1. Имя и Прозвища: Горбаш, Горбаш Кровавая Жила.
2. OOC Ник: Kad1redEls
3. Раса: Орк
4. Возраст: 34 зимы
5. Вера: Духи древних | Шаманизм Кхакгорна
6. Внешность: Горбаш — матерый орк ростом под 220 сантиметров, с массивным, эндоморфным телосложением, характерным для жителей Центральных степей. Его кожа имеет желтовато-коричневый оттенок, загрубевшая от постоянного пребывания на солнце и покрытая сетью глубоких шрамов. Самые примечательные из них — ритуальные порезы на предплечьях и груди, образующие стилизованный узор в виде капель крови — знак посвящения Кровавому духу Заенару.
7. Характер: Горбаш — молчаливый и сосредоточенный орк, что нетипично для его сородичей. Он редко участвует в бессмысленных пьяных драках, предпочитая им осмысленное убийство во имя Заенара. Его психика сформирована под влиянием шаманистского догмата: он искренне верит, что пожирая плоть разумных существ, он дарует их души Кровавому духу, освобождая от бремени земного существования. В его понимании, он не палач и не каннибал в примитивном смысле — он проводник воли Заенара, собиратель «кровавой жатвы». Своё ремесло сдиральщика шкур он возвел в священный ритуал, относясь к туше любого существа — будь то зверь или человек — с мрачным, почти благоговейным почтением. Умелое снятие шкуры для него — это не просто ремесло, а способ вернуть Лоа то, что тот дал, оставив себе лишь внешнюю оболочку для нужд племени.
8. Таланты и навыки: Терпение, Навыки скрытности, Мастер кожевник, Сила, Обоняние.
9. Слабости и уязвимости: Религиозная мания, Чувствительность к запахам, Отсутствие социальных навыков
Нарративные роли: Пророк
Центральные степи Кхакгорна встречали новое утро так же, как и тысячу утр до этого — жарким, давящим солнцем, которое поднималось из-за восточных гор, окрашивая бескрайнее море травы в цвета запекшейся крови и старой бронзы. Стоянка клана, что ютилась на границе с Северными лесами, только начинала оживать. Где-то уже ворчали проснувшиеся варги, слышался звон примитивной утвари и грубые голоса орков, справляющих утреннюю нужду.
В одной из кожанных палаток, стоящей на отшибе, женщина по имени Ургаха рожала.
Она была не из воительниц — ее руки, сбитые до мозолей, умели лучше выделывать шкуры и варить похлебку из костей, чем держать секиру. Муж ее, охотник по прозвищу Хромой Коршун, отсутствовал уже третью луну, уйдя в предгорья за диким туром, чья шкура сулила щедрый бартер с северными кланами. Поэтому рядом с Ургахой была лишь старая шаманка, чье имя забыли даже соплеменники, величая ее просто «Костежующей».
Дитя выходило тяжело. Шаманка, чьи пальцы были унизаны кольцами из позвонков, ворчала что-то на языке Шамани, временами поднося к лицу роженицы дымящиеся травы. Ургаха терпела, не крича — орки не приветствовали криков при рождении. Слабость матери передается слабостью дитя, так говорили старейшины.
Когда солнце уже клонилось к зениту, Костежующая извлекла младенца на свет. Это был самец. Крупный, с кожей цвета увядшей желтой травы, покрытой какой-то странной пленкой, напоминающей засохшую слизь. И он молчал. Не плакал, не орал, требуя груди — просто лежал, приоткрыв мутные глаза и размеренно дыша.
— Молчун, — прошамкала шаманка, перерезая пуповину заточенным камнем. — Плохой знак. Или хороший. Заенар любит тех, кто не кричит перед смертью.
Она поднесла младенца к очагу и, шепча слова на древнем наречии, провела над ним дымящейся веткой терновника, трижды очертив круг. Кожа новорожденного покрылась легкими красными пятнами, но он не издал ни звука.
— Горбаш, — произнесла Ургаха, едва подняв голову. — Пусть будет Горбаш. Хромой Коршун хотел назвать в честь отца, но… пусть будет Горбаш.
Она не знала, что в этом имени, данном от усталости и безразличия, заключена насмешка судьбы. Ибо дитя это будет гнуть спину над тушами убитых, и горб его — не физический изъян, а тяжесть той ноши, что возложит на него Кровавый дух.
