~—~
Имя: Малахит, Луциус Корнелий;
Ник: EQetamine;
Раса: Человек (дартадец);
Возраст: около ~380 лет (получил объятья в возрасте ~40 лет);
Клан: Носферату-охотник;
Мораль: 4 ('бесчувственный');
Дисциплины: Дикость, Очарование, Затемнение;
Поколение: IC;
Аспект: Аспект отступника (+2 к побегу).
Внешность: С первого взгляда на Малахита трудно сказать, что перед вами вампир с ярко-выраженным клановым проклятием – скорее, что перед вами человек, которому просто не повезло с рождения. Лицо асимметрично: левая сторона тяжелее правой, скула выступает резче, глаз сидит глубже. Нос сломан и сросся криво – от этого всё лицо перекошено. Кожа серая, землистая, с мелкими морщинами, которые делают его старше, чем он выглядел при жизни, и в некоторых местах, особенно на шее и запястьях, она шелушится, как у человека, долго пробывшего на холоде. Губы тонкие, бледные, почти незаметные, и когда он говорит или просто сжимает челюсть, кажется, что их нет вовсе.
Человек, встретивший его на улице в сумерках, скорее всего, просто отведёт взгляд – не потому, что испугается, а потому, что уродство вызывает у людей не столько страх, сколько неловкость, желание не смотреть, чтобы не обидеть, не выдать своего отвращения. В толпе он не выделяется, если, конечно, не подходить слишком близко. В плаще с капюшоном, надвинутым на лоб, он сойдёт за какого-нибудь бедняка, обожжённого на пожаре или искалеченного на стройке – таких в портовых городах хватает, и никто не станет всматриваться.
Сильные стороны (достоинства):
— Шестое чувство:
У вас есть шестое чувство, предупреждающее вас об опасности.
— Плохой внешний вид:
Ваше лицо ужасно, но оно может сойти за лицо просто уродливого человека. Если вы прикроете остальные части вашего тела, то спокойно можете разгуливать среди смертных и будете выглядеть лишь немного подозрительно. Если у вас есть горб, ваша кожа местами как у рептилии или вы обладаете ужасным запахом, от которого невозможно избавиться, то, приняв особые предосторожности, вы все еще можете находится среди людей, не нарушая Маскарад автоматически. Однако другие вампиры будут лишь сокрушаться по тому поводу, что вы не выглядите как "настоящий" Носферату. К тому же вы настолько же "симпатичны", как и другие члены вашего клана.
— Тоннельная крыса:
Вы заметно адаптировались к передвижению через подземные тоннели, что зовете домом.
Слабые стороны (недостатки):
— Вновь прибывший:
Вы только что прибыли в новый город, чтобы там поселиться и никого там не знаете. Существующие в этом городе фракции могут попытаться завербовать или уничтожить вас, а вампиры будут следить за каждым вашим шагом. Так же ваше незнание касательно текущих событий в городе, его истории и политики (не говоря уж о некоторых личных заскоках местных старожилов) могут привести к грубым ошибкам с вашей стороны.
— Бедность:
Вы очень бедны для старейшины. Либо вы никогда не заботились о том, чтобы что-то накопить за эти годы, либо вы выбрасываете любое накопленное богатство по своим собственным, неясным причинам.
— Враждебность клана
Один клан особо хочет вашей смерти. Вы оскорбили весь клан, от старейшин и до новообращенных, и в результате каждый представитель этой родословной хочет вашу голову на блюде. Эффекты этого Недостатка могут проявляться во всевозможных формах, от публичных оскорблений и выпадов и до прямых попыток убийства.
.. глава первая; явление —
В год, когда старый император Ватис передал скипетр сыну, в Глориарбусе три дня гремели салюты. Тогда же в Панктеле подняли налоги на строительный камень - подрядчики кляли казну на всех углах. В семье инженера Марка Корнелия Секунда случилось событие, которое тогда не сочли значительным: родился сын. Марк привык оперировать числами, весами и расстояниями. Он не стал бы утверждать, что рождение сына изменило его жизнь - она и так была размерена чертежами, сметами и докладами. Младенец вносил скорее шум, чем новый смысл. В Империи, где каждый гражданин обязан служить государству, рождение сына - событие обыденное, не повод для особых торжеств. Марк вернулся со стройки к вечеру, принял поздравления от рабочих, сидевших у ворот с кружками разбавленного вина, поднялся на второй этаж, где в маленькой комнате, пахнущей маслом для ламп и свежевыстиранной тканью, лежала укрытая жена, а рядом с ней – красное, сморщенное существо, которому предстояло в будущем стать сыном. Ливия предложила ему самому выбрать имя. Марк долго молчал, глядя на ребёнка, а потом произнёс: "Луциан". В честь его собственного отца, потому что, сказал он, хватит с них этих патрицианских имён, что тянутся на три строки, – пусть будет просто Луциан.
Отец часто брал его на работы. Это было не принято в семьях мастеровых, где дети до определённого возраста оставались с матерями или бабками, но Марк Корнелий, служивший Империи верой и правдой тридцать лет, считал, что мальчик должен видеть дело, которому предстоит служить, иначе какой из него выйдет толк. Луциан помнил высокие заборы из досок, за которыми земля была изрыта, будто её терзал огромный зверь; в глубине ям копошились люди, похожие на муравьёв, над ними на верёвках и блоках взлетали корзины с грунтом. Помнил, как отец держал его на руках и показывал на чертёж, разложенный на сколоченном столе, говорил о фундаменте, о глубине залегания твёрдых пород, о том, что дом можно поставить только на то, что не движется. Луциан не понимал слов, но запомнил интонацию, в которой смешивались строгость и торжество: когда отец говорил о правильном расчёте, о том, что стены не дадут трещины, даже если под ними потечёт вода, в его голосе звучала уверенность человека, который знает, что созданное им переживёт его. А для дартадца, воспитанного в почитании предков, это значило больше, чем любые посмертные почести.
В шесть или семь лет произошло то, что он впоследствии называл началом. Отец взял его на строительство нового резервуара для воды, и место это было особенным: старый колодец, вырубленный ещё в те времена, когда Панктель был не имперским портом, а морфитским поселением, чьи названия теперь старательно выскребали из городских архивов, давно иссяк, и инженеры решили использовать его под основание для новой цистерны, расширив и укрепив древнюю шахту. Луциану разрешили спуститься – впервые не на руках у отца, а самому, держась за скользкие от влаги канаты, ступенька за ступенькой, в темноту На дне было сыро, вода стояла по щиколотку, а стены, сложенные из огромных камней, подогнанных без раствора так плотно, что в Глориарбусе рассказывали как о приметах морфитского колдовства, уходили куда-то вбок, образуя проходы, которых не было на плане.
