Имена/прозвища: Жоффруа-Огюстен Монтрейн дю Флер. Настоящее имя — Гуго. Столь звучное и благородное прозвище вампир выбрал без какой-либо особой причины. Если судить по его настоящему имени, он явно не принадлежал ни к какому знатному или влиятельному роду. Это имя он взял лишь потому, что оно ему нравится.
OOC ник: SirfiVampire
Раса персонажа: Человек/Вампир
Возраст: 293 (На момент становления 33)
Внешний вид: Мужчина на вид около сорока лет, высокого роста и худощавого телосложения. Его худоба выглядит почти болезненной: узкие плечи, слабо выраженные мышцы и едва заметно выступающие рёбра. Чтобы скрыть излишнюю худобу, он предпочитает одежду из плотных тканей и объёмную верхнюю одежду, чаще всего длинный плащ. От своей человеческой жизни унаследовал бледное, худое и болезненное лицо. Использует лёгкий макияж, чтобы немного смягчить болезненные черты лица, однако в целом почти ничего не скрывает, пользуясь тем, что в средневековом обществе бледность и худоба нередко воспринимаются как признаки аристократичности. Волосы длинные, тёмно-каштановые. Причёска выглядит аккуратной и ухоженной. В некоторых местах волосы подкрашены, чтобы скрыть седые пряди. На лице короткая аккуратная борода и лёгкая щетина, которые добавляют немного визуальной массы нижней части лица. Глаза серо-голубые, взгляд обычно спокойный и немного отрешённый. Одежда полностью тёмная. На нём длинный чёрный плащ почти до щиколоток. Под верхней одеждой тёмная рубашка со шнуровкой у воротника. Штаны также тёмные, с ремнём и металлической пряжкой. Обувь тяжёлая, тёмная, напоминающая кожаные ботинки. Также носит очки. Намеренно создаёт образ безобидного, несколько неловкого интеллектуала. Такой облик делает его в глазах окружающих безопасным и неагрессивным человеком. Люди реже ожидают от него манипуляций или соперничества, благодаря чему быстрее начинают ему доверять.
Характер: Как следствие его неудачной человеческой жизни и части вампирской нежизни, вампир обладает несколько нестандартным взглядом на мир. По своим убеждениям он одновременно гедонист и нигилист. Вампир живёт по принципу, согласно которому удовольствие и личное наслаждение стоят выше всего остального, включая общественные и духовные ценности. Однако в отличии от радикальных гедонистов вампир способен задумываться о долгосрочных последствиях собственных поступков. Именно по этой причине он старается сдерживать Зверя и соблюдать Догматы Совета. При этом человеческими ценностями он пренебрегает гораздо легче, а многие второстепенные вампирские нормы также не считает особенно важными. Вампир считает, что объективных ценностей или универсальной истины не существует. Многие принятые обществом нормы и убеждения он воспринимает как необоснованные или ложные.
Как Тореадор, он постоянно находится в поиске чего-то прекрасного, начиная с искусства и заканчивая самыми странными вещами. Он восхищается человеческой природой, в особенности свободой людей и их правом выбирать между добром и злом. Особенно ему нравится наблюдать за человеческим грехопадением. Иногда он даже выступает в роли змея-искусителя, подталкивая людей к греху. Ему нравится постоянно взаимодействовать с людьми и влиять на них. Он может навязать человеку идеи нигилизма или гедонизма, внушить право бороться за свою свободу, жить в своё удовольствие, отказаться от навязанных обществом устоев, заставляя человека «превзойти себя». У него много способов действовать, но цель всегда одна — получить удовольствие. Это может быть как интерес к самому человеку, так и желание увидеть эмоции или поведение, которые он считает прекрасными. Ещё одной причиной его действий является гордыня. Ему нравится играть в бога, который держит в руках чужие судьбы. Несмотря на то, что ему интересна человеческая природа, он, как и многие другие сородичи, хоть и не открыто, относится к людям с надменностью. Для него это не более чем интересные мартышки, подобным образом он иногда относится и к некоторым своим сородичам.
Обладает спокойным и уравновешенным характером. Не делит людей на плохих и хороших, правых и неправых. Его отношение к другим определяется тем, считает ли он существо прекрасным или отвратительным, интересным или скучным. Может испытывать неприязнь к существам, которые мешают ему или препятствуют его желаниям. Вампир не стремится к власти и не ищет высокие политические должности или статус. Его устраивает заурядная жизнь, и ищеь прекрасное в самых простых вещах, потому что на собственном опыте убедился, что красота может быть даже в том, что раньше казалось скучным или непримечательным.
Одно из его увлечений является максимально правдоподобно вливаться в человеческое общество. Он активно жестикулирует, имитирует привычки человека, иногда придаёт телу видимость тепла, пульса и других признаков жизни. В разговоре ведёт себя дружелюбно, болтает без умолку, демонстрирует яркие эмоции, даже если на самом деле ничего не чувствует. За этим стоит не только увлечение, но и его неудовлетворённость жизнью и прагматические цели. Неудовлетворённость связана с тем, что его человеческая жизнь была серой, он не успел испытать простые радости вроде настоящей вкусной еды, поэтому имитация эмоций это отчаянная попытка ощутить то, что он не пережил при жизни. Прагматизм проявляется в том, что такое поведение облегчает ему интеграцию в общество и завоевание доверия людей, что позволяет использовать новые знакомства в своих целях. Свою маленькую игру он не прекращает даже перед сородичами.
С недавних пор он увлёкся идеей анархизма. Причины увлечения просты: во-первых, он глубоко обижен на старейшин, которые мешали ему заниматься тем, что он хотел на родной земле, и из-за этой обиды хочет создать место, где никто сверху не будет ему указывать что делать. Во-вторых, это для него развлечение — он видит особую, почти поэтическую красоту в идее вампирской революции. В его воображении выглядит романтично стать одним из тех, кто поднимает движение против ненавистной диктатуры старейшин, а в случае успеха обрести славу, способную пережить века. Возможность подталкивать слабокровных сородичей и использовать их в своих целях также тешит его гордыню. По своей сути ничем не лучше старейшин, которых презирает.