Детство Горбаша не было ни легким, ни особенно тяжелым — по меркам орков, разумеется. Он рос среди таких же полуголодных детей охотников и скотоводов, что проводили дни в грязи у палаток, гоняя тощих псов и изредка получая тумаки от взрослых, чтобы не лезли под ноги. Его мать, Ургаха, к трем годам сына уже снова была на сносях, поэтому большую часть времени Горбаш предоставлял сам себе.
От сверстников он отличался.
Он был молчалив. Не нем — язык его работал исправно, и в нужные моменты он мог выдавить из себя скупые фразы, но предпочитал наблюдать. В то время как другие орчата орали, дрались, выясняя, чей отец сильнее, Горбаш сидел у ограды загона для скота и следил за тем, как режут туши.
Его влекло к смерти. Не в том детском жестоком любопытстве, которое заставляет мальчишек мучить насекомых, — нет. Его интересовал сам процесс перехода живого в мертвое. Как закатываются глаза у раненого варга, как дергаются конечности у забиваемой скотины, как меняется цвет плоти, когда из нее выпускают кровь.
Первую свою жертву он принес в пять лет.
Это была случайность. Вернее, так казалось всем. В стойбище пропал новорожденный варг — ценное животное, которое отец Горбаша (Хромой Коршун вернулся из похода с богатой добычей, но еще более хромой, чем прежде) выменял у северян за три отличные шкуры. Звереныша искали всем поселением, перерыли каждую палатку, обыскали окрестные кусты. Нашли его в небольшом овражке за стойбищем, у того места, где старейшины жгли костры для подношений Угтару.
Варг был мертв. Его маленькое тельце лежало на плоском камне, аккуратно — почти искусно — выпотрошенное. Шкурка снята единым пластом, без единого разрыва. Кости сложены отдельной горкой. Сердце отсутствовало.
Рядом с камнем, испачканный кровью по локоть, сидел Горбаш. Он смотрел на приближающихся взрослых без страха и смущения. На губах его темнела засохшая кровь.
Хромой Коршун, отец, первым подошел к сыну. Он долго смотрел на него, потом перевел взгляд на тушку варга, на аккуратность разделки.
— Кто учил? — спросил он, и в голосе его было нечто большее, чем простое любопытство.
— Смотрел, — ответил Горбаш, и это было правдой. Он смотрел, как матери потрошат кур, как отец разделывает туши принесенной дичи, как шаманка Костежующая орудует своим каменным ножом. Смотрел, запоминал, повторял.
Отец не наказал его. Вместо этого он отвел сына к шаманке.
Костежующая была стара. Настолько стара, что никто уже не помнил, сколько именно ей зим. Ее лицо напоминало высушенную кожуру, натянутую на череп, а глаза — два тусклых уголька — смотрели на мир с равнодушием самой смерти. Но когда Хромой Коршун привел к ней окровавленного молчуна, в этих глазах что-то мелькнуло.
— Заенар, — прошептала она, ощупав костяшками пальцев голову мальчика, его челюсть, шею. — В нем дышит Заенар. Не так сильно, как в пророках, но… дышит.
— Что с ним делать? — спросил отец.
— Растить, — ответила шаманка. — И не мешать.
С этого дня Горбаш стал проводить время с Костежующей. Она не учила его языку Шамани — для этого требовалась особая предрасположенность, которой у мальчика не было, — но она учила его всему, что знала о смерти. Как резать, чтобы кровь вышла полностью. Как снимать шкуру, не повредив ни единого волоска. Как отделять мясо от костей, чтобы на них не осталось ни кусочка. Как высушивать сухожилия для нитей. Как варить кости до состояния, когда они превращаются в мягкую, податливую массу, из которой можно лепить амулеты.
— Угтар забирает души, — говорила она, сидя у костра, и ее скрюченные пальцы перебирали высушенные позвонки. — Но Заенар пьет кровь. Он голоден всегда. Ему мало крови зверей. Ему нужна кровь тех, кто умеет думать, бояться, надеяться. Чем сильнее страх жертвы, чем ярче ее надежда — тем слаще кровь для Кровавого духа.
— Люди? — спросил однажды Горбаш, уже зная ответ.