Отец был занят с подрядчиками, обсуждая цены на доставку песка из Урвани, и Луциан, оставленный без присмотра, двинулся по одному из этих проходов. Луциан не испытывал страха - только жадное, почти голодное любопытство. Он щупал руками выступы, прикладывал ухо к камню, вслушивался в глухую тишину: она не походила на тишину наверху. Он шёл долго, настолько долго, что фонари рабочих остались далеко позади и свет их сделался едва различимой точкой, а потом и она пропала. Руки находили дорогу сами, ноги не спотыкались на неровном полу, и в груди росло странное чувство – будто он наконец оказался там, где и должен был быть, будто всё, что было до этого, – только подготовка. Его нашли через несколько часов, когда отец уже поднял тревогу, пригрозив рабочим, что вычтет стоимость задержки из их жалованья, если сын не найдётся к утру. Луциан сидел в тупиковой камере, где пол был сухим, а стены покрывали знаки, которых никто из рабочих не мог прочесть, и смотрел на каменную чашу в центре пустыми глазами. Марк Корнелий, человек, не склонный к проявлению чувств и всегда ставивший порядок выше всего, впервые в жизни ударил сына, а потом обнял его с хрустом рёбер, и долго не отпускал; но Луциан не заплакал, на удивление, а только прошептал: "Там тихо, не так, как наверху". Эти слова запомнились отцу надолго, хотя он никогда больше не вспоминал их вслух.
Мать, узнав об этом, не стала его ругать. Она отвела его в старые карьеры за городом – туда, где склоны были изрезаны горизонтальными терасами, оставшимися от морфитских разработок, которые Империя давно забросила за ненадобностью, а в некоторых местах земля проваливалась, открывая провалы, уходящие в неизвестность.
Ливия Корнелия, урождённая из рода камнерезов, оставила после себя не много воспоминаний. Она умерла, когда Луциану было двенадцать, – от лихорадки, занесённой, как говорили врачеватели, из болот, где она искала образцы глины для своих опытов. Он-же просто стоял у её постели и держал её за руку. Уже после её смерти он стал ещё молчаливее. Отец не знал, что с ним делать: мальчик не шалил, не хулиганил, не доставлял хлопот, но и не было в нём той живости, какой ждут от подрастающего сына. Он много читал – свитки по геометрии, труды древних инженеров, записки строителей, которые собирал по всему городу. Даже рисовал, но не пейзажи и не портреты – чертежи. Комнаты, коридоры, переходы, лестницы, уходящие в пустоту. Иногда отец, заглядывая через плечо, спрашивал, что это. Луциан отвечал: подземелье.
В шестнадцать лет Луциан был принят в гильдию строителей. Это случилось раньше обычного – большинство учеников начинали не раньше восемнадцати, а некоторые и вовсе проводили в подмастерьях до двадцати пяти, но его способности были слишком очевидны, чтобы их игнорировать. Экзаменационная комиссия, состоявшая из трёх старых инженеров, смотрела на его чертежи, перелистывала расчёты и перешёптывалась; к счастью - его взяли. С этого дня началась жизнь, которую можно было бы назвать успешной, если бы в ней было место для чего-то, кроме работы.
Луциан работал на западных участках - там город расширялся к морю. Там, под новыми кварталами, приходилось закладывать фундаменты на глубину, достаточную, чтобы выдержать вес каменных зданий, и он спускался вниз каждый день, проверяя грунт, корректируя планы, споря с подрядчиками, которые норовили сэкономить на материале. Он находил в старых выработках следы прежних работ, ведущие в никуда. Всё это он зарисовывал, но никому не показывал. Некоторые конструкции были так древни, что камни держались без раствора - только на собственной тяжести, и кладка казалась ему нечеловеческой. Дартадец не рассказывал о своих находках. В отчётах он указывал только то, что требовалось для строительства, – глубину, плотность, нагрузку. Остальное оставалось за рамками официальных бумаг, в его записных книжках, которые он держал при себе и никому не показывал.
В двадцать три года он женился на Клавдии, дочери судовладельца из Мэр-Васса. Брак был устроен отцом, который считал, что сыну пора обзавестись семьёй и остепениться. Клавдия была красива той спокойной, уверенной красотой, которая не требует подтверждения, – тёмные волосы, серые глаза, голос, в котором слышался шум прилива. Она не любила его, когда они венчались, и он не любил её, но со временем между ними возникла привязанность: она научилась принимать его долгие отсутствия, его ночные бдения над чертежами, его странные привычки, а он научился возвращаться к ней и чувствовать в её присутствии нечто вроде покоя. Через два года родился сын. Его назвали Марком, в честь деда. Луциан держал его на руках и пытался понять, что должен чувствовать отец, глядя на своё продолжение. Луций испытывал нежность, защищённую растерянность, странную гордость – но всё это было приглушённым, будто доносилось издалека.
В тридцать лет ему поручили проект, который должен был стать венцом его карьеры: расширение подземных коммуникаций Панктеля в восточном направлении. Город готовился принять новые кварталы для переселенцев из центральных провинций, и старые системы – канализация, водопровод, дренажные каналы – требовали полной реконструкции. Работы предстояло вести на глубине, в зоне старых выработок, где несколько поколений строителей оставили свои следы, и где, как знал Луциан, скрывались вещи, не отмеченные ни на одном плане. Он взялся за проект с жадностью, которая удивила даже его самого. Он ночевал на стройплощадке, лично спускался в шахты, проверял крепления, спорил с подрядчиками о качестве кирпича. Он находил старые планы, сравнивал их с новыми, искал нестыковки, пытался понять логику тех, кто строил здесь задолго до него. В его записных книжках появлялись всё новые рисунки – коридоры, не обозначенные на схемах, камеры, не имеющие видимого назначения, знаки, которые он пытался копировать, но каждый раз, когда он отводил взгляд, нарисованное казалось чужим, неправильным. Клавдия жаловалась, что он забыл дорогу домой. Он приносил извинения, обещал исправиться, но проходила неделя, и он снова пропадал в подземельях.