Таланты, сильные стороны: Все сильные стороны вампиризма. Большой (не)жизненный опыт. Познания в искустве и в художественной сфере. Высокие социальные навыки. Способность профессионально имитировать человеческие эмоции и повадки. Знание амани, флорского и хобсбургского языков.
Слабости, проблемы, уязвимости: Все слабые стороны вампиризма. Плохо сросшаяся правая рука ещё при жизни. При нагрузке возникает боль, к которой вампир за долгую нежизнь привык. На кости есть выступ, который обычно скрыт под перчаткой. Иногда безымянный палец уходит в сторону при сгибании. Из-за тяжёлой жизни и экспериментов своего сира он начал страдать галлюцинациями, которые отчасти способствовали его творческому таланту. Спустя почти три века психоз значительно ослаб, однако время от времени он всё ещё испытывает лёгкие галлюцинации.
Привычки: Несмотря на то, что в совершенстве овладел амани, продолжает говорить с флорским акцентом, потому что ему нравится его звучание. Может заострять внимание на заурядных вещах, пытаясь найти в них что-то прекрасное. Подмечает и копирует человеческие привычки, делая их своими, например переминаться с ноги на ногу, складывать руки в замок, поправлять очки и так далее.
Мечты, желания, цели: Вернуться к активной живописи, расширить свои горизонты и найти поклонников, которые смогут оценить его нестандартный стиль. Исследование новых вещей, людей и мест в поисках прекрасного, развлечений и новых увлечений. Создание для себя наиболее комфортных условий существования, чтобы никто не мешал ему заниматься своими увлечениями. Медленное внедрение анархизма на территории Заокеанья и поиск союзников для этого.
Клан: Тореадор
Человечность: 5
Дисциплины: Власть над сутью, Очарование.
Поколение: ?
Аспект: ?
Жизнь в монастыре
Гуго родился за каменными стенами монастыря, где детский плач заглушал звон колоколов. Его матерью была монахиня, нарушившая обет, которая, по слухам, вступила в запретную связь с каким-то священнослужителем или посетителем обители. По разным причинам монахиня не предстала перед судом, ограничившись лишь тем, что «по собственной воле» ушла в дальний скит. Самого ребёнка решили оставить, но для спокойствия монастыря настоятель решил скрыть его истинное происхождение и записал Гуго в книгу сирот как подкидыша, оставленного у дверей обители.
Гуго был очень болезненным ребёнком с тонкими запястьями и постоянной одышкой. Он часто хворал и проводил большую часть детства в лазарете. В те редкие периоды, когда ему удавалось посещать занятия, он не показывал заметных успехов. Гуго забывал буквы, путал псалмы, отвечал невпопад. С ранних лет за ним закрепилась репутация обузы, неспособной ни к простому физическому труду, ни к учёбе. Монахи считали его недалёким и ленивым. За ошибки его ставили на колени на холодный каменный пол, пороли, лишали ужина и запирали в чулане «для размышлений».
Из-за тяжёлой и недоброжелательной атмосферы вокруг Гуго рос замкнутым ребёнком. Его единственным утешением стало рисование. Угольки из очага, обрывки пергамента, стены монастыря — он использовал всё, что попадалось под руку. Монахи часто заставали его за этим занятием и приказывали стирать рисунки. За «праздность» Гуго били по рукам.
Однажды он изобразил недопустимую сцену — искажённые фигуры, сплетённые в мучительном объятии, с другими тревожными деталями. По своей неопытности и детскому восприятию мира мальчик не видел в этом ничего предосудительного. Связь со священнослужителем казалась ему обыденной, чем-то естественным. Как любой ребёнок, он изобразил то, что часто видел или чувствовал. Лишь содержание его рисунка разительно отличалось от привычных детских картинок с домами, семьёй или животными.
Рисунок нашли, и по монастырю прокатился ропот. За кощунство Гуго вновь заперли в чулане, где на стенах всё ещё виднелись следы его прежних работ. Его надолго лишили права держать перо и уголь, а чтобы закрепить запрет, сломали руку доской. Кость срослась плохо, и в будущем письмо и рисование приносили ему постоянную боль.
Но запреты лишь усилили его упрямство. Гуго начал учиться рисовать левой рукой, делал это тайно. Он рисовал иглой на восковых табличках и на внутренней стороне переплётов, водой по камню, запоминая линии, пока они не высыхали. Он выцарапывал изображения ногтями и гвоздём на дощечках и, изредка, в минуты сильного стресса, на собственной коже.
Годы шли. Его тело окрепло, рука стала увереннее. Однажды старший переписчик заметил, как Гуго, забывшись, поправил орнамент на полях рукописи. Исправление оказалось безупречным, и за проявленный талант его допустили к работе в скриптории.
Парню вновь пришлось переучиваться пользоваться правой рукой и терпеть боль, исходившую из плохо сросшейся кости, так как леворукость в монастыре не поощрялась. Сначала Гуго поручали простые узоры, затем миниатюры. Его изображения были полны драматизма, святые смотрели с тревогой, ангелы казались усталыми. Некоторые братья шептались, что в его линиях слишком много боли, но игумен ценил мастерство. То, что прежде считалось одержимостью, стало восприниматься как дар Господний.
Уже в зрелом возрасте Гуго допустили к работе в иконописной мастерской при монастыре. Это решение принимали долго и всячески откладывали. Он по-прежнему оставался в обители своего рода козлом отпущения, пусть и уже не таким проблемным, как в детстве. Старший иконописец не верил в его дар, считая Гуго старательным, но слишком медлительным. Поэтому ему долго поручали лишь самое простое. Он учился готовить доски, сушить их, склеивать, наносить левкас тонкими слоями. Позднее ему позволили растирать пигменты. Камень превращался в пыль, а пыль в цвет. В этом было что-то тихо утешающее.
