, пыл битвы..
Наконец, собравшись с мыслями и решившись на доселе неслыханное, Марьям улизнула из дома поздней ночью, пробравшись на территорию, охраняемую уставшим гарнизоном. Ее интересом стало оставленное стражей снаряжение. Девчушка, заприметив доспехи, что поменьше, да мечик, что полегче, на себе их примерит. Девушка вставала в боевую стойку, словно красуясь перед зрителями, коих не было. Или.. Почти не было?
За девушкой внимательно наблюдал глава местной стражи, следивший за Марьям с одной из близлежащих сторожевых башен. Неспеша хлопая в ладоши, одаряя ее овациями, да спускаясь вниз по винтовой лестнице, тот не сводил взгляд с девушки. Наконец, поравнявшись с девой, тот завел беседу. Он рассказывал обо всем и ни о чем, словно отвлекая ее внимание. Он множество раз видел ее на ратном дворе и не мог не заметить ее интерес военным делом. Пользуясь моментом, глава стражи предложил морфитке поучаствовать в сопровождении небольшого каравана, где та сможет подержать какое-никакое оружие, да повидать новые места. Заслышав согласие, тот дал ей команду собираться и подходить ко двору. Одному лишь мужчине, да Магнусу с Солфаром, был известен факт того, что стража видела в даме лишь бесплатную куртизанку, что сопроводит их в пути.. Арварошская смекалочка!
Караван выступил на рассвете, когда песок еще не успел напитаться дневным жаром, а тени от верблюжьих ног тянулись длинными и тонкими, словно письмена на выцветшем пергаменте. Небольшой обоз состоял из трех повозок, десятка вьючных животных и шести человек стражи - не считая самой Марьям, чье присутствие не было вписано ни в один учетный свиток. Ей выдали короткий изогнутый клинок - не новый, с выщербленным лезвием и потертой рукоятью, да легкий круглый щит, больше подходящий подростку, чем воину. Стражники посмеивались, переглядывались, отпускали замечания, смысл которых не требовал пояснений. Однако глава караула, тот самый, что наблюдал за ней с башни, держался подчеркнуто спокойно. Он велел ей идти сбоку от второй повозки и «смотреть в оба», будто бы она и впрямь была частью охраны.
Первые дни пути прошли без происшествий. Пустыня, равнодушная к человеческим делам, простиралась во все стороны, и лишь редкие каменные гряды нарушали однообразие барханов. Марьям шагала молча, не вмешиваясь в разговоры мужчин, но внимательно прислушиваясь к каждому слову. Ночами, когда караван становился лагерем, она отходила в сторону и, укрывшись за повозкой, повторяла движения, подсмотренные у стражи: шаг, выпад, отвод щитом, поворот корпуса. Песок смягчал ошибки, но не прощал неуклюжести.
Один из солдат, самый молодой, однажды бросил ей деревянный тренировочный меч. Без слов. Проверка ли, насмешка ли - она не стала уточнять. Удар последовал сразу, резкий, сверху вниз. Марьям едва успела подставить щит, ощутив, как по руке прошла дрожь. Второй выпад она встретила неловко, но устояла. Третий - уже отвела в сторону. Мужчина усмехнулся, кивнул и больше не подходил. С того вечера клинок в ее ладони перестал быть чужим. Нападение произошло на четвертый день, в предвечерний час, когда солнце слепило глаза, а внимание притуплялось от усталости. Из-за каменной гряды, казавшейся безжизненной, высыпали люди - быстро, слаженно, без крика. Пыль поднялась столбом. Первый стражник пал почти сразу, не успев даже вскрикнуть.
Все смешалось в одно мгновение: рев животных, звон металла, хриплые команды. Марьям застыла лишь на долю удара сердца, после чего подняла щит. Кто-то толкнул ее в плечо. Она видела, как глава караула сцепился с широкоплечим разбойником, и как другой, с перевязанным лицом, обошел повозку сбоку. Тот заметил ее. Их взгляды встретились - коротко, без слов. Мужчина рванулся вперед, уверенный в исходе. Первый его удар пришелся по щиту, и Марьям почувствовала, как треснула кожа на ремне. Второй она не стала принимать на себя - шаг в сторону, неловкий - почти не глядя, провела клинком снизу вверх. Лезвие вошло под ребра, неожиданно легко.
Разбойник замер, словно не сразу осознав произошедшее. Затем опустился на колени. Кровь темным пятном расползлась по песку, быстро впитываясь в него. Марьям не стала смотреть дольше необходимого. Вокруг уже не было строя - лишь отдельные схватки, крики, добивание раненых. Она поняла исход раньше, чем он стал очевиден. Стража пала. Повозки были разграблены. Один из мародеров, заметив ее, окликнул остальных. Этого оказалось достаточно, чтобы Марьям побежала.
Пустыня приняла ее безучастно. Крики за спиной быстро стихли, растворившись в ветре. Она не оглядывалась, пока хватало сил. Солнце опускалось, затем вновь поднималось. Ночью холод пробирал до костей, днем жар обжигал кожу. Воды при ней не было - лишь короткий клинок, который она так и не выпустила из руки. К исходу второго дня шаги стали неуверенными. Губы растрескались, в горле жгло. Барханы казались одинаковыми, небо - пустым. Несколько раз ей мерещились силуэты - то ли пальмы, то ли башни. Она шла к ним, спотыкаясь, падая и поднимаясь вновь.
Когда впереди действительно показались стены - низкие, глиняные, Марьям не поверила сразу. Город стоял на краю пустыни, словно не желая продвигаться глубже в ее владения. Последние шаги она преодолела уже на грани сознания. Ворота были открыты. Стража у входа отвлеклась на спор с купцами. Никто не обратил внимания на иссохшую фигуру, проскользнувшую вдоль стены. Марьям двигалась по наитию, избегая людных улиц, держась тени. Запах соли и гниющей рыбы подсказал направление - порт.
Корабль готовился к отплытию. Матросы грузили последние ящики, перекрикиваясь на чужом наречии. Сумерки сгущались. Марьям, воспользовавшись суматохой, пробралась по сходням и юркнула в тень между бочками в трюме. Дерево скрипело, канаты натягивались. Сил не осталось. Она прислонилась спиной к холодной стенке, впервые за долгие дни позволив себе закрыть глаза. Шум порта постепенно отдалился. Послышался глухой удар - сходни убрали. Корабль дернулся, выходя в открытые воды.
Когда Марьям проснется, Арварох останется позади. Впереди будет лишь Заокеанье - земли, о которых в поместье аль-Хорасани говорили шепотом, как о чем-то далеком и почти вымышленном.
Позже заполню лол