— Люди, — кивнула старуха. — Гротдоры, морфиты… все, кто не орки. Они боятся по-настоящему. Их страх — как приправа. А орки… орки боятся смерти только как позора. Это не то. Заенару нужно настоящее.
И Горбаш запоминал.
В семь лет он впервые попробовал человечину. Не намеренно, не в ритуальных целях — просто так случилось. К берегам Кхакгорна прибило разбитую лодку. В ней было двое каразуканцев, которых орки называли общим словом «гротдоры». Один был мертв, второй умирал, но еще дышал. Взрослые вытащили их на берег, посмеялись над мелкими телами, переломали кости еще живому, просто ради забавы, и бросили собакам.
Горбаш пришел ночью. Отогнал псов пинками, нашел в темноте тело мертвого гротдора. Он не думал о ритуалах, о Заенаре, о подношениях. Он просто хотел знать, каков на вкус тот, кто боится иначе, чем зверь. Он отрезал кусок от бедра, прожевал сырое мясо, долго держал на языке, прислушиваясь к ощущениям.
На вкус это было почти как свинина, но с горьковатым привкусом. Горбаш не знал, был ли это вкус страха или вкус смерти. Но он знал, что хочет попробовать снова.
Двенадцатый год жизни Горбаша ознаменовался событием, которое в его племени случалось редко, но всегда было окружено ореолом мрачной торжественности. Шаманы, пришедшие из Северных земель — из самого клана «Орг’к» — объявили о проведении Большого Ритуала Заенара. Это была не просто жертва; это было целое действо, длящееся три дня, в котором участвовали все окрестные поселения.
Причина была проста: год выдался голодным. Стада поредели, охота приносила скудную добычу, а в воздухе витала какая-то болезнь, от которой сохли младенцы и слепли старики. Это были признаки гнева Заенара, говорили шаманы. Кровавый дух не получил достаточно подношений. Его следовало ублажить.
Горбаш впервые увидел столько орков в одном месте. Сотни, если не тысячи зеленокожих собрались у подножия древнего кургана, который местные называли Глоткой Заенара — естественная воронка в земле, уходящая в неизвестную глубину, откуда, по слухам, иногда доносился низкий, пульсирующий звук, похожий на биение огромного сердца.
Привезли жертв. Их было трое.
Первый — гротдор. Его захватили северные воины во время очередной стычки на границе лесов. Он был стар, седобород, и его глаза смотрели на окружающий мир с усталым презрением. Даже связанный, даже зная, что его ждет, он не проявил страха. Горбаш стоял в толпе и смотрел, как старший шаман клана «Орг’к» — огромный орк с кожей, полностью покрытой ритуальными шрамами — выводит пленника к краю воронки.
— Заенар! — голос шамана прокатился над толпой, и тысячи глоток ответили ему таким же ревом. — Прими того, кто не боится! Разожги его страх в своей утробе!
Он полоснул гротдора по животу. Кровь хлынула на камни. Карлик упал на колени, но не закричал. Только выдохнул что-то на своем языке и, кажется, плюнул в сторону шамана. Тогда его столкнули в воронку. Тело летело долго — Горбаш слышал, как оно ударялось о стены, как трещали кости, и этот звук, многократно усиленный эхом, показался ему прекраснее любой музыки.
Вторая жертва была орком. Пленник из восставшего когда-то клана, чьи земли были стерты с лица Кхакгорна еще до рождения Горбаша. Он был молод, крепок и, в отличие от гротдора, боялся. Боялся так, что это было видно даже издалека — дрожь в коленях, судорожное дыхание, бегающие глаза.
— Заенар! — снова воззвал шаман. — Прими того, кто осмелился поднять руку на твоих избранных! Пусть его трусость станет твоей пищей!
Орка не стали резать. Его бросили в воронку живьем, связанным. Крик, который он издал, падая в темноту, был долгим. Очень долгим. Горбаш слушал его, затаив дыхание, и чувствовал, как внутри него что-то разгорается — жар, идущий из самой глубины, из-под ребер, из живота.
Третьей жертвой была самка варга — дикая, пойманная в степях, с раскрашенной охрой шерстью. Ее принесли в дар Угтару, чтобы хранитель могил не тревожил покой убитых во время ритуала. Ее просто перерезали горло над алтарем, сложенным из черепов, и дали крови стечь в землю.
Потом был пир. Пили брагу из перебродившего меда, ели мясо, дрались, совокуплялись прямо на земле, в грязи и крови, которая пропитала все вокруг. Горбаш не участвовал в общем безумстве. Он сидел на краю кургана, смотрел на воронку, в которой исчезли тела, и думал.
Он понял тогда две вещи.
Первое: он хочет быть тем, кто режет, а не тем, кого режут.
Второе: его место — не в толпе пьяных воинов. Его место — там, где тишина и ожидание. Там, где страх жертвы становится самым острым, самым насыщенным.
В ту же ночь он впервые услышал голос Заенара.
Это было не словами. Это было ощущением — будто кто-то огромный, невидимый, стоящий у него за спиной, положил тяжелую ладонь ему на плечо. В ушах зашумело, перед глазами на миг все стало красным, а потом так же внезапно отпустило.
— Вижу, — прошептал он, не зная, к кому обращается. — Я тебя вижу.
Шаман из «Орг’ка» нашел его на рассвете. Орк был высок даже по меркам северян — под два с половиной метра — и весь его торс представлял собой сплошное полотно шрамов, нанесенных в такой последовательности, что они складывались в подобие лица — лица с пустыми глазницами и оскаленной пастью.
— Мальчишка, — сказал шаман, и в голосе его не было вопроса. — Ты стоял у Глотки всю ночь. Что ты слышал?
— Сердце, — ответил Горбаш. — Оно билось. Очень медленно. И… там было еще что-то. Кто-то. Он смотрел на меня.
Шаман долго молчал. Потом опустился на корточки перед Горбашом, взял его за подбородок и повернул голову так, чтобы свет падал на лицо. Он всматривался в глаза мальчика, в зрачки, в то, как они реагировали на свет, искал что-то, ведомое только ему.
— Ты будешь резать, — наконец сказал он. — Ты будешь снимать шкуры. Ты будешь есть плоть тех, кто умеет плакать. Заенар отметил тебя. Не так, как пророков, но… отметил. Твое место — не в бою, мальчишка. Твое место — там, где кровь льется медленно.
Он разжал пальцы, поднялся и ушел, не оглядываясь. А Горбаш остался сидеть на краю кургана, чувствуя на своем плече невидимую тяжелую ладонь, и ждал рассвета.
Пятнадцать лет. Возраст, когда орк уже считается взрослым, когда он должен выбрать свой путь — воина, охотника, шамана или ремесленника. Горбаш не выбирал. Путь выбрал его.
Хромой Коршун к тому времени был уже мертв — погиб в стычке с восточным кланом, пытавшимся оспорить границы охотничьих угодий. Его смерть была быстрой, но не славной: копье вошло в спину, когда старый охотник уходил от погони. Тело привезли домой на варге, и Горбаш смотрел на отца впервые как на добычу, а не как на родителя.
Он сам готовил тело к погребальному обряду. Сам снял шкуру с убитого варга, на котором привезли отца, и сделал это так искусно, что даже старая Костежующая, доживавшая свои последние луны, одобрительно кивнула.
— Твое ремесло, — сказала она. — Ты режешь лучше, чем любой воин в стойбище. Но ты не просто мясник. Ты охотник. Ты выслеживаешь, ждешь, наносишь удар. Заенар любит таких.
Горбаш действительно умел ждать. Это было его главным оружием.
Он уходил в степи на недели, возвращаясь с тушами редких зверей, чьи шкуры ценились на вес золота — белых туров из предгорий, песчаных рысей из восточных пустынь, болотных выдр с запада. Он изучил повадки каждого хищника, знал их тропы, места водопоя, время охоты. Но настоящей страстью его были не звери.
В восемнадцать лет он совершил свое первое осознанное убийство разумного существа.
Это был гротдор. Не просто случайный путник, а настоящий разведчик — Горбаш нашел его следы на восточном побережье, там, где старые корабельные бревна еще торчали из песка, напоминая о давней колонизации. Гротдор был молод, вооружен хорошим арбалетом и коротким мечом, и явно не первый день на Кхакгорне — он умело заметал следы, прятался в расщелинах, двигался только ночью.
Горбаш следил за ним три дня.
Он не приближался, не пытался атаковать. Он просто наблюдал, запоминал, учился. Как гротдор проверяет арбалет перед выходом. Как он выбирает место для ночлега. Как он ест, как пьет, как… боится. Да, боится. Даже сквозь выучку и опыт, Горбаш чувствовал этот страх — запах пота, учащенное дыхание, постоянное оглядывание. Гротдор знал, что он не один. Он чувствовал, что за ним следят.
И это было лучшее, что Горбаш когда-либо пробовал.
На третью ночь он напал. Не как воин — с криком и топотом. Как хищник. Выждал момент, когда гротдор присел у ручья, чтобы наполнить флягу, и вышел из темноты так тихо, что карлик услышал его только тогда, когда тень накрыла его целиком.
Удар был точным. Нож вошел под лопатку, пронзил легкое, вышел из груди. Гротдор даже не успел вскрикнуть — только хрипло выдохнул, схватился за лезвие, торчащее из груди, и рухнул лицом в воду.
Горбаш долго стоял над телом, слушая, как ручей обтекает мертвого карлика, как вода смешивается с кровью и уносит ее в темноту. Потом он вытащил тело на берег и принялся за работу.
Он разделывал гротдора как зверя. Снял шкуру — аккуратно, единым пластом, хотя человеческая кожа тоньше звериной и требует большего мастерства. Отделил мясо от костей. Сердце, печень, легкие сложил отдельно. Глаза вырезал и положил на плоский камень — подношение Артарру, чтобы тот не гневался, что на его землях пролита кровь человека, а не зверя.
А потом он ел.
Сердце съел сырым, прямо там, на берегу, глядя на звезды. На вкус оно было горьким и соленым одновременно. Плоть — плотной, почти жесткой, но Горбаш жевал, не торопясь, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это было не просто насыщение. Это было… единение. С жертвой. С Заенаром. С тем огромным, невидимым, что стояло у него за спиной и дышало в затылок.
— Тебе понравилось? — спросил он вслух, обращаясь к пустоте.
Ответа не было. Но ладонь на плече стала тяжелее.
С этого дня Горбаш перестал быть просто охотником. Он стал тем, кого в стойбище начали называть «кровавым мясником» — за глаза, конечно, и с опаской. Он приносил не только шкуры зверей. Иногда в его палатке появлялись вещи, которых не было у других: гротдорские ножи, странные амулеты из неизвестных металлов, куски тканей, какие не выделывают в Кхакгорне.
Он никогда не говорил, откуда это. И никто не спрашивал.
Двадцать лет. Горбаш стал одним из лучших охотников в своем поселении, но его репутация шла впереди него, опережая и пугая. Его не звали в общие вылазки, не приглашали к общему костру. Женщины отводили детей, когда он проходил мимо. Другие охотники, возвращаясь из степей, старались не пересекаться с ним на тропах.
Его это устраивало.
Он построил себе убежище на отшибе — в старой берлоге, расширенной и укрепленной, куда не заходил никто, даже мать, которая к тому времени уже почти не вставала с постели, изношенная частыми родами и тяжелой жизнью. Там, в полутьме, среди высушенных шкур и костяных подвесок, Горбаш чувствовал себя в безопасности.
Именно там он начал практиковать ритуальный каннибализм всерьез.
Это не было просто поеданием плоти. Это был сложный, многоступенчатый ритуал, который Горбаш выстроил сам, основываясь на обрывках знаний, полученных от Костежующей (она умерла, когда ему было шестнадцать), и на собственных ощущениях. Каждая жертва требовала особого подхода. Гротдоры — для силы и знаний. Люди, случайно попадавшие на берега Кхакгорна — для… удовольствия. Их страх был самым ярким, самым сладким.
Он разработал свою технику.
Сначала — долгое выслеживание. Жертва должна знать, что за ней следят. Должна чувствовать присутствие охотника, но не видеть его. Страх должен нарастать постепенно, как набухает туча перед грозой.
Потом — захват. Живым. Мертвая жертва теряет большую часть того, что нужно Заенару. Страх смерти, последняя надежда, последняя молитва — все это исчезает в момент, когда останавливается сердце. Жертва должна умирать медленно. Должна знать, что с ней сделают.
И наконец — разделка. Это было самое важное. Горбаш резал так, как учила его Костежующая, так, как подсказывали ему собственные руки. Каждый разрез имел значение. Каждый кусок плоти шел в определенное место: сердце — Заенару (то есть, в собственный желудок), печень — на алтарь, глаза — Артарру, кости — Угтару.
Он стал замечать, что после таких ритуалов его чутье обостряется. Он лучше слышал, лучше видел в темноте, дольше мог обходиться без сна. Он знал, что это — дары Заенара. И он брал их с благодарностью.
В двадцать три года Горбаш совершил ошибку. Он убил орка.
Это был молодой воин из соседнего стойбища, который забрел на его охотничьи угодья. Горбаш не планировал его убивать — он вообще не охотился на орков. Это было табу, которое не нарушал даже он. Но воин был пьян, агрессивен, и когда он увидел Горбаша, склонившегося над свежеснятой шкурой, он что-то выкрикнул про «кровавого пожирателя падали» и замахнулся секирой.
Дальше было как в тумане. Горбаш не помнил, как выхватил нож, как уклонился от удара, как всадил лезвие в шею воина. Он очнулся уже над телом, с кровью на руках, с чувством… разочарования.
Орк не боялся. Вернее, боялся, но не так, как люди. Его страх был быстрым, злым, он не успел настояться, не успел пропитать плоть тем особым вкусом, который так ценил Горбаш. Мясо оказалось жестким, кислым, почти несъедобным.
Он похоронил тело — закопал глубоко, под корнями старого дерева, чтобы Угтар принял душу, и чтобы никто не нашел. Но слухи все равно расползлись. Воин пропал, а Горбаш был последним, кто его видел. Его начали избегать еще сильнее.
А потом пришли шаманы из «Орг’ка».
Их было трое. Все — высокие, даже по северным меркам, все — в шрамах, все — с глазами, которые смотрели сквозь тело, прямо в душу. Они не спрашивали о пропавшем воине. Они спросили о другом.
— Заенар голоден, — сказал старший. — Ты это чувствуешь?
Горбаш кивнул. Он чувствовал это каждый день. Жажду. Большую, чем можно утолить одиночными жертвами. Что-то огромное требовало насыщения.
— На юге, — продолжил шаман, — нашли место. Там, где древние приносили жертвы еще до Масштабной войны. Духи говорят, что если провести там Большой Ритуал, Заенар успокоится на годы. Но нужен тот, кто будет резать. Тот, кто умеет. Тот, кто не дрогнет.
Горбаш смотрел на них, и впервые в жизни ему захотелось сказать «да» раньше, чем подумать.
— Я умею, — сказал он.
Ритуал длился семь дней.
Горбаша привезли на юг, к пустынным землям, где красный песок сменялся черным, а воздух пах серой. Там, среди скал, было древнее святилище — круг из огромных камней, поставленных так давно, что даже шаманы не помнили, кем. В центре круга — плоский алтарь с желобками для крови.
Жертв было много. Пленные с восточных земель, гротдоры, захваченные на побережье, несколько орков-предателей из кланов, все еще не принявших власть «Орг’ка». Всего — двадцать три.
Горбаш резал каждого сам.
Семь дней. Двадцать три жертвы. Он почти не спал, почти не ел — только пил кровь, которая лилась из желобков в подставленные чаши. Шаманы пели, били в бубны, курили какие-то травы, от которых мир становился красным и тягучим. К концу ритуала Горбаш уже не понимал, где он, кто он, что он. Он стал инструментом. Рукой Заенара.
На седьмой день, когда последняя жертва захлебнулась собственной кровью на алтаре, что-то произошло. Земля дрогнула. Небо над святилищем на миг стало черным, а потом — красным. Из круга камней ударил ветер, горячий, пахнущий железом и чем-то еще — чем-то огромным, древним, ненасытным.
Горбаш упал на колени. Его тело свела судорога, из носа хлынула кровь, в ушах зазвенело так, что он подумал — сейчас лопнет голова. А потом он услышал.
Не голос. Не слова. Ощущение. Понимание, пришедшее сразу, целиком, без всяких объяснений.
Ты мой. Ты будешь резать для меня всегда. Ты будешь есть тех, кого я укажу. Твоя жизнь — моя. Твоя смерть — моя. Твоя жатва — моя.
Он очнулся в темноте. Шаманы ушли. Святилище было пусто, только алтарь лоснился от засохшей крови. Горбаш лежал на камнях, глядя на звезды, и знал: теперь он не принадлежит себе. Он — проводник. Он — нож в руке Заенара.
Прошло еще десять лет.
Горбаш стал легендой. Не героем — легендой, которую рассказывали вполголоса, на ночных стоянках, когда костер догорал и тени начинали шевелиться. О нем ходили слухи: что он может найти любого, кто скроется в степи; что он снимает шкуру с живых, не давая им умереть до последнего разреза; что в его берлоге стены увешаны человеческими лицами, высушенными и превращенными в маски.
Никто не знал правды. Правда была проще и страшнее одновременно.
Горбаш просто делал то, к чему был призван. Он охотился. Резал. Ел. Приносил шкуры для племени, мясо — для обмена, а души — Заенару. Он не искал славы, не стремился к власти, не мечтал о месте в совете вождя. У него была одна цель: угодить Кровавому духу. Насытить его. Успокоить на время.
Но Заенар не успокаивался. Его голод рос. Тех жертв, что можно было найти на Кхакгорне, становилось недостаточно. Гротдоры больше не приплывали к берегам — слухи о зеленокожих каннибалах распространились, и даже самые отчаянные мореплаватели обходили материк стороной. Местные племена были усмирены, чужаков на землях орков почти не осталось.
А Заенар требовал крови.
И тогда пришли они.
Это случилось в год, когда Горбашу исполнилось тридцать четыре. В стойбище явились посланники — не орки. Другие. Серая кожа, странная речь, глаза, в которых горел чужой разум. Они говорили на ломаном орочьем и предлагали то, от чего шаманы «Орг’ка» не смогли отказаться.
Предел, — говорили они. — Там, за океаном, есть земля. Ультрамар. Там нет орков. Там есть люди. Много людей. Мягкие, слабые, они не умеют защищаться. Их страх слаще любого, что ты пробовал.
Шаманы слушали. Вожди слушали. А потом отобрали два десятка орков — лучших охотников, сильнейших воинов, тех, кто не боялся воды и мог пережить долгий путь. И Горбаша.
— Ты поедешь с ними, — сказал шаман «Орг’ка», тот самый, что когда-то нашел его у Глотки Заенара. — Ты будешь резать там. Для Заенара. Для всего Кхакгорна. Ты станешь нашим ножом на чужой земле.
Горбаш не спорил. Он чувствовал, что это — воля Духа. Та самая, которая была ему явлена в древнем святилище. Его жатва продолжится. Просто в другом месте.
Корабль, на котором их везли, был не оркской постройки — серокожие дали его взамен на что-то, о чем Горбаш не спрашивал. Он не понимал моря. Океан пугал его — бескрайний, пустой, в нем не было запаха земли, не было следов, по которым можно было читать мир. Но он терпел. Ради Заенара. Ради той охоты, что ждала впереди.
Путь был долгим. Горбаш почти все время проводил в трюме, где пахло сыростью и крысами, где можно было сидеть в темноте и слушать, как скрипит дерево, как стонет вода за бортом. Он почти не разговаривал с другими орками — воинами из разных племен, которых отобрали для этого похода. Они были чужими. Они не понимали его ремесла. Они думали, что едут воевать, захватывать земли, как делали их предки во времена Масштабной войны.
Горбаш знал, что это не так. Он ехал не воевать. Он ехал охотиться.
Когда корабль причалил к берегам Предела, Горбаш первым ступил на чужую землю. Нога утонула в мягком песке, в лицо ударил ветер — другой, не такой горячий, как дома, пахнущий не степью и кровью, а чем-то чужим. Лесом. Водой. Жизнью.
Он опустился на колено, коснулся ладонью земли, поднес пальцы к лицу, втянул запах.
— Я здесь, — прошептал он. — Я пришел. Дай мне знак, кого резать первым.
Ветер стих. На мгновение мир замер, а потом до него донесся звук. Далекий, едва различимый. Колокол. Люди. Цивилизация. Город, который они называли Фортом, и который станет первой его жертвой.
Горбаш улыбнулся. Впервые за много лет.
Он поднялся, оглянулся на орков, которые выгружали с корабля припасы и оружие, и двинулся в сторону звука. Один. В одиночку. Потому что такую охоту нельзя делить ни с кем.
Заенар был голоден. И он принесет ему еду.