Писать лица ему долго не позволяли. Сначала он выполнял фоны, прописывал складки одежд и другие второстепенные детали. Гуго старательно копировал образцы, изо всех сил стараясь не отступать от канона, однако святые у него всё равно выходили слишком задумчивыми, порой даже печальными. Мастер ворчал, что в иконе не должно быть «лишнего чувства». Навыки его крепли, но великим иконописцем Гуго так и не стал. Ему недоставало строгой точности канона и ясности образа, он слишком глубоко переживал то, что писал. В его святых проступала человеческая усталость, а в мучениках вместо торжества духа ощущалась живая боль.
С каждой новой работой иконы становились всё лучше. Порой Гуго даже поручали писать небольшие, не слишком значительные образы самостоятельно. Но радости это ему не приносило. Теперь живопись вызывала у него почти отвращение. Он мог вынести побои и унижения, но необходимость ненавидеть то, что когда-то было его единственным утешением, казалась самым тяжёлым наказанием.
Чтобы отвлечься от ненавистной рутины, он тайно воровал пергамент и другие принадлежности для рисования. В моменты, когда он оставался совсем один, Гуго мог рисовать то, что хотел. Так он самостоятельно, пусть и несознательно, начал знакомиться с живописью. Иногда рисунки были обычными, иногда полными жестокости, чтобы выплеснуть гнев, а порой отражали его неудовлетворённые сексуальные фантазии.
Поначалу пропажу принадлежностей не замечали или находили оправдания. Со временем увлечение Гуго стало настолько заметным, что скрыть следы было невозможно. Первые подозрения, естественно, пали на него, так он был однин из наименее почитаемых иконописцев. Но при обыске обнаружили нечто гораздо более серьёзное. Наряду с пропавшими принадлежностями нашли доказательства их использования крайне неподобающим образом.
Любые объяснения звучали как дерзость, а терпение монахов иссякло. Ему уже многое прощали — медлительность, постоянные недочёты, упрямство. Он мечтал стать почитаемым иконописцем, но порой чувствовал, что не способен до конца подчинить себя строгим требованиям. Гуго признали одержимым и кощунником. В тот же день ему велели собрать вещи и покинуть монастырь.
Бродяга
Новый мир оказался для Гуго совершенно чужим. Ему было уже за двадцать, но впервые он оказался по-настоящему свободным в открытом мире. Познав холод и голод, он понял, как хорошо ему жилось в монастыре. Не важно, насколько сильно он ненавидел свою работу, не важно, как часто его презирали и наказывали, пока есть еда, крыша над головой и тепло, такую жизнь можно вытерпеть. Гуго искренне сожалел о содеянном и клялся исправиться. Он стирал пальцы о ворота монастыря, размазывал по ним слёзы и сопли, умоляя о прощении, но было уже слишком поздно.
Отсутствие опыта общения с людьми и слабое здоровье не оставляли Гуго почти никаких шансов на достойный заработок. Он не умел просить, торговаться, настаивать на своём. Чтобы выжить, Гуго писал портреты на ярмарках, расписывал вывески трактиров и стены домов, создавал небольшие иконы для крестьян. Работал старательно и молча, вкладывая в каждую вещь всю свою скромную, но искреннюю душу.
Однако неумение держаться в обществе и полное пренебрежение к собственному виду создавали о нём неверное впечатление. Люди видели в нём скорее подозрительного бродягу, чем романтичного художника. Поэтому за свою работу он брал унизительно мало, чаще всего получая заказы лишь от тех, кто уже знал его и не боялся подпускать ближе.
Заработка едва хватало на еду, и то не всегда. Нередко Гуго обманывали, отказываясь платить даже те жалкие гроши, о которых договаривались. Он был слишком робким, чтобы спорить или требовать своё. Местная шпана часто избивала и грабила его. Хрупкое телосложение не позволяло дать хоть какой-то отпор. Со временем холод подорвал и без того слабый иммунитет юноши, многое пережившего в детстве. Если на тёплую одежду денег не хватало, то о лекарствах и говорить не приходилось.
Зиму Гуго переживал в старой заброшеной церкви вместе с другими бездомными. В это время заказов было ещё меньше, а люди не спешили помогать нуждающимся. Гуго не мог понять, почему те, кто регулярно ходит в церковь, не могут пожертвовать пару флоринов. В такие моменты он мог лишь молиться Флоренду, прося прощения за свои грехи и спасения.
Однажды во время молитвы к нему подошёл один из бездомных. Ему было известно, что Гуго неудавшийся художник, и он предложил работу. Глаза Гуго загорелись, в такое трудное время найти заказчика было почти невозможно, и он был готов согласиться даже на оплату в полбуханки хлеба. Но услуга оказалась крайне непростой — нарисовать обнажённую барышню.
Мгновение назад он только просил Флоренда о прощении и клялся исправиться. «Нет, ни за что! Изыди, извращенец!» — кричало бы сердце Гуго, если бы не голод. Он взял кисть, макнул её в остатки краски и принялся за работу. Рисунок получился нелепым и кривым из-за жара, но заказчика все устроило.
Пока Гуго наслаждался своей заслуженной буханкой хлеба, к стенам церкви начали подтягиваться другие бездомные. Всю жизнь Гуго писал иконы, портреты и иллюстрации, но признание пришло лишь тогда, когда он за пару минут изобразил кривую обнажённую женщину с гипертрофированными формами.
Со временем вся церковь была разрисована подобными изображениями, а пожертвования новых заказчиков помогли Гуго пережить зиму и не умереть с голоду.
С тех пор Гуго понял одну простую вещь. Искусство, которым он так дорожил, никому не было нужно, кроме него самого и лицемеров наверху. Чтобы выжить, он начал рисовать то, за что люди действительно готовы платить, особенно непристойные изображения.