.. глава вторая; явление-.. ещё раз —
Ни один из шести лет, проведённых инженером Корнелием за работой над подземными коммуникациями Панктеля, не походил на те, что были прежде, – и дело тут не только в масштабах строительства, которые разворачивались по указу самого глориарбусского магистрата, но и в том неуловимом, почти незримом сдвиге, что произошёл внутри самого Луциана. Прежде он спускался под землю с чертежами и расчётами, с чётким пониманием того, где должна пройти труба, где необходимо укрепить свод, а где можно сэкономить на материале, как того требовала Имперская Горная Коллегия, на чьё жалование он состоял, и все его решения были продиктованы холодным прагматизмом, столь ценимым в Авилиусо-Флорендской империи, где любая вещь должна была иметь своё назначение и приносить пользу. Но теперь каждый спуск всё больше напоминал не работу, а нечто иное - для чего у дартадца, воспитанного в недоверии к мистике, не находилось даже названия.. Луциан по-прежнему проверял крепления, следил за рабочими, вносил коррективы в планы, но всё это делалось как бы на автомате, без того живого интереса, который прежде составлял суть его ремесла, потому что настоящий интерес, настоящая, ничем не утолимая жажда находились там, где не было ни труб, ни коллекторов, ни утверждённых гильдией маршрутов, – в тех самых местах, о которых старые гротдоры, нанятые Коллегией для самых сложных участков, отзывались неохотным молчанием, а панктельские рабочие, чьи суеверия Луциан прежде презирал, обходили стороной, крестясь и бормоча молитвы, которые, как считалось, защищают от нечисти.
Примерно через год после начала работ одна из бригад, прокладывая дренажную галерею в северной части ультерры, наткнулась на старую кладку, не обозначенную ни на одном из планов, – стена выступила из-под слоя глины и щебня, сложенная из того самого камня, который добывали в панктельских карьерах ещё во времена морфитского владычества, но подогнанная друг к другу с той неестественной, почти оскорбительной для человеческого глаза точностью, что заставляла вспомнить о мастерах, чьи руки работали иначе, чем руки людей. Вместо того чтобы распорядиться засыпать находку, как того требовала экономия времени и средств, и как поступил бы любой благоразумный инженер, который не желал объясняться перед начальством из-за задержек и лишних расходов, Корнелий лично спустился в шахту и провёл в узком, осыпающемся проходе несколько часов, рассматривая камни, и ничто из того, чему его учили в Глориарбусе – ни лекции прославленных профессоров, ни труды древних зодчих, хранящиеся в Имперской библиотеке, – не могло объяснить, как такое возможно, чтобы стена стояла века, не дав ни единой трещины, и при этом каждый камень будто сам знал своё место, держась на чём-то, чему не находилось определения в инженерных справочниках. Рабочие ждали наверху, переругиваясь и покуривая дешёвый табак, и, наверное, решили, что инженер сошёл с ума, потому что прежде Луциан Корнелий слыл человеком расчётливым, даже излишне осторожным, из тех дартадцев, которые привыкли всё проверять трижды, прежде чем отдать приказ, и никогда не тратили время на то, что не приносит пользы государству и не укрепляет славу Империи. А дартадец сидел на корточках в тесной камере, где пахло сыростью и чем-то ещё, неуловимым, сладковатым, тем самым запахом, который он помнил с детства из старого колодца, куда забрёл пятилетним мальчиком, и водил пальцами по швам, чувствуя, как камень под его руками отзывается теплом, хотя должен был хранить холод глубины.
Приказав засыпать проход, Луциан объяснил это нестабильностью грунта и высоким риском обвала – никто не усомнился в его словах, потому что за годы работы инженер зарекомендовал себя как человек надёжный, и подрядчики только вздохнули с облегчением, что им не придётся возиться с укреплением древних, неизвестно кем сложенных стен, а рабочие, многие из которых были родом из этих мест, только переглянулись с видом людей, которым не впервой сталкиваться с тем, о чём лучше не спрашивать. Но засыпать проход Корнелий велел так, чтобы сохранить к нему доступ: оставил узкий лаз, прикрытый досками и заваленным строительным мусором, который при необходимости можно было разобрать за час-другой, и это решение, как и многие другие, принятые в те годы, не имело никакого отношения к его работе и к тем требованиям, которые предъявлял к нему контракт с Горной Коллегией, но казалось инженеру единственно возможным, словно не он распоряжался своими руками, а кто-то другой, более древний, направлял их из темноты. Когда в последующие годы рабочие в очередной раз вскрывали завал или проходили сквозь стены старых подвалов, оставшихся от морфитских построек, которые дартадцы давно уже снесли, но фундаменты которых продолжали тянуться под землёй, Корнелий внимательно следил за тем, что открывается их фонарям, и если видел кладку, отличавшуюся от обычной, или проход, уходящий в темноту под углом, не соответствующим ни одному из известных проектов, он находил способ отвести бригаду в другую сторону, а сам возвращался позже, один, и исследовал найденное в тишине, которую никто не нарушал. В его записных книжках - их набралось уже несколько десятков - появлялись всё новые рисунки: схемы подземных ходов, не имевших выхода на поверхность, камер на глубине, где пустот быть не должно, знаков, которые инженер пытался копировать. Но каждый раз, когда он отводил взгляд, нарисованное казалось чужим - словно он пытался воспроизвести нечто, не предназначенное для того, чтобы его запоминали. И никто из его коллег, ни один из чиновников Горной Коллегии, ни инквизиторы, чьё внимание он опасался привлечь, если бы его увлечение стало слишком явным, не знали, что Луциан Корнелий, выпускник Глориарбусской академии, образцовый служака, уже давно перестал быть тем инженером, которого они знали, и сделался чем-то иным – проводником, может быть, или одержимым, тем, кто ищет под землёй не полезные ископаемые для славы Империи, а то, что жило там задолго до того, как первые дартадские легионы ступили на берега Трелива.
Луциан перестал ночевать дома; сначала это были дни, потом недели, потом он возвращался только затем, чтобы взять чистые чертежи или сменить одежду. Клавдия, встречавшая его в прихожей с сыном на руках, смотрела на мужа так, будто видела перед собой чужого человека, который занял его место и теперь делает вид, что всё по-прежнему. Жена пыталась говорить с ним, спрашивала, что происходит, почему он пропадает, где проводит ночи, но Корнелий не находил слов, чтобы объяснить то, чего не понимал сам, и только отводил глаза, бормоча что-то о сложностях на стройке, о том, что грунт преподносит сюрпризы, о давлении со стороны подрядчиков. Лгал дартадец плохо, и Клавдия, женщина неглупая и давно научившаяся читать его настроение по тому, как муж преступает порог, замолкала и уходила в комнату к сыну, оставляя инженера одного в прихожей, где пахло маслом от его сапог и сыростью, намертво въевшейся в одежду. Маленькому Марку было тогда пять, потом шесть, потом семь лет, и он тянулся к отцу тем безусловным, ничего не требующим вниманием, каким дети тянутся к тем, кого любят просто потому, что эти люди есть в их жизни. Мальчик приносил Луциану свои рисунки – домики, деревья, иногда странные спирали, которые, по его словам, были подземными ходами. Инженер смотрел на эти каракули и чувствовал, как что-то сжимается в груди, но не мог найти в себе сил остаться, взять сына на руки, посидеть с ним хотя бы час, потому что внизу, под городом, его ждало то, что он искал, сам не зная с каких пор.
Отец, Марк Корнелий, уже немолодой и давно отошедший от дел, приходил на стройку несколько раз, и всякий раз пытался поговорить с сыном – в голосе старика слышалась усталость человека, который видел, как собственная жизнь сворачивает в тупик, и боялся, что сын идёт тем же путём. Луциан слушал, кивал, обещал исправиться, и в этих обещаниях было столько тоски, что отец замолкал и уходил, качая головой, потому что узнавал в сыне то, что когда-то жило в нём самом, но давно угасло, уступив место привычке и смирению. К тому времени инженер уже знал, что под Панктелем существует сеть туннелей, не похожая ни на что из известного прежде, – даже кхазады, которых Горная Коллегия нанимала для прокладки новых штолен, обходили те места стороной, отмахиваясь, когда их спрашивали, и требовали двойную плату, если работы всё же велись поблизости. Стены там были сложены из камня, который добывали, вероятно, в тех же карьерах, что и камень для самых древних построек города, но кладка казалась иной, незнакомой, почти чуждой: каждый камень держался на чём-то, чему не находилось определения, и прикосновение к этим стенам оставляло у Луциана ощущение чего-то отвратительно манящего к себе.
В ночь, когда всё кончилось, над Панктелем шёл дождь, и Луциан запомнил это потому, что вода просачивалась сквозь грунт и капала со сводов главного тоннеля, создавая тот самый размеренный ритм, который он так любил в детстве. Рабочие разошлись около полуночи, оставив фонари на развилках, и Корнелий, в тот день якобы проверявший крепления на участке, где грунт дал трещину, дождался, пока стихнут последние шаги, и свернул туда, куда не вела ни одна из проходок, обозначенных в проекте, – в глориарбусских чертежах этих ходов не было, как не было их и в старых морфитских картах, которые он раздобыл у перекупщиков в порту. Шёл дартадец долго, потому что туннели, которые он обследовал за последние годы, вели всё дальше и дальше от городских стен, уходили под холмы, под старые карьеры, под русла пересохших рек, и с каждым разом инженеру требовалось больше времени, чтобы добраться до мест, где ждало то, что он искал. Теперь Луциан не останавливался, чтобы зарисовать знаки на стенах или измерить угол наклона свода, – он просто шёл, куда ведут ноги, и это знание не имело ничего общего с расчётами и чертежами, словно кто-то другой, более древний, уже проложил этот путь задолго до основания Империи Дартад. В какой-то момент туннель расширился, и Корнелий понял, что находится в естественной пещере, которой никогда прежде не видел: свод уходил вверх, теряясь в темноте, пол был ровным, будто выглаженным, а стены покрывали знаки – те самые, что инженер видел в детстве в камере под старым колодцем, которые потом находил в заброшенных шахтах Урвани и в подвалах, не обозначенных ни на одном плане. Но здесь их было больше, гораздо больше: знаки покрывали стены сплошным ковром, перетекали на свод, спускались на пол, и от них исходило слабое свечение – не свет, но нечто, что позволяло видеть, хотя фонарь дартадца давно погас.
Из темноты за глыбой явилась фигура. Луциан понял, что ошибся: это не человек, не вампир, не тварь из канализации. Нечто, для чего у человеческого языка не находилось названия. Фигура была огромна не ростом - древностью, которую несла в себе. Кожа напоминала камень, изрезанный водой; лицо состояло из теней и провалов, а там, где должны быть глаза, светилась тьма - даже глубжк той, что царила в пещере.
Луциан хотел бежать, но ноги не слушались - не от страха, а от того, что перед таким существом бегство казалось не просто бесполезным, а смешным, как попытка камня уклониться от падения.
– Ты искал это место-., – сказала фигура, и её глас басом прошёлся по всему телу имперца, – С того дня, как впервые ступил под землю, каменщик-.. Подземный мир этих нераспаханных земель зарождающейся Империи девственен, но такие как ты .. суют нос не в своё дело. Я следил за тобой дольше, чем ты думаешь, – произнёс Дарий, и голос его был низким, тягучим, похожим на звук, который издают камни, когда трутся друг о друга в глубине шахт. – Я ищу таких, как ты, дартадец... Слабых телом, но с острым чутьём - из таких получаются лучшие охотники.
– Кто ты? – выдавил из себя Луциан; голос его был сжат и разобрать слова было проблематично .. больше его фраза смахивала на жалкий женоподобный писк.
– Моё имя – Дарий; Изначальный Вампир и прародитель тех, от кого в жилах клана Носферату стынет их горькое витэ. Я тот, из-за кого эти мерзотные существа попрятались в своих канализациях, и сидят там безвылазно.
Изначальный вампир протянул руку, и Луциан почувствовал, как непреодолимая сила тянет его к себе. Как только сухие и изтресканные губы изначального сородича коснулись шеи дартадца – он испытал что-то сродни оргазма: протяжный стон и долгий выдох - любая попытка к сопротивлению подавлена, а потом - потеря сознания.
Очнувшись, он лежал на каменном полу в луже собственного пота и слюней. Тело не слушалось - каждый мускул приходилось проталкивать сквозь чужую, неподатливую плоть. В этой тишине, застывшей в груди на том месте, где прежде билось сердце, было стойкое ощущение привязанности к чему-то. Вместе с обращением Дарий посадил своё новое дитя на первый глоток уз крови. Новообращённый лежал, глядя в потолок, и только спустя несколько долгих мгновений до него дошло, что он видит этот потолок – видит в полной темноте, где прежде не разглядел бы и собственных пальцев, вытянутых перед лицом. Каждая трещина в камне, каждый знак, вырезанный когдп-то на своде, проступали перед глазами с неестественной чёткостью, словно их очертили белилами, хотя свет в пещере не горел и фонарь, с которым он спускался, давно погас и валялся где-то в стороне. Поднеся руки к лицу, он не узнал их. Пальцы вытянулись, ногти затвердели и загнулись, под ними набилась серая липкая дрянь. Ладони покрывал землистый налёт - такой же, как на камне в старых выработках, куда отец запрещал ему соваться. А вены на тыльной стороне вздулись и потемнели, как у трупа, пролежавшего в воде. Когда он коснулся лица, пальцы нащупали не то, к чему привыкли за тридцать с лишним лет. Он коснулся лица - и не узнал его. Носа больше не было: только две узкие щели, влажные, с хлопьями по краям. Пальцы стали мокрыми. Губы стянулись, обнажив зубы, и, когда он провёл пальцем по щеке, то нащупал под кожей кость – раньше её не было так близко, раньше щека была мягкой, человеческой, а теперь кожа облегала череп, как перчатка, натянутая на слишком тесную основу. На лбу, на скулах, на подбородке пальцы натыкались на твёрдые, шершавые наросты, вросшие в плоть, и под ними чувствовалось движение, какая-то глухая возня, будто внутри ещё что-то росло, распирало изнутри, ломало кости, которые ещё не успели окостенеть окончательно. Когда он попытался приподнять голову, кожа на затылке треснула, и из трещины вытекла тёмная густая жидкость, закапала на каменный пол, оставляя на нём тёмные, медленно расползающиеся пятна. Каждый шаг отдавался в голове глухой давящей волной, и только спустя несколько секунд до него дошло, что это не сердце – сердце больше не билось, и он не чувствовал его уже давно, просто не замечал этой тишины, пока она не стала оглушающей.
А в углу, за пределами круга, где стены ещё не успели покрыться знаками, стоял сородич. Луциан не видел его, но чувствовал его мерзкий канализационный запашок своим обострённым обонянием. Старый вампир стоял неподвижно и смотрел, как новое дитя корчится в агонии на полу, впервые ощущая себя тем, кем ему предстояло стать.
– Встань, – сказал, казалось прокуренный, голос. – Теперь ты связан со мной крепче, чем любой клятвой. Ты чувствуешь это?-.. Зов. Ты ведь знал о том, что создан – для чего-то большего? .. Это неважно. В любом случае: ты мой, Луциан Корнелий; ты получил дар, о котором другие готовы вымаливать богом и отбивать свои колени об церковные полы годами-.. Ты благодарен, полагаю.
Луциан хотел спросить - кто это, что это за место, почему здесь, - но слова не складывались, рот не слушался, и из горла вырвался только сухой хрип.
– Найди Прихожую и Зал Кошмаров, будущий охотник .. до встречи.
..
Голод пришёл на шестую ночь после странствий по канализациям. Луциан не знал, откуда он взялся – но это было не то чувство, которое он знал по человеческой жизни, когда после долгой работы хочется есть. Инженер сидел, вцепившись руками в колени, и ждал, когда пройдёт, но не проходило – только усиливалось, и в какой-то момент он понял, что если сейчас не найдёт, чем утолить эту пустоту внутри, то сделает что-то, о чём потом будет КРАЙНЕ сильно жалеть. Он выбрался на поверхность в ту ночь когда город спал предрассветным сном; вся псарня спала. Луциан шёл по улицам, закутавшись в плащ, надвинув капюшон так низко, что видел только мостовую под ногами, и боялся поднять голову, потому что знал: если кто-нибудь увидит его лицо, поднимется крик, и тогда – конец. Носферату нашёл своё первое пропитание в нищем портовом квартале – пьяного рыжеволосого матроса с гнилыми прокуренными зубами, который отбился от своей команды и теперь спал в подворотне, прижавшись спиной к мокрой стене. Луциан стоял над ним, слушал его дыхание – ровное, спокойное, с лёгким присвистом и периодическими пуками, – и чувствовал, как голод поднимается откуда-то из глубины, застилая глаза красной пеленой. Он не думал о том, что делает; инстинктивно просто наклонился – и в тот момент, когда зубы коснулись шеи, когда тёплая, солёная кровь хлынула в рот, он понял, что теперь он действительно мёртв.
К счастью птенец не убил матроса – только взял столько, сколько нужно было, чтобы унять голод, и потом долго сидел рядом, глядя, как тот спит, и чувствуя, как возвращаются силы, как тело перестаёт быть чужим и неподъёмным. В ту ночь он не убил. Но уже через несколько лун, когда голод стал сильнее, а страх - слабее, он нашёл пьяного торговца в переулке и уже не остановился. Кровь текла по подбородку, и он пил, пока тело не обмякло. Впервые он убил не ради еды, а потому что было проще не отпускать жертву живой. Стоя над трупом, он ждал, что его захлестнёт ужас или отвращение. Ничего не пришло .. только спокойствие. С тех пор он больше никогда не оставлял свидетелей.
~—~
Жизнь под землёй требовала своего, и первым делом Луциан нашёл в западных коллекторах, там, где вода была чище, а стены прочнее, место, которое могло стать его убежищем – не временным пристанищем, а настоящим домом, таким, какой он строил для других при жизни: расширил естественную трещину в скале, выровнял пол, укрепил свод, проложил дренаж, чтобы вода не застаивалась, выкладывал стены камнем, который находил в старых выработках. Крысы, которые сначала держались от него на расстоянии, постепенно начали селиться рядом: приходили из дальних туннелей, приносили обрывки ткани, куски дерева, всё, что могло пригодиться, складывали в углах, и Луциан не прогонял их, и со временем они перестали шарахаться при его приближении, начинали сидеть у его ног, когда он работал, и даже забирались на плечи, когда он стоял неподвижно, прислушиваясь к темноте. В одном из дальних рукавов системы, куда отправился за камнем для укрепления свода, нашёл небольшую подземную реку – тёплую и чистую, без неприятного привкуса; провёл от неё ответвление в свой главный зал, выложил русло камнем, чтобы вода не размывала грунт, и устроил небольшой бассейн – не для купания, а для того, чтобы всегда иметь под рукой чистую воду. Спустя несколько недель начал добавлять в этот бассейн свою кровь: сначала немного, просто чтобы посмотреть, что будет; вода не изменила цвета, но запах изменился – стал гуще, тяжелее, и крысы, которые раньше пили из него с осторожностью, теперь приходили к бассейну стаями, пили подолгу и уходили, шатаясь, как пьяные. Луциан наблюдал за ними, не вмешиваясь, и вскоре заметил, что те, кто пил его кровь чаще других, начали меняться: становились крупнее и они перестали бояться даже тех мест в подземельях, где раньше не рисковали появляться.Столетия под Панктелем уложились для Луциана в несколько слоёв. Первый, самый тонкий и, как ему тогда казалось, самый долгий, составили годы учения: он прокладывал первые туннели, наблюдал, как крысы у его бассейна меняются с каждым поколением, привыкал, что время под землёй течёт иначе. Второй слой стал временем охоты - он выслеживал и убивал всех Носферату. Его имя переходило из уст в уста, обрастая подробностями, которых он не совершал, и страхами, которых не испытывал. Третий слой, самый плотный и долгий, был временем ожидания: охота превратилась в рутину, туннели держались сами, и он понял, что его присутствие стало для тех, на кого он охотился, таким же естественным и пугающим, как смена дня и ночи. Крысы, пившие из его бассейна, сменили десятки поколений, и среди них уже не осталось тех, кто помнил его первые годы под землей. Убежище, которое он начал строить в первые годы после обращения, разрослось настолько, что он сам иногда терял счёт ходам и камерам, которые вырубил в скальном основании под старым городом, и в самых глубоких его частях, куда не доходил даже шум с поверхности, он чувствовал себя так же, как, наверное, чувствует себя камень, который лежал в земле тысячелетия и пропитался её холодом, – не живым и не мёртвым, а просто присутствующим.
Луциан перестал считать недели и месяцы своей не-жизни. Под землёй время текло иначе - каждый день уходил на строительство, охоту, обучение. В этом была своя дикая, нелепая стабильность. Она позволяла не думать ни о случившемся, ни о Клавдии с Марком, ни об отце - тот, наверное, уже поднял в гильдии тревогу. Сородич-носферату усердно пытался вспомнить лицо сына, но получалось плохо: в первые годы он ещё возвращался в город, чтобы издалека посмотреть на дом, где жила Клавдия с сыном. Стоял в тени, слушал, как Марк смеётся во дворе, и чувствовал тоску по былой жизни. Потом промежутки между этими визитами становились всё длиннее. Сначала он пропускал год, потом десять, потом не мог вспомнить, когда был в последний раз. А однажды понял, что ему всё равно. Не больно и не тоскливо - просто пусто.
Кроу – гуль Носферату (бомж-доходяга), которого встретил в коллекторах через несколько недель после обращения, стал единственным связным с миром на поверхности, появляясь раз в несколько недель с новостями, которые Луциан не всегда понимал, и забирая то, что инженер мог предложить в обмен: информацию о состоянии подземелий, предупреждения о тех местах, где грунт дал трещину или вода поднялась выше обычного, чертежи, которые рисовал по памяти, восстанавливая карты старых выработок, не обозначенных ни в одном городском архиве. Кроу брал эти чертежи, сворачивал их в трубку, прятал под плащ и уходил, ни проронив ни словечка.
Однажды, работая в дальнем зале и укрепляя стену, которая грозилась обрушиться, почувствовал чужое присутствие – не так, как чувствовал крыс или бродячих собак, а иначе, тяжело и плотно, как сгусток темноты, который не рассеивался, даже когда Луциан сосредоточился, пытаясь понять, откуда оно исходит. Вампир замер, прижавшись к стене, затаил дыхание, но присутствие не исчезло, а, напротив, стало ближе, и тогда он услышал шаги – уверенные и неторопливые; из темноты вышел человек – или то, что когда-то было человеком, – невысокий; лицо - рубцы на рубцах, серая кожа кое-где отсутствовала, обнажая мышцы. Казалось, он давно должен был рассыпаться, но двигался и говорил. Пальцы - длинные, с ногтями-когтями - скользнули по стене, проверяя кладку. Он определённо чувствовал на себе взгляд Луциана.
– Так ты строишь здесь, птенец-.. крайне необычно - хочется подметить, – сказал незнакомец, и голос его звучал так, будто исходил не из горла, а откуда-то из глубины груди, из того места, где у живых бьётся сердце. – Выходит, в общем-то, довольно-таки неплохо - черепашьи лапы не мешают в твоём-то ремесле? – Гха-агха-хаха-гхаха!
Луциан молчал, сжимая инструмент, который держал в руке, а незнакомец повернулся к нему, и в свете, который давали светящиеся наросты на стенах, его лицо стало видно лучше: кожа натянута на череп, глазницы глубокие, носа почти нет – только две узкие щели, губы отсутствуют, обнажая зубы, и всё это вместе создавало впечатление, что перед ним не вампир, а то, во что вампиры превращаются, когда живут слишком долго и забывают, что когда-то были людьми.
– Я Накелеви, – сказал сородич, и Луциан узнал это имя – слышал его от Кроу, когда тот рассказывал о носферату-охотниках, о тех, кто носит кровь Дария и охотится на тех, кто забыл, кому служат. – Ты носишь кровь моего сира; как и я, – Накелеви кивнул в сторону бассейна, где вода всё ещё хранила следы крови, которую Луциан добавил несколько дней назад. – Я чувствую это-.. мой сир редко даёт кому-то объятия. Похоже, ты запал ему глубоко в душу; или в сердце. Не подведи его - или я вышкрябаю твои мозги и скормлю крысам.
– Зачем ты пришёл? – спросил Луциан, и голос его прозвучал хрипло, будто он долго не говорил.
– Присмотреть за твоими первыми ночами, – сказал он. – Ты теперь один из нас-.. Или скоро станешь, если выживкшь. У нас многие не выживают, несмотря на силу крови моего сира: кто-то не справляется с голодом, кто-то сходит с ума, кто-то попадается на глаза охотникам или другим сородичам, которые не терпят, когда кто-то с его кровью появляется рядом. Но ты пока держишься – это отлично, голубка.
Накелеви рошёлся по пещере, осматривая бассейн, стены, крыс, которые сбились в кучу у дальнего входа и таращились на него своими блестящими глазами, а потом снова повернулся к Луциану.
– Ты строишь здесь убежище, да?-., – сказал Накелеви. – Это хорошо, птенчик: ты схватываешь всё на лету, но одного лишь строительства мало. Ты же не собираешься всю не-жизнь здесь пробыть? Ты должен научиться скрываться, чтобы тебя не нашли те, кто хочет тебя убить. Научиться находить и убивать тех, кто прячется от нас. Это дело долгих ночей, сородич, понятное дело – но у нас много времени. Мы следим за твоим становлением.
– Кто – мы? – спросил новообращённый.
Накелеви посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило инженера замолчать, не дожидаясь ответа.
– Те, кто служит ему.. разве не ясно? – сказал Накелеви. – Те, кто помнит, чья кровь течёт в наших жилах-.. Кстати .. ты нашёл Прихожую?
...
Прихожую Луциан нашёл не сразу. Кроу, появлявшийся раз в несколько недель, на вопросы о том, где собираются другие Носферату, только качал головой - такие вещи не рассказывают, их находят сами; что-то вроде вступительного экзамена. Пришлось полагаться на крыс: они знали подземелья лучше любого картографа, и когда инженер посылал их на разведку, те возвращались с рассказами о северных туннелях, и о южных коллекторах, где появились новые, которых раньше не было. Луциан бродил по лабиринтам неделями, оставляя на стенах метки, и в конце концов нашёл то, что искал благодаря своему чутью, а не крысам: воздух стал суше, теплее, и в нём ощущалось чужое присутствие. Туннель сузился, пришлось опуститься на четвереньки и ползти по слою слизи, хлюпавшей под руками. Крысы задержались у входа и дальше не пошли. Стены сжимались, давили на плечи, и в какой-то момент показалось, что дальше нет прохода - только стена, но пальцы, протянутые вперёд, ушли в пустоту. Туннель, который казался тупиком, расширился, свод ушёл вверх, и Луциан оказался в камере с сухим тёплым воздухом и полом, идеально выложенным камнем.
Здесь были другие сородичи; дети Изначального Вампира. Трое или четверо – в темноте они казались тенями, двигавшимися быстрее, чем удавалось уследить, и пахли от них так же, как пах он сам. Они замерли, как статуи на старых флоревендельских соборах, и молча смотрели, как он сидит на корточках у стены. Ждали, когда птенец уйдёт. Один из них, постарше, с лицом, которое трудно было разглядеть, приблизился, когда Луциан уже собрался уходить. Долго смотрел, принюхивался, и наконец обронил несколько знакомых слов: его сир делает это редко, не подвести бы Господина Дария, верно служить мечом и охотником - и тогда вознесение не за горами.
Он перестал считать ночи где-то между первой и сотой. Когда охота превратилась в рутину, а те, кто мог бы нарушить порядок, либо погибли, либо принесли дань, Луциан почувствовал, что его присутствие более не нужно. Он спускался в самую глубокую камеру, ложился на каменный пол и позволял торпору забрать его. Так проходили годы, иногда десятилетия, прежде чем пульсация в крови, напоминавшая о воле Господина, выталкивала его на поверхность. Он просыпался, проверял туннели, находил следы новых уродцев и снова брался за охоту - пока порядок не восстанавливался вновь. И каждый раз, уходя в этот сон, он терял счёт времени, и когда просыпался, мир наверху оказывался чужим, а собственное лицо - ещё более чужим, чем прежде.
В подземельях Панктеля время укладывалось в пласты, как порода под старыми карьерами, и Луциан измерял его глубиной новых туннелей. Каждый год уходил в грунт, как осадок. Он прокладывал ходы там, где раньше не решался копать, – под руслами пересохших рек, под фундаментами домов, которые помнил ещё по своим чертежам, под теми кварталами, где когда-то жил сам, и теперь ему казалось, что он движется не вниз, а назад, во что-то такое, что было до него. Крысы, которые пили его кровь, сменили уже несколько поколений, и те, что жили сейчас, не шарахались от его рук, а лезли под одежду, грелись о холодную кожу, засыпали в складках плаща и просыпались только когда он двигался. Они были везде: в бассейне, где вода пахла железом и гнилью, в ложных ходах, которые он вырубил для защиты, в тех дальних камерах, куда он сам заходил раз в несколько лун, чтобы проверить крепление свода. Когда он спал они облепляли его, и ему казалось иногда, что он сам стал частью крысиной стаи.
Дисциплины пришли не сразу. Накелеви, появлявшийся раз в несколько лун, называл это 'пробуждением крови', но Луциан чувствовал иначе: это был не сон, от которого просыпаешься, а скорее память о том, что ты уже знал, но забыл. Первой пришла Дикость. Он обнаружил это случайно, когда гнался за бродягой, забредшим в коллекторы, – тот свернул не туда, провалился в старую штольню, забитую строительным мусором, и Луциан, нырнув за ним, вдруг понял, что слышит не только крики жертвы, но и всё, что происходит в туннелях на сотни шагов вокруг: капли воды, падающие с потолка, шорох крысиных лап, движение воздуха, – и он мог выделить каждый звук, разложить на составляющие, как когда-то раскладывал нагрузки на чертежах. Потом пришло умение становиться незаметным. Сородич-носферату не знал, как это работает – просто в какой-то момент осознал, что может выйти на залитую луной улицу, пройти мимо патруля, и никто его не заметит. Очарование далось тяжелее. Накелеви говорил, что это не для их клана, что Тореадоры и Вентру лучше, что Носферату не нуждаются в том, чтобы нравиться, – у них есть другие способы заставить слушаться. Но Луциан помнил, как при жизни уговаривал подрядчиков сбавить цену, и убеждал рабочих, что новый коллектор не обвалится, ну и как договаривался с чиновниками Горной Коллегии, когда проект не укладывался в смету. Он знал, что слова могут работать не хуже кирки, если знаешь, куда нажать. В его случае, впрочем, работало не столько слово, сколько то, что это слово произносило: голос, низкий, обволакивающий, в котором страх смешивался с чем-то ещё, что заставляло замереть и слушать.
Охота вошла в привычку. Он выходил на поверхность, когда голод становился нестерпимым, и брал тех, кого не хватались. Бродяг, матросов, заплутавших в портовых кварталах, женщин, которые возвращались домой слишком поздно, и мужчин, которые возвращались слишком пьяными.
Накелеви навещал его раз в несколько лет, и они подолгу сидели в камере, вырубленной Луцианом в скальном основании под старым городом, и Накелеви рассказывал о тех Носферату, чьё существование становилось проблемой для порядка, установленного в подземельях. Охота на сородичей не была делом одной ночи или даже одного года. Луциан мог посвятить десятилетие тому, чтобы изучить жертву, не приближаясь к ней на расстояние, которое позволило бы её насторожиться. Крысы, которые пили из его бассейна и поколениями жили в туннелях, приносили ему сведения из тех частей подземелий, куда он не успевал добраться сам, а те Носферату, которые предпочитали платить дань, чем рисковать, сообщали о появлении чужаков, о нарушении границ, о тех, кто убивал слишком часто и слишком открыто. Когда Луциан был уверен, что знает о жертве всё необходимое – где она проводит дневные часы, какие ходы использует для выхода на охоту, есть ли у неё союзники или гули, которые могут предупредить об опасности, – он выбирал момент и действовал. Жертва почти никогда не успевала понять, что происходит.
Среди служителей Дария не было определённой структуры, которые нужно было бы соблюдать в отношениях друг с другом, - только одна цель. И когда в городе появлялся Носферату, слишком старый или слишком сильный, чтобы с ним мог справиться один охотник, они собирались вместе, и Малахит участвовал в таких охотах несколько раз. После каждой такой охоты он спускался глубже, туда, где в полной темноте лежал его создатель, и сидел у входа в пещеру до тех пор, пока не переставал чувствовать в своей крови ту тяжёлую, давящую пульсацию, которая означала, что Дарий во сне одобрил сделанное.
Его собственное убежище, которое он начал строить в первые годы после обращения, за десятилетия превратилось в разветвлённую систему туннелей, камер и ложных ходов, уходившую под старый город, под портовые кварталы и под холмы, где когда-то добывали камень для морфитских построек. В самой глубокой из камер стоял бассейн, выложенный камнем, который Луциан раз в несколько лун он добавлял в воду свою кровь. Крысы, приходившие к бассейну, менялись – они становились крупнее обычных, жили дольше и переставали бояться человека, который сидел неподвижно в темноте и смотрел, как они пьют; некоторые из них доживали до десяти лет, и Луциан различал их по тому, как они двигались в туннелях и как держались рядом с ним.
Накелеви иногда приводил к нему молодых Носферату, которые только начинали понимать, что с ними произошло, и пытались примириться с тем, что их лица, которые они помнили, больше не существовали. Луциан показывал им свои чертежи, объяснял, где проходят старые коллекторы, куда уходит грунтовая вода и какие стены можно пробить без риска обрушить свод над целым кварталом; большинство из тех, кого приводили к нему, не выдерживали и сходили с ума от голода и одиночества, и Луциан находил их в дальних туннелях, когда они начинали представлять угрозу для тех, кто ещё держался.
На поверхности, среди рабочих, спускавшихся в коллекторы для ремонта, и среди бродяг, искавших укрытия от ночного холода, о нём начали рассказывать как о чём-то зелёном, что живёт в темноте и забирает тех, кто забрёл слишком далеко, а Носферату, помнившие старые легенды, называли его Малахитом, хотя он сам не знал, откуда взялось это прозвище и имело ли оно для кого-то значение. Сначала он не придавал значения этому прозвищу. Но однажды, когда Кроу спросил, как к нему обращаться, он вдруг понял, что имя Луциан звучит для него так же, как имя чужого человека. Луциан Корнелий умер в той пещере, когда Дарий выпил его досуха. Тот, кто выбрался на поверхность, был кем-то другим. – Зови меня Малахит, – сказал он. И с этого дня даже в мыслях не возвращался к старому имени. Он отринул последнее от своей человеческой жизни.
К семидесятому году его убежище стало лабиринтом. Туннели уходили под весь старый город и порт. В некоторых из них он бывал раз в десятилетие – проверял крепления, слушал, не пробилась ли вода, не начал ли осыпаться грунт. В других жили его крысы, и он приходил к ним, когда нужно было послать весть или найти след. В самой глубокой камере, туда, где не доходил даже запах моря, стоял бассейн с водой, которую он подпитывал своей кровью раз в несколько лун, и в этой воде, как в зеркале, отражалось что-то, что он не мог бы назвать иначе, чем – присутствие.
.. глава третья; пока, папа —
Накелеви появлялся раз в несколько десятилетий, иногда реже, и каждый его приход был для Малахита событием, которое он мог бы назвать важным, если бы вообще делил своё существование на важное и неважное. Они сидели в камере Луциана, и Накелеви рассказывал о том, что происходит в других городах, о других охотниках, которые охотились на охотников, и о тех, кто ждал своего часа в глубине, куда не доходили даже их туннели. Охота действительно изменилась. В первые десятилетия Луциану достаточно было появиться в какой-то части подземелий, чтобы все Носферату сбегали с той зоны. Но чем больше времени проходило, тем реже он находил тех, кого искал, потому что Носферату, оставшиеся в городе, усвоили урок, который он преподал им своей кровью и своими руками. Они перестали строить туннели в чужих владениях, перестали гулять слишком открыто. Луциан наблюдал за этим новым порядком, который установился в подземельях без его прямого участия, и не мог сказать, радует его это или нет, потому что, с одной стороны, цель, ради которой он охотился, была достигнута, а с другой – он начинал чувствовать, что его присутствие, которое должно было поддерживать порядок, само начало этот порядок разрушать, потому что те, кто бежал из канализаций, где обитал Малахит, делали это из страха, а страх, как он знал, рано или поздно превращается в ненависть, а ненависть – в желание уничтожить источник страха.
Князья на поверхности сменяли друг друга, и каждый новый правитель, вступая в должность, требовал отчёта о том, что делается под его ногами, но Малахит не выходил на эти разговоры, потому что знал, что его время в Панктеле подходит к концу, и что чем меньше его имя будут произносить при свете, тем легче будет уйти, когда придёт время. Чем дольше он будет ждать, тем меньше шансов останется уйти так, как он хотел – без лишних движений и крови, чтобы его уход не стал событием, которое будут обсуждать в туннелях десятилетиями.
Вещей, которые имели для него значение, было немного. Чертежи, которые он рисовал на тонкой промасленной бумаге, чтобы они не портились от сырости. Бассейн, который он не мог забрать с собой и который после его ухода либо уничтожат, либо используют для своих целей те, кто придёт сюда после него. Чертежи он оставил на столе в главной камере. Не прятал их и не уничтожал. Тот, кто сумеет их прочитать, поймёт, что они значат. А тот, кто не сумеет, не сможет использовать их во вред. В последнюю ночь перед тем, как покинуть Панктель, он спустился в ту пещеру, где впервые выпил кровь Прародителя. Узкий лаз, который знал только он и те, кому он когда-то показывал дорогу, привёл его к каменной чаше. Теперь она была пуста, но в воздухе ещё держалась тяжесть, напоминавшая о том, что здесь хранилось веками. Луциан не знал, чувствует ли его Спящий - или те, кто хранит его волю. Он сидел долго, прислушиваясь к пульсации в своей крови, пока она не стала такой редкой и далёкой, что он перестал отличать её от тишины. Потом он ушёл - не оглядываясь.
В тунелях, которые он строил десятилетиями, было тихо. Когда он выбрался на поверхность, над городом стояла глубокая ночь. Несколько огней мерцали в стороне порта, указывая дорогу к причалам, где вода была темнее и где капитан торгового фрегата 'Либертадо' уже ждал его, получив плату через Кроу несколько недель назад. Плавание заняло несколько месяцев. Всё это время Луциан провёл в трюме: света не было, и воздух стоял пропёрженный и густой. Он питался рыбой, которую приносил ему Кроу, и иногда, когда голод становился сильнее обычного, поднимался на палубу в те часы, когда команда спала, и брал по глотку у матросов, оставляя их спать дальше.
Когда корабль вошёл в бухту, Луциан поднялся на палубу и увидел берег, который был совсем не похож на тот, который он покинул. Вода здесь была теплее и зеленее; воздух – тяжелее и влажнее. Земля, когда он сошёл на неё, оказалась мягкой и податливой, покрытой толстым слоем гниющих листьев. Он потратил несколько мгновений, чтобы приввкнуть к тому, что под ногами нет камня, к которому он привык за десятилетия. Крупный городок Хандельспорт он тут-же обошёл стороной и направился в лес. Туда, где деревья были выше и толще, а земля под ногами становилась всё более влажной.
Последнее редактирование:
