IC INFORMATION
Рождение и детство.
История мальчика, что познает за свою жизнь и чрезмерную любовь матери, и пытки учителя, гонения сверстников и иных людей, начинается во Флоревенделе, в городишке Брегдефе, что славился славился своими фруктами и хлебами на всю страну. Также город мог похвастаться своим количеством товаров на рынках, в особенности еды, торговцев и разных диковинок как с востока, так и с других земель.
Ох эта любовь торговца и девы из града. Частые походы мужчины к красавице Лильен, что даже среди небольшой части города считалась красавицей, привели не только к тому, что они стали жить вместе в достатке, но и как оказалось, неготовность к дальнейшим действиям от мужчины. Казалось бы, живя душа в душу с девой ты готов принять на себя часть ответственности за свои действия. Но видимо он был не готов. Как только у Лильен начал округляться живот, явно намекая на скорое семейное пополнение. Торговец и отец будущего дитя просто исчез, оставив после себя лишь приличный кошель с монетами, что помог деве в будущем, а также и горькие слёзы Лильен, что всю свою боль выльет в чрезмерную заботу о сыне, которого мягко называла Люциком.
Люциус был ярким и жизнерадостным мальчиком с пухлыми щёчками, звонким девичьим голосом и длинными прядями, за которыми ухаживала его мать. Все вокруг лишь умилялись такому милому облачку, как и мать мальчика. Целью своей жизни она выбрала заботу о нём. Мальчик не познавал всех трудностей жизни: он не таскал часто тяжести, мало прибирался по дому, почти не помогал матери по дому и с готовкой. Почти всё детство он то и делал, что наслаждался тем, как мама ухаживала за ним, кормила, следила за его всё удлиняющимися волосами и красивой одеждой.
Юношество.
Месяца сменялись годами. Мальчик рос, но тело, словно не поспевало за тем. Его руки были худыми, впрочем, как и всё остальное в целом. Уже в юношеском возрасте он приобрёл вид прилежно ухоженной девы. Рыжие власы, что спадали чуть ниже плеч, малое количество мускулатуры от почти беззаботной жизни, да и сам организм словно вносил свою лепту, не меняя с возрастом его тонкий и женственный голосок, создавая формы в тех местах, где не должно быть у паренька.
Потому не было удивительным то, что часто его путали с девицей и от того над ним же и насмехались сверстники и другие. А мама его всё время поддерживала, как и его образ красивый. Время шло, друзей становилось всё меньше. Единственные, с кем Люциус мог ещё спокойно разговаривать – это сын пекаря, у которого он покупал хлеб, с которым он, можно даже сказать, дружил и продавцы нескольких лавок на рынке, где он покупал продукты.
Время шло. Монеты, что оставил им ушедший отец семейства, даже при их экономном растрачивании, стали заканчиваться. Хоть Лильен и пыталась заработать на жизнь, подрабатывая изредка уборкой чьих-то мастерских, но даже так монеты стали неумолимо заканчиваться. От чего она решила перейти к нелёгкому выбору. Работать своей красотой и телом. Всё чаще Люциус стал гулять вне дома по просьбе матери. Иногда эти прогулки были с утра, реже – ночью. Но чем дальше всё шло тем чаще и дольше мальчик стал находиться вне дома “гуляя”, не понимая что же такого важного делает мама.
Потери и приобретения.
И вот в какой-то из дней. Мама осталась прикованной к кровати. Люциус не понимал, как он мог ей помочь. Простые лекари, что приходили по просьбам лишь разводили руками, а на других не было достаточно монет. Люциус из мира, где за ним всё время ухаживали, окунулся в настоящий мир, полный потребностей и нужд. Пусть неумело, иногда глупо, часто расточительно, но Люциус понемногу стал сам хозяйничать в доме, прибираться в нём, готовить еду. Лильен каждый раз улыбалась ему, да гладила по голове, хваля его. Всё было бы замечательно, если бы ей не становилось всё хуже.
И вот однажды, Люциус, возвращаясь домой после рынка, и вновь подойдя к кровати матери, взял ту за руку. Она была холодной. Лильен ушла из жизни с той же лёгкой улыбкой, с которой навсегда запомнил её Люциус. Далее он мало что помнил. Как он ушёл из дома? Что стало с телом его матери? Как он оказался на улице без гроша? Словно сам его разум отказывается вспоминать те моменты. Но вот он-ободранный, исхудавший, мальчик без тени счастья в глазах. Словно отрешённый от всего и всех в этом мире. И вот так вот грязный, в одних обносках, мальчик лежал в каком-то переулке, почти доживая и свои дни.
Случайный прохожий, что бродил по переулкам и словно что-то искал вдруг натыкается и на нашего Люциуса. “Хм-м... Хорошо сохранившееся тело мёртвого мальчика. Будет интересно его осмотреть, да как у него всё внутри было.” – тот поднял его к себе на плечо, не испытав ни капли брезгливости, но тот тут же заметил странность. “Так...” – и вновь теперь уже усадив, он проверил его пульс и дыхание. “Живой” – констатировал тот, да хотел уже уходить, как – “А хотя, думаю... Будет весьма интересно” – донёсся голос полный предвкушения.
Сострадание, боль и учёба.
Сознание возвращалось медленно. Люциус до конца не понимал, что ещё происходит. Он умер? Навряд ли. Холод, боль, а главное голод всё ещё были с ним. С потихоньку возвращающимся зрением мальчик всё больше не понимал, где он мог быть. Он лежал на... Большом каменном столе. Но стол ли это был? На нём были не защёлкнутые крепежи, какие-то красные и чёрные разводы. Далее его стал смущать запах. Нечто, словно стухшего, металлического, землистого. Он аккуратно начал вставать и сразу стал замечать нечто странное. Не то, что он был чист, не то, что он был без одежды. Бинты. Бинты там, где их не должно было быть. Став развязывать один на руке он увидел тонкий, уже заживающий порез, а после стали слышны шаги.
“Неужто проснулся? Мне хоть и было удобно пользоваться, наконец не трупом, а тем кто дышит, но ты всё же проснулся...” – сказал ему мужчина, нет, морфит с чуть длинными ушами, тёмными волосами и безразличным взглядом на всё.
“Г-где я?..” – с хрипотцой спросил у него мальчик.
“Ты на столе для моих исследований, операций. Сейчас я как раз исследовал на тебе как быстро заживут некоторые порезы на твоём теле и нужно ли для того тратить мазь из Грезоцвета.” – сокрушённо покачал головой мужчина. Люциус же словно не верил слова того. Его резали ради эксперимента? Цели?
“Тогда. Тогда вы меня убьёте?..” – теперь уже чуть не рыдая, вопросит Люцик.
“Нет, конечно. Теперь ты живёшь со мной, помогаешь мне, прибираешься, а я дальше изучаю тела и тебя.” – в ответ как-то буднично произнёс мужчина, став осматривать свои инструменты.
“Н-но...” – залепетал мальчик.
“Тебе некуда идти, тебе нечего есть, тебе негде жить. Я подобрал тебя в одной из канав. А сейчас ты, пусть и будешь изредка страдать, но это будет лучше, чем умереть там… Причины найдутся и их слишком много, ты же не глупый надеюсь?” – начал объяснять мужчина тому. Люциусу не нашлось, что сказать. Даже так он понимал, что в чём-то мужчина и прав. Но не может же быть на столько всё плохо?
Может. За те года, что Люциус стал жить и лекаря, он испытал многое. Его много раз резали по всему телу, отгибали кожу, рвали ногти, иногда утапливали, проверяя, как долго тот мог обходиться без воздуха. Люциус терпел. Он много раз кричал, что его крики словно впитались в стены подвала, где он находился. После ему приходилось самому же оттирать и убирать последствия этих же опытов. Но как бы ему не было больно, какие бы увечья тому не наносили, лекарь, что взял того из лап смерти, лечил, даже используя иногда алхимию и нечто из травничества. С долгим, очень долгим временем боли и перерывов, мальчик стал привыкать ко всему, что с ним происходит. Иногда ему даже это нравилось.
Его спасителем стал образованный лекарь, которому в своё время не хватило практической части, нежели чтения разрозненных методик лечения. Он зарабатывал себе на жизнь лечением других на дому и работой в лекарском заведении, куда доставляли больных с различными заболеваниями и ранами. Люциуса он назначил своим уборщиком, чистильщиком, носильщиком, в общем и целом, он повесил на него всё то, чему сам не был рад заниматься. Но в свою очередь, через уговоры, долгие уговоры. Люциус стал и сам потихоньку познавать мир лекарской крови, стежков и перематывания.
Началось всё с простого. Люциусу наносили рану, а он должен был правильно её обработать и перебинтовать. Казалось бы даже такая мелочь вызывала у его неумелых ручек большие проблемы. Дальше - больше. В какой-то момент, во время новых экспериментов над телом и познания его пределов Люциус присоединился к изучению. Как, спросите вы? Как ранее лекарь и проводил их. У него был знакомый на кладбище, что за некую сумму и бутылку мутной воды сообщал тому о новозакопанных умерших. Поздно ночью они раскапывали могилы, доставали различные трупы и также аккуратно, минуя изредко неподкупные посты, проходя через совсем подкупные добирались с телом до того самого каменного стола. Там Люциусу приходилось изучать внутреннее и внешнее строение тела, путём того, что лекарь препарировал, да заставлял Люциуса вести записи своих наблюдений. Но так как Люциус не обладал ранее грамотой, то и её приходилось учиться.
Со временем над умершими телами стали проводиться “тренировки” – наложение швов на глубокие раны, якобы вправление суставов и конечностей в нужные человеку места. Такие тренировки происходили под чутким контролем и окрикам того самого лекаря. Получалось ли у Люциуса? Точно не с первого раза и не с первого месяца. Стежки были кривыми, движения при вправлении слабыми и дёрганными. А когда ему впервые дали задачу вырезать что-то из тела, то от волнения, крови и собственного незнания Люциус так и рухнул на пол без сознания.
Время шло, может, его нельзя было бы называть его опытным лекарем или хирургом, но парнишка стал даже помогать в неких исследованиях, когда приходилось ассистировать при очень тонкой работе. Но что же случалось с телами? Люциус занимался и ими. День ото дня, когда на столе могли оказаться подопытные, и из них было вытянуто всё, что лекарь посчитал нужным. Люциусу приходилось разрезать их на части. И это стало также одной из части тренировок. Якобы ампутация рук, ног до разной длины. Но всё время лекарю что-то не нравилось в действиях парня, а тот изредка, но пытался ему доказать, что он был прав.
К тому же тем самым травничеством предложил заниматься ему наставник, не раскрывая до сих пор своего имени... Люциус называл морфита "Господин" и никак более. Всё также находясь как обезьянка для экспериментов, Люциусу, открыта была дорога к более интригующему собирательству, по выходным или более свободным дням от резания кожи и других экспериментов, мужчина-морфит выбирался с Люциусом в леса и прилегающие территории во Флоре, дабы искать травы. Тратили они уже вместе гораздо меньше времени, чем бы мужчина в одиночку справлялся, да и показывал... Объяснял, что за некий стебель или плод перед ним распластался. Более чем обыкновенной находкой для них были Горький машевник, коим лечился и Люциус и сам "Господин" если те подхватывали простуду, да уже умел Люциус благодаря визуальному запоминанию использовать целебные травы и в каком именно виде их подготавливать. Так продолжалось со всеми распространёнными травами какие было можно найти во Флоре, лесах, болотах и какие наблюдались в хранение у самого морфита. Тот хоть и работал с маленьким Люциком прагматично и без всяких чувств, но он переживал именно за своё здоровье, так что если он заболеет - вся ответственность скидывалась на плечи паренька. Более чем частая трава в пользовании у подросшего немного паренька был Пастуший посох, каким он пользовался сродни удобрению уже для своего тела или чужих ранений, дезинфицируя возможное попадание "миазм" во внутренности при открытой ране и также лёгкое обезболивающее. Обо всех других целебных травах он был наслышан да и ему морфит подробно диктовал названия, свойства и как их лучше всего применять, правда сам он ими из-за их же редкости очень мало находил или вовсе не мог.
Экзамены и забытиё.
На улице стоял дождливый осенний день. Люциус как обычно прибирался в доме, ожидая лекаря, думая о том, что же они сегодня будут делать или изучать. Дверь с грохотом распахнулась и под этот звук в дом ввалились мокрые лекарь и некто с ним, поддерживаемый на плече лекарем же. Закрыв дверь, да бросив парнишке: “Инструменты вниз.” – лекарь сам стал спускаться к операционному столу в подвале. Он закрепил ещё живого человека в крепления стола и когда Люциус спустился вниз, то сказал тому – “Твой пациент. Разберись и сделай всё, что потребуется.” Мальчик ошарашенно посмотрел на наставника, а после медленно перевёл взгляд на впервые не труп, а живого пациента. Тот правда сам был в обносках и скорее всего был неким нищим из трущоб, но это не отменяло того, что это было первое самостоятельное дело мальчика.
Люциус стал осматривать пациента. Грязное тело, множественные порезы разной тяжести, жар, постоянные вздрагивания человека и бессвязное мычание. Первым делом мальчик снял верхнюю одежду пострадавшего, обтерев его тело чистыми мокрыми тряпками, став накладывать бинты, пропитанные в спирту, а где раны уже были глубже, то и заштопывать их, несмотря на шевеление пациента. Но тот всё ещё страдал, а наставник не давал никаких подсказок. Осмотр ног не дал никаких результатов. Спаивание больного алкоголем чуть того успокоило, но бредни не прекратились. Люциус стянул с него сапоги. И тут же всё понял. Большая гангрена на ступне с осложнением в виде гноя, что уже разрослась и причиняла ужасную боль. “Ногу уже не спасти. Придётся резать её? Там полно гноя...” – неуверенно протянул мальчик. На что лекарь лишь в-первые одобрительно кивнул – “Если ты хочешь отрезать, значит отрежь. Ты уже знаешь, как это делать.” Мальчик взял острую пилу, поместил в рот больного ткань, чтобы заглушить его крики и не дать ему ничего откусить, полил ногу и пилу спиртом. И начал резать... Вой, крик, агония, всё смешалось в том подвале в ту ночь. Люциус сам уже бледный наконец закончил отрубать ногу, благодаря крепления стола тому, что не дали пациенту буйствовать. Уже якобы успокоившемуся пациенту он сшил края кожи, вновь полил спиртом, перемотал бинтами и с дрожащими руками и ногами опустился по стенке, не в силах больше стоять. “Поздравляю тебя, хорошая работа. В целом ты сделал всё правильно, но он мёртв.” – начиная с хвалебного окончил он новостью, словно гром среди ясного неба. “Как... Он у-умер?..” – пролепетал Люциус, смотря на недвижимое тело. “Потерял много крови. От боли. Причин много. Он мог и раньше умереть. Он и так уже не жилец был. После выкинешь его, как и остальных. Хорошая работа, малец.” – и лишь стук шагов, отдаляющихся наверх закончил его разговор. Люциус после чуть ли не плача стал разрезать некогда живого человека. Но опыт есть опыт и даже такое некогда потрясение уже забывалось.
Ничего не может длиться вечность. Кто-то может предложить больше монет, кто-то может усомниться в том, что он делает, а иногда просто у кого-то слишком длинный язык. Кровь, пожар, церковь. Именно она, узнав, что некто ворует тела из их мест погребения, не могла оставить это на произвол. Люди, отправленные в последний путь, были наглым образом вынуты из дланей господня. Ну или что они могли ещё сказать, когда после на главной площади, в окружении буйствующей толпы сжигали заживо “дьяволопоклонника, издевающимся над трупами наших братьев и сестёр умерших”. Именно так и погиб наставник Люциуса, когда внезапно стража ворвалась в его дом и силком вытащила его, не проверив, есть ли кто иной в доме. А там был. Мальчик, трясущийся от страха смерти. Тот, кто боялся, что его найдут, так сильно, что почти перестал дышать. Мысли били набатом в голове. “Бежать! Надо бежать!”. И он убежал, прежде прихватив кошель с монетами, оставив приютивший его дом позади.
Путешествие к новым горизонтам.
Некоторое время спустя. В некой окраине города, куда даже стража не особо и ходит, в своём забытие прибывал Люциус. Он не придумал ничего лучше, чем от горечи и скопившейся обиды на мир. Купить бутылку мутного алкоголя, выпить тот и слечь на неделю от столь сильного жара и боли, что после всё до этого осталось лишь в болезненном тумане воспоминаний. Всё ещё боясь быть преследованным, наш маленький лекарь предпринял попытку побега. Но куда ему стоит идти, дабы никто и нигде его не нашёл? Узнав из слухов, сплетен и пьяных разговоров, он сложил себе картину. “Предел! Место, где нет правил и тех, кто стал бы меня искать! Место, где я никому не нужен и буду сам решать, что мне делать!”. Так, заимев место на корабле тот и отправился в столь опасные земли Заокеанья, дабы наконец с концами забыть раннюю жизнь, полную боли, материнской любви, смерти и крови.