Главными его покупателями оказались вовсе не товарищи по несчастью, а та самая шпана, что грабила и избивала таких, как он. Благодаря своему таланту Гуго не только стал жить немного сытнее, но и заслужил странное подобие уважения у пубертатных подростков, которые теперь били его гораздо реже.
Иногда приходили мужья, недовольные своими жёнами. Порой попадались совсем странные заказы, в которых фигурировали зверолюди, Гуго этого не понимал, но за дополнительную плату он был готов нарисовать что угодно. Иногда, впрочем, появлялись и другие гости — слишком строгие отцы, недовольные тем, что Гуго продаёт их детям вещи, которые тем видеть не следовало. И приходили они вовсе не за заказом. О нет! Только не правая рука! Она ведь и в прошлый раз плохо срослась! Так Гуго снова стал левшой.
Со временем Гуго начал понемногу привыкать к жизни среди людей. Он всё яснее понимал, что его умение читать и рисовать могло бы принести настоящую пользу. Но репутация не позволяла найти достойную работу. Для большинства он по-прежнему оставался бродягой и человеком с сомнительной славой.
Поэтому Гуго стал подрабатывать репетитором у детей из нищих семей. Платили за такие уроки жалкие гроши, но у родителей тоже не было особого выбора. В их глазах лучше было отправить ребёнка учиться к странному бродяге и извращенцу, чем оставить вовсе без грамоты.
Религиозные знания, полученные в монастыре, тоже неожиданно оказались полезными. Когда Гуго просил милостыню, он зачитывал молитвы и цитировал священные тексты. Это пробуждало в людях совесть. Он начинал выглядеть не как обычный пьяница или попрошайка, а как человек, которому просто не повезло в жизни. Иногда его даже принимали за юродивого.
Так Гуго стал зарабатывать немного больше. Он перестал постоянно голодать, наконец смог позволить себе дешёвые лекарства и некоторые другие вещи, которые для большинства людей были обыденностью, а для него настоящей роскошью. Иногда у него даже оставалось свободное время. Тогда Гуго снова брался за кисти и краски, но уже не ради заработка. Он серьёзно занялся живописью. После икон и грубых заказных рисунков писать природу было для него чем-то совершенно новым. В такие моменты Гуго словно отдыхал от тех непристойностей, которые ему приходилось рисовать ради денег.
Но спокойствие длилось недолго. До властей дошли слухи о бродяге, который выдаёт себя за священнослужителя и при этом рисует непристойности, да ещё и на стенах заброшенной церкви. Гуго пришлось скрываться, а деньги снова закончились. Он по-прежнему не мог защитить себя и снова стал лёгкой добычей для грабителей. Особенно тяжело было терпеть нападки других бездомных, которые завидовали его недавнему успеху.
В конце концов Гуго был вынужден скрываться на окраине города, прячась в сломанной бочке. Условия жизни стали настолько ужасными, что он заболел сильнее, чем когда-либо прежде. Он уже не помнил, когда в последний раз ел. Из-за постоянного стресса в его волосах начали появляться первые седые пряди.
Все эти обстоятельства вместе привели к тяжёлой эмоциональной нестабильности. Гуго всё чаще терял способность здраво мыслить и постепенно приближался к безумию. В один из самых отчаянных моментов он понял, что хочет делать только одно. То, что всегда любил больше всего на свете — рисовать. Но у него не было ни денег, ни возможности достать краски и холсты. Тогда художник решил использовать то, что оказалось под рукой.
Гуго выбрался из своей бочки и подошёл к большой каменной стене. Она стала его холстом. Краской же служило всё, что он мог найти рядом: грязь, собственные экскременты, блевота, смешанная с кровью и другие отвратительные вещества.
Но именно в этот момент безумия Гуго почувствовал, что оказался ближе всего к просветлению и настоящему искусству. Ему казалось, что он начал видеть то, чего раньше не замечал, будто у него открылся третий глаз. Со стороны это выглядело как бессмысленная мазня, однако в своём воображении Гуго видел в этих линиях и пятнах некие образы. Ему казалось, что за этим хаосом скрывается форма и смысл, которые просто пока не могут разглядеть другие.
Даже в таком отдалённом уголке города он начал привлекать к себе слишком много внимания. Люди останавливались, смотрели, шептались между собой. Разумеется, никто не мог понять его «искусства». Даже если не учитывать, чем именно он рисовал, сами вещества плохо подходили для такого дела. Одни пятна было трудно рассмотреть, другие стекали вниз по камню, не успевая закрепиться на стене. Но Гуго было всё равно. В его собственных глазах он наконец достиг просветления. Он рисовал в таком экстазе, что не замечал, как стирает пальцы о шершавый камень, пока кожа не начинала кровоточить.
За все свои «подвиги» Гуго давно успел стать городской легендой, по большей части как комичный персонаж и безумец. А совсем свежие слухи о том, что он рисует на стенах нечистотами, только добавили ему совершенно ненужной славы. Некоторые люди даже тратили время на то, чтобы разыскать ту дыру на окраине, где прятался художник. Они приходили лишь затем, чтобы посмотреть на его «творение» и посмеяться. Для них это было забавным зрелищем, очередной городской нелепицей. Сам же Гуго, казалось, ничего вокруг не замечал. В исступлённом восторге он видел только свою картину и продолжал работать.
К тому времени, когда Гуго начал сквозь шум в голове различать звон снаряжения стражи, он уже лежал на земле совершенно измождённый и продолжал водить окровавленным пальцем по земле. Мысли путались и почти не складывались во что-то осмысленное, поэтому он просто крутил пальцем на одном месте, разглядывая в этих линиях нечто прекрасное. Вдруг лязг металла, тяжёлый топот и шуршание брони стихли, а к нему наклонилась женщина необычайной красоты. Лишь тогда Гуго на мгновение отвёл взгляд от своего «произведения искусства» и посмотрел на очаровательную незнакомку, что протянула руку к его лицу. Впервые за жизнь к нему так прикоснулась женщина...
Новая жизньГуго очнулся в незнакомой кровати в тёплом и аккуратном доме, который показался ему самым приличным местом из всех, где ему когда-либо доводилось ночевать. Мягкая постель, чистое бельё и спокойная тишина вокруг казались почти нереальными после той жизни, к которой он привык. Его раны были обработаны, руки аккуратно перевязаны бинтами, а тело ощущалось намного легче, чем прежде. Болезнь ещё не отступила полностью, но самочувствие заметно улучшилось. По всему было видно, что за ним ухаживал хороший врач.
Спасительницей Гуго оказалась соблазнительная вампирша из клана Тереодор, судя по всему принадлежавшая к высшим кругам и уже прославившаяся своим искусством. В этот город она попала совершенно случайно, но слухи о безумном художнике, который рисует мерзостью и создаёт извращения, успели дойти и до неё. Её заинтриговало необычайное рвение Гуго к искусству, его безумная преданность и страсть к творчеству. Она утверждала, что видит что-то скрытое и ценное даже в этих хаотичных и отвратительных мазнях. Когда Гуго оказался на пороге смерти, именно она пришла к нему, спасла его и позволила вкусить своей крови, подарив шанс на новую жизнь.
Она помогла Гуго снова встать на ноги и постепенно стала для него чем-то вроде матери, которой у него никогда не было, по крайней мере так считал сам Гуго. Его научили жить, взаимодействовать с обществом и, главное — моде. Основной акцент при этом делался на обучении и оценке его навыков в живописи. Спасительница открыла для Гуго новые двери и возможности в искусстве, о которых он раньше даже не подозревал. При этом сам Гуго никогда не отличался выдающейся техникой. Он часто нарушал пропорции и правила, работал медленно и неровно. Тем не менее наставница сочла его образ мышления необычным и интересным, а его идеи достойными внимания. Историю его жизни вампирша и вовсе назвала «прекрасной» и подходящей для будущего талантливого творца.
Вампирша ставила особый акцент на безумии как следующую ступень эволюции в искустве, мол безумство открывает новый вид на вещи, заставляет видеть то, что не видят другие и мыслить нестандартно. Тем не менее девушка была за умереное безумие, не то что представляют из себя клан Малкевиан. Ведь полное безумие хоть и дает больший потенциал, но потеря полного здравого смысла чаще разрушает способность творить, а не усиливает её. Когда человек полностью теряет связь с реальностью, ему становится трудно структурировать идеи и работать. Поэтому вампирша имела за цель создать талантливого творца с нестандартным мышлением и видом на жизнь.
Из-за своей прошлой жизни Гуго уже обладал довольно необычным взглядом на мир. Однако Тереодор считала, что этого недостаточно, и поставила перед собой цель повлиять на его психику так, чтобы усилить способность мыслить нестандартно. При этом его не пытали и не подвергали чему-то откровенно жестокому. Скорее его заставляли делать вещи, которые обычный человек счёл бы неприемлемыми. Способов было много, и перечислить их все невозможно, но один из частых примеров заключался в использовании человеческих испражнений, крови, органов и других подобных вещей для создания произведений искусства.
Главная цель заключалась не в том, чтобы научить его работать именно с человеческими останками или создавать что-то нарочито извращённое. Акцент делался на воздействии на психику через шокирующие методы, которые должны были развивать нестандартное мышление. Одновременно Гуго приучали к мысли, что ради искусства иногда приходится идти на жертвы и менять собственные границы.
Стоит учитывать, что раньше Гуго уже делал нечто подобное, но тогда он использовал в основном то, что происходило от него самого, а происходило это в состоянии крайнего истощения, голода и высокой температуры, когда он находился на грани безумия и почти не отдавал себе отчёта в своих действиях. Совершать похожие вещи в более ясном состоянии рассудка вовсе не приносило ему радости.
В обычной ситуации он бы категорически отказался от такого. Даже несмотря на огромную благодарность своей спасительнице и привычную для него неспособность отказывать людям, он мог бы попытаться убежать или отказаться. Однако узы крови его удерживали. Связь с вампиршей оказалась слишком сильной, ему было трудно ослушаться её и ещё труднее представить, что он может её разочаровать. Кроме того, время от времени Гуго принимал лекарства неизвестного ему происхождения. Со временем они начали вызывать у него галлюцинации, и, судя по всему, это тоже считалось частью обучения, которое должно было усиливать его творческий потенциал.
НежизньПотребовалось немало лет, прежде чем Тереодор решила, что передала Гуго достаточно знаний и завершила свой небольшой эксперимент. Когда вампирша посчитала его готовым, она решила даровать ему становление. После этого обучение постепенно сместилось от искусства к более практическим вещам. Если раньше основной упор делался на искусство, то теперь внимание переключилось на базовые вещи, которым сиры учат своих птенцов.
Что на счёт этого думал Гуго? Ничего он не думал. Он просто плыл по течению и делал то, что ему говорили. Перемены скорее вызывали у него напряжение и растерянность, а становление было в первую очередь амбицией его сира. Сам Гуго никогда о такой судьбе не мечтал. Больше всего его тревожила мысль о том, что теперь ему придётся питаться людьми. Даже когда он жил на улице, ему было тяжело переступить через себя и украсть еду, чтобы не умереть с голоду. Поэтому идея о том, что теперь ему придётся пить человеческую кровь, давалась ему особенно трудно, даже после всех жестоких уроков искусства его сира.
После завершения обучения и окончательного признания Гуго полноценным вампиром он стал гораздо более самостоятельным и со временем даже смог избавиться от кровавых уз. Тем не менее это почти не повлияло на его отношение к своему сиру. Он по-прежнему безмерно почитал её как единственное по-настоящему близкое существо за всю его жизнь и значительную часть будущей нежизни. Гуго никогда не забывал, что именно она спасла его, когда он находился на грани смерти. Её стиль и мастерство всегда вызывали у него искреннее восхищение, а сама она стала для него опорой и главным источником вдохновения в творчестве. Даже эксперименты над его разумом не вызывали в нём обиды. Напротив, он был благодарен ей за то, что она столько времени и усилий потратила на то, чтобы сделать из него достойного художника и творца.
После того как Гуго освоился в вампирском обществе, они стали видеться гораздо реже. Его сир переключилась на другие свои идеи, не считая нужным продолжать опекать уже выросшего птенца. Лишь изредка она навещала его, чтобы посмотреть на результаты своего детища.
Среди Тореадоров Гуго оставался фигурой довольно неоднозначной. Его своеобразный и необычный стиль иногда находил своих поклонников, однако у многих он не вызывал особого уважения, потому что в начале своего пути считался довольно «серой» личностью. Несмотря на некоторые познания в моде, его внешний вид всё равно оставался болезненным и худым, что плохо соответствовало привычному образу прекрасных Тореадоров. Он не обладал яркой харизмой, держался скромно и был не слишком общительным. У него не было тех качеств, которые обычно помогают произвести хорошее первое впечатление на сородичей по клану. Поэтому многие предпочитали не стремиться к знакомству с ним и не пытались иметь с ним что-то общее, судя о нём лишь по первому впечатлению. Сам Гуго, впрочем, не нуждался во внимании сородичей. В то время его по-настоящему волновало только искусство.
Более века вампир вёл почти полностью затворническую нежизнь, посвящая большую часть своего времени развитию творческих навыков. Он постоянно практиковался в живописи и постепенно пробовал себя в других направлениях искусства, среди которых были музыка, скульптура, писательство и многое другое. Он даже занялся куховарством, хотя результат чаще получался скорее эстетически красивым, чем вкусным. Когда возникала необходимость проверять вкус, он обычно находил для этого подопытных. Отчасти интерес к кухне был связан с тем, что вампир хотел хотя бы понять, каково это — наслаждаться по-настоящему вкусной едой. За всю свою человеческую жизнь он так и не смог позволить себе подобных вещей, поэтому это любопытство осталось с ним и после становления. Впрочем, это уже не имело особого значения. По сути Гуго просто пытался занять себя чем угодно, выбирая занятия, которые хотя бы отдалённо были связаны с искусством.
Этот долгий период стал настоящим пиком его художественного мастерства. Однако за всё это время Гуго почти полностью отдался своему занятию, отвлекаясь лишь на кормление и редкие встречи с сородичами или смертными, которые происходили исключительно из практических соображений. Когда одно занятие занимает практически всё время на протяжении столь долгого срока, рано или поздно оно начинает приедаться. Именно поэтому Гуго и начал искать себя в новых формах творчества, постепенно пробуя всё больше направлений, однако со временем и они начали ему надоедать. Со временем он перестал получать от этого удовольствие, исчезло и прежнее увлечение, поэтому качество его работ постепенно снижалось. Он просто не знал, чем ещё можно заняться, просто продолжал делать то, что делал всегда.
Так продолжалось до тех пор, пока однажды в его особняк не проникли незнакомые люди? cкорее всего обычные грабители. Случилось так, что они наткнулись на его картины, и некоторые из работ неожиданно привлекли их внимание. Даже эти бесчестные воры какое-то время стояли перед полотнами, рассматривая их с неподдельным интересом, прежде чем осторожно снять одну из картин со стены, собираясь её украсть. Всё это время Гуго наблюдал за ними из тени.
К тому моменту ему было настолько скучно, что даже эта шпана смогла его заинтересовать, а судьба собственных картин почти не волновала. Для него это уже были просто клочки бумаги. Тем не менее его неожиданно привлекло то, как люди реагировали на его работы. Он поймал себя на чувстве странной гордости и вдруг осознал, как давно никому их не показывал. Долгое время он создавал их только для себя, потому что либо не верил, что другие способны оценить настоящее искусство, либо просто не видел смысла в чужой реакции. Всё это было лишь небольшой вспышкой интереса, но она всё же нарушила его затянувшуюся скуку.
Когда грабители вошли в комнату, где хранились его более специфические работы, они увидели картины, к которым человеческий взгляд явно не был готов. На стенах висели изображения отвратительного и оскорбительного содержания, иногда даже созданные из различных мерзких материалов. Гуго с искренним интересом наблюдал, как люди морщатся от отвращения, злятся из-за кощунственных образов и иногда даже начинают блевать. Такая человеческая реакция неожиданно доставила ему настоящее удовольствие. И всё же, несмотря на благодарность за то, что они на короткое время вернули ему интерес к нежизни, Гуго был вынужден расправиться с грабителями. Он не мог позволить, чтобы слухи о содержимом его особняка распространились дальше. Кроме того, некоторые из его работ могли нарушать правило Молчания, а подобные вещи вполне могли привести к серьёзным неприятностям, если бы стали известны.
Теперь у Гуго появилось новое увлечение — творческий эксгибиционизм. Некоторых грабителей, которые случайно пробудили в нём интерес, он на время оставил в живых и заставлял их «любоваться» своими картинами. Именно тогда начался первый заметный шаг к снижению его человечности. Он находился в настолько пустом и тоскливом состоянии, что был готов идти на подобные меры лишь бы снова почувствовать хоть какой-то интерес. Однако однообразная и довольно невежественная аудитория быстро начала его утомлять. Тогда Гуго стал чаще появляться среди людей и искать более интересных зрителей. Он начал показывать им свои работы, выбирая при этом картины менее крайние по содержанию, но всё ещё достаточно шокирующие, чтобы вызвать сильную реакцию, но при этом обойтись без кровопролития.
Со временем Гуго начал замечать, что ему в целом нравится находиться среди людей. Ему доставляло удовольствие наблюдать за их реакциями, выводить их на сильные эмоции и иногда подталкивать к греху. Он прекрасно понимал, что человеческое общество полно пороков, но именно это и казалось ему красивым.
К тому времени Гуго уже приближался к двухсотлетнему возрасту, но только теперь по-настоящему открыл для себя человечество. При жизни он почти не обладал социальными навыками, общался с людьми редко и неловко, а во многих ситуациях просто не понимал их. Из этого опыта он почти ничего не вынес, кроме боли и растерянности. При этом Гуго никогда по-настоящему не злился на людей за всё зло, которое они ему причиняли. Его воспитывали в монастыре как тихого и уравновешенного мальчика, почти не способного на гнев. Постоянные наказания и отсутствие жизненного опыта приводили к тому, что он не всегда даже осознавал несправедливость происходящего и чаще привыкал винить во всём себя. Даже став вампиром, Гуго долго оставался замкнутым. Он избегал общества в основном потому, что его прошлый опыт взаимодействия с людьми почти всегда приводил к боли и унижению. Он по-прежнему не испытывал к ним злобы, но и не видел в контакте с людьми ничего по-настоящему ценного.
Находясь среди людей, Гуго постепенно нашёл для себя новые занятия, связанные уже не столько с искусством, сколько с самим обществом и наблюдением за ним. Творчество постепенно отошло на второй план. Некоторые направления, которыми он раньше увлекался, например скульптура, через несколько десятков лет почти полностью забылись, а его художественные навыки начали медленно деградировать. Если раньше он посвящал свою долгую жизнь почти исключительно искусству, прежде всего живописи, то теперь всё это стало всего лишь увлечением, а не главным смыслом существования.
При этом его стремление демонстрировать свои работы только усиливалось. Гуго всё больше хотел показывать публике наиболее шокирующие произведения и делать это так, чтобы самому не сталкиваться с последствиями. Иногда его картины просто появлялись будто из ниоткуда, но чаще он действовал осторожнее. Он находил смертного художника, связывал его кровавыми узами и заставлял выдавать некоторые из своих работ за собственные. Эти картины обычно изображали отвратительные сцены или откровенно оскорбительные сюжеты. Среди них встречались, например, иконы с крайне неприемлемыми изображениями, которые представляли собой явную ересь и кощунство.
Подобные случаи повторялись снова и снова, и спустя годы власти начали подозревать, что за всем этим стоит какой-то тайный культ. Однако среди вампиров гораздо быстрее поняли, что за странными картинами скрывается сородич. В теории большинству это должно было быть безразлично, пока Гуго не создаёт серьёзных проблем для вампирского общества. Тем не менее среди более влиятельных вампиров тоже нашлись те, кого подобные вещи откровенно оскорбляли. Гуго даже был польщён тем, что сумел вывести из себя столь старших и влиятельных сородичей. Однако восторга от наказаний, которые иногда за этим следовали, он почему-то не испытывал. Именно тогда у него начали появляться первые обиды на сородичей, которые мешали ему наслаждаться всеми возможностями нежизни.
Так Гуго и начал путешествовать по Флоревенделю, находя новые интересы и заводя новые знакомства. Его привлекали новые люди, культура и непривычные места, однако истинная причина постоянных переездов чаще заключалась в желании избежать неприятностей, связанных с его странными увлечениями. Он старался не задерживаться слишком долго на одном месте и уходил прежде, чем начинал привлекать к себе слишком много внимания со стороны властей или оскорблённых сородичей. Это удавалось не всегда, но, по крайней мере, до поры до времени его голова всё ещё оставалась на плечах.
Когда он объездил большую часть Флоревенделя и заметил, что его дурная слава начинает опережать его самого, Гуго задумался о том, чтобы отправиться дальше и исследовать новые земли. Так он оказался в Хобсбурге. На этих землях его творческий эксгибиционизм заметно утих. Гораздо больше его занимало знакомство с новым государством, его людьми и культурой. Эти земли даже подарили ему некоторое вдохновение, поэтому он вновь начал заниматься более привычной живописью. Нельзя сказать, что он полностью забыл о своих извращённых увлечениях, однако в этот период они отошли на второй план, поскольку у него появились другие занятия.
Именно в Хобсбурге ему довелось познакомиться с талантливым цимисхом. Гуго проявил большой интерес к искусству этого клана, полагая, что знакомство с ним сможет открыть для него новые горизонты. Даже для столь своеобразного Тореадора работы цимисха оказались по-настоящему шокирующими. Он не мог оставаться равнодушным к подобному «искусству», и хотя оно вызывало у него сильное отвращение, в этом отвращении было и странное возбуждение. Он признал, что стиль цимисхов по-своему уникален. Возможно, это было не совсем тем направлением, к которому он стремился, однако некоторое время Гуго всё же провёл среди них, продолжая наблюдать и изучать их методы. Со временем он даже частично привык к их работам, хотя по-настоящему опытный мастер изменчивости всё равно легко вызывал в нём искренний ужас, к которому невозможно привыкнуть.
В конце концов Гуго решил, что удовлетворил своё любопытство. Концептуально это искусство показалось ему интересным, однако знакомиться с настоящими мастерами изменчивости ближе он уже не хотел. Ему казалось, что он увидел достаточно, чтобы понять суть, и что дальнейшее погружение принесёт больше отвращения, чем пользы. После этого опыта он начал осознавать, что его собственный стиль, каким бы странным он ни казался другим, на самом деле не так уж и извращён.
В Флоревендель он вернулся уже немного более умеренным, ему немного наскучило желания шокировать людей своими картинами ещё в начале своего путешествия по Хобсубругу, теперь он делал это гораздо реже по-прежнему отдавая себя в поисках интересный людей и развлечений больше концентрируясь на том, чтобы пытаться развидеть прекрасно в вещах, которые раньше ему казались неприметными, как это вышло с людьми, которых он недооценивал раньше.
Во Флоревендель Гуго вернулся уже заметно более сдержанным. Желание постоянно шокировать людей своими картинами начало надоедать ему ещё в начале путешествия по Хобсбургу, поэтому теперь он делал это гораздо реже. Всё больше времени он посвящал поиску интересных людей и новых впечатлений, стараясь увидеть красоту в тех вещах, которые раньше казались ему неприметными. Примером для него стали сами люди, которых когда-то он сильно недооценивал.
Со старейшинами и местными владыками он по-прежнему не особо ладил. Его прошлые проступки были недостаточно серьёзными, чтобы привести к по-настоящему тяжёлым последствиям, однако многие всё равно продолжали относиться к нему с недоверием и предвзятостью. В ответ Гуго тоже не испытывал к ним особого уважения, поскольку считал, что они слишком часто суют нос не в своё дело.
Хотя со временем Гуго стал вести себя заметно сдержаннее, причин недолюбливать высокомерных старейшин у него с каждым годом становилось всё больше. Из прежних конфликтов в нём уже успел сформироваться бунтарский характер. При этом он редко высказывал своё недовольство вслух, прекрасно понимая, что «мудрые» и старые сородичи умеют обижаться лучше детей.
Окончательно его отношение к двору изменилось в тот момент, когда он узнал о казни своего сира. Гуго даже не стал разбираться за что именно её наказали. Он был уверен, что хорошо знает подлых старейшин, а к своему сиру по-прежнему испытывал искреннее восхищение, уважение и другие тёплые чувства. Гуго был убеждён, что эта женщина не могла совершить ничего по-настоящему ужасного и не заслуживала подобной судьбы. Ему казалось, что обиженные и тщеславные старейшины просто решили самоутвердиться и без всякой справедливости убили столь выдающегося сородича.
Так у Гуго постепенно и появилось стремление к анархизму. Он начал мечтать о вампирском обществе, в котором власть определялась бы не возрастом и грубой силой, а разумом и мудростью. Гуго стремился к тому, чтобы вампирское общество избавилось от нынешней диктатуры старейшин и стало свободнее, пусть даже лишь немного, но достаточно, чтобы сородичи могли существовать без постоянного давления и страха перед властью двора.
При этом его представление о свободе оставалось довольно эгоцентричным. Гуго всегда в первую очередь ставил собственные интересы и собственную свободу. Раньше он уже «боролся» за свободу людей. Под такой свободой он понимал отказ от навязанных норм и принципов, даже если они были разумными, и право следовать своим желаниям без ограничений. Он почти не задумывался о последствиях подобной свободы, которая на деле часто приводила лишь к хаосу. Когда речь заходила о вампирах, его взгляды становились немного сдержаннее. Гуго не стремился разрушить все правила и дать сородичам полную волю, потому что понимал, что подобная вседозволенность неизбежно породит хаос, а этот хаос рано или поздно затронет и его самого.
Гуго существовал в вампирском обществе уже не первый век и прекрасно понимал, к чему может привести даже небольшой бунт против установленного порядка. По этой причине он распространял свои идеи осторожно и скрытно, чаще всего среди молодых сородичей, которые ещё не успели полностью влиться в систему и не до конца осознавали, насколько опасной может быть власть старейшин. Подобным сородичам легко приходилась по душе мысль о сопротивлении системе и оправе быть хозяевами собственной судьбы. Большинство из них всю человеческую жизнь прожили под властью королей, князей и других властителей. Перспектива провести вечность в роли послушных слуг при дворе казалась им унизительной, и потому слова Гуго находили отклик.
Чтобы не привлекать лишнего внимания и одновременно продолжать поиски единомышленников, он вновь начал странствовать. Со временем его идеалы всё ещё оставались важной частью его убеждений, однако трудно было сказать, действительно ли это была его настоящая мечта. В действительности Гуго прежде всего заботился о собственных интересах. Он поднял голос против системы лишь тогда, когда она задела его лично. До этого момента вопросы анархизма его не волновали. Он хотел создать такое общество, в котором самому ему было бы удобно существовать, однако за этой целью скрывалась и другая, более личная мотивация. Интерес. Как истинный Тореадор, он видел особую, почти поэтическую красоту в идее вампирской революции. В его воображении это выглядело невероятно романтично — стать одним из тех, кто поднимает движение против ненавистной диктатуры, а в случае успеха обрести славу, способную пережить века.
Постепенно он поднялся на новый уровень своих манипуляций. Если раньше он играл судьбами людей, то теперь начал влиять на юных и неопытных сородичей. Его воздействие уже не всегда носило столь откровенно разрушительный характер, как в случае со смертными, однако Гуго не испытывал особых угрызений совести, когда очередной птенец погибал из-за идей, которые он когда-то посеял в его голове.
Когда число анархистов стало постепенно расти, старейшины неизбежно обратили на это внимание, и тогда у Гуго начались настоящие проблемы. Нашлись те, кто выдал его напрямую, или же чью память прочитали. О том, что на него объявили охоту, Гуго узнал лишь тогда, когда на него внезапно напали собственные сородичи. Схватка выдалась тяжёлой, однако ему всё же удалось отбиться. Большой удачей оказалось то, что в тот момент он находился недалеко от границы с Хобсбургом, поэтому, не теряя времени, поспешил покинуть Флоревендель.
В Хобсбурге ему удалось какое-то время прожить относительно спокойно. Однако удержать свои привычки и амбиции в узде он так и не смог. Со временем он вновь начал заниматься прежними делами, а поскольку домены Флоревенделя и Хобсбурга были связаны между собой, долго скрываться не получилось. Очень скоро ему снова пришлось бежать.
На этот раз его взгляд был обращён гораздо дальше. Гуго нацелился на Заокеанье — далёкие и таинственные земли, которые давно интриговали его воображение. Главной же причиной было то, что по слухам там ещё не успела укорениться власть старейшин. В глазах Гуго это делало новые земли почти идеальным местом для анархического начала и, возможно, для воплощения тех идей, которые он вынашивал уже не одно десятилетие.
Последнее редактирование:
