18+: Манфред фон унд цу Вестервальд — Истинный рыцарь-разбойник
Замок Вальденброк не стоял на скале - он вгрызался в неё, как старый кабан в падаль. Чёрный камень его стен был покрыт не просто мхом, а лишайником цвета запёкшейся крови и зелёной слизью, которая сочилась из трещин после каждого дождя. Внутри пахло не только сыростью и дымом - пахло прокисшим элем из подвалов, где в чанах плавали дохлые крысы, кислой шерстью немытых солдат и сладковатым запахом гниющего дерева в бойницах. Ветер выл в дымоходах, как приблудная бестия, а по углам главного зала, под гобеленами, изображавшими славные битвы, висела паутина, тяжёлая от вековой пыли и высохших мух. В этой каменной утробе, где даже пламя факелов казалось больным и чахоточным, родился Манфред. Третий сын ландграфа Генриха VII. Лишний рот. Его появление на свет ландграф встретил не в молельне, а в кабинете, заливая горе фряжским вином. Когда старая повитуха Хельга, от которой разило чесноком и застарелым потом, приковыляла к нему с окровавленными тряпками в руках, он даже не повернул головы.
- Мальчик, господин, - прошамкала она, кланяясь так низко, что её горб стал похож на мешок с костями. - Но госпожа Эльза .. она отошла. Кровь не уняли.
Генрих швырнул в камин не кубок - он швырнул тяжёлый серебряный кувшин. Вино брызнуло на угли, зашипело змеёй, наполнив комнату кислым паром. - Вон, - сказал он. И всё. С того дня Манфред рос как чертополох на могиле: никому не нужный, но упрямо цепляющийся за жизнь. Его не били - его просто не замечали, что было хуже побоев. Еду ему приносили остывшей, с застывшим жиром, одежду отдавали ту, что уже не годилась даже для конюхов, а спал он в сырой каморке возле псарни, где по ночам скулили гончие и пахло псиной и дерьмом. Единственным человеком, который смотрел на него не как на пустое место, был старый егерь Гюнтер. Гюнтер был стар, как сам лес. Лицо его было изрезано морщинами глубже шрамов, а изо рта несло гнилью - он жевал еловую смолу, чтобы унять зубную боль. Он не учил Манфреда молитвам или фехтованию на рапирах. Он учил его грязи. Учил слушать, как хлюпает жижа под копытом оленя, и как хрустят позвонки у зайца, если свернуть ему шею одним рывком. Он учил его смотреть на мир глазами хищника, а не жертвы.
В тот год, когда Манфреду стукнуло десять зим, Гюнтер притащил в своей котомке не кролика, а молодого лиса. Рыжий зверёк с перебитой лапой, которую перетянула грубая пеньковая верёвка, исходил визгом и пеной. Он мочился от ужаса прямо на руки старику, и по земле расползалось тёмное пятно. Гюнтер бросил лиса к ногам мальчика и протянул нож - старый, с костяной рукоятью, ещё тёплый от его тела.
- Режь, - сказал он. Голос у него был как скрип несмазанной телеги.
Манфред взял нож. Он чувствовал, как липкая рукоять прилипает к ладони. Он смотрел в глаза лису и впервые в жизни видел там не зверя, а отражение самого себя - загнанного в угол, беспомощного, дрожащего. Внутри у него что-то перевернулось, сладко заныло под ложечкой. Это не было жалостью. Это было предвкушение. Он не резал лиса целую минуту. Просто стоял и смотрел, как зверёк затихает, дрожа всем телом, смиряясь с неизбежностью. А потом полоснул по горлу одним движением. Кровь брызнула ему на сапоги, тёплая и густая. Гюнтер хмыкнул, и из его щербатого рта вылетела струйка коричневой слюны.
- Хорошо, - прохрипел он. - Только в следующий раз не жди так долго. Мясо пропитается страхом и потом его хрен прокусишь.
Но уроки брата Людвига были куда грязнее. Наследник ландграфа, златокудрый и статный, как намалёванный святой с алтаря, был красив той хищной красотой, что заставляет девок млеть, а мужчин - хвататься за кошельки. Манфреда он ненавидел не за угрозу трону, а за сам факт его существования. Позор рода. Выродок. Грязное пятно, которое никак не отмыть. Людвиг не опускался до того, чтобы бить брата самому - зачем марать руки? У него были слуги. Они могли "случайно" вылить ночной горшок из окна, когда Манфред проходил внизу, или подсыпать толчёного стекла в его миску с кашей. Однажды они заперли его на всю ночь в подвале с дохлой коровой, которую не успели закопать. Манфред просидел там до рассвета, вдыхая сладковатую вонь разлагающейся плоти, слушая, как в темноте пищат и возятся крысы, обгладывающие острые рёбра.
Кульминацией стал Брут. Пёс был старым, с драным ухом и седой мордой. Он вонял мокрой шерстью и гнилым мясом, которое таскал из отбросов. Но он был единственным живым существом, которое виляло хвостом при виде Манфреда. Людвиг заметил это. В тот день шёл дождь, и двор замка превратился в месиво из грязи и конского навоза. Людвиг, хохоча, вышел на крыльцо, держа Брута за шкирку. Пёс скулил и перебирал лапами в воздухе.
- Эй, Манфред! - крикнул Людвиг, и его холёное лицо исказила гримаса весёлой жестокости. - Смотри, как твоя шавка умеет плавать!
Он швырнул пса в ров. Там, внизу, меж склизких, покрытых зелёной ряской камней, вода была чёрной и маслянистой от нечистот, стекавших из замка. Брут с визгом плюхнулся в эту жижу и начал карабкаться, срывая когти о камень. Людвиг, давясь смехом, схватил длинный шест с крюком и каждый раз, когда мокрая седая голова показывалась над водой, толкал пса обратно. Это длилось долго. Пёс захлёбывался, кашлял, выл. Придворные стояли вокруг и смотрели. Кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд, но никто не шелохнулся. Манфред стоял на коленях в грязи, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри него лопается что-то важное, тонкое, последнее. Он не плакал. Он смотрел, как вода смыкается над головой Брута, и запоминал каждое лицо. Каждую ухмылку. Каждый отведённый взгляд.
В тот день он понял две вещи. Первая: он бессилен. Вторая: бессилие - это то, что он однажды подарит каждому из них.
Chapter 2: The Schattensturm and the First Bloodshed
Когда Манфреду исполнилось шестнадцать, отец, не желавший больше терпеть его присутствия в замке, выделил ему надел - крошечное владение на самой границе с диким Флодмундом. Не ландграфство, даже не полноценное баронство, а жалкий клочок земли с полуразрушенной сторожевой башней Шаттентурм и парой нищих деревушек, где крестьяне пухли от голода. Это была ссылка, замаскированная под "пожалование". Манфред принял её с ледяным спокойствием. Впервые в жизни у него было что-то своё.
Шаттентурм оказался сложен из серого, крошащегося камня. Крыша протекала в десятке мест, и внутри всегда стоял запах плесени и голубиного помёта. По углам шуршали не только крысы - в подвале жила целая колония летучих мышей, и их помёт покрывал пол мягким, вонючим ковром. Ветер завывал в бойницах, и башня стонала, как старуха с ломотой в костях. В подвале нашлась пара бочек с прогорклым зерном и одна - с кислым, мутным пивом, в котором плавали дохлые мухи. Манфред не стал экономить. Он вылил пиво на землю - в честь новоселья - и отправился в лес.
Лес вокруг Шаттентурма был диким, густым, первобытным. Вестервальд. Здесь не было троп, протоптанных людьми, только звериные. Здесь пахло не дымом очагов, а сырой землёй, грибами и падалью. Манфред чувствовал этот запах, и ноздри его раздувались. Он был дома.
Первыми его "подданными" стали не люди, а местное отребье из деревушки, которая ютилась в низине у реки. Деревня называлась Шламмдорф - Грязевка. Десяток покосившихся лачуг, крытых прелой соломой, где жили такие же изгои, как и он: беглые каторжники с выжженными клеймами на лбу, дезертиры из ополчения, браконьеры, у которых вместо одной руки был ржавый крюк, и бабы с мутными глазами, торговавшие собой за миску баланды. Воняло в деревне так, что мухи дохли на лету. Они признали его власть не потому, что он был сыном ландграфа, а потому что он умел убивать и обещал им жратву.
Первый караван они взяли через месяц. Торговец тканями из Фрейхетланда, пузатый, как бурдюк с вином, ехал на осле впереди двух телег. Манфред выбрал место у гнилого оврага, где дорога сужалась. Он лично вышел на середину пути, грязный, в рваном плаще, и просто встал. Торговец начал орать, звать охрану. Охрана - два вялых мужика с копьями - попыталась разобраться, но тут с деревьев, словно вши с бродяги, посыпались люди Манфреда. Драки не было - была бойня. Торговцу размозжили голову камнем, охранникам перерезали глотки тупыми ножами, и тёплая кровь смешалась с грязью на дороге. Манфред стоял и смотрел. Пахло кровью, дерьмом (торговец обделался перед смертью) и сырой землёй. Он вдохнул этот запах полной грудью и улыбнулся. Добыча была скудной: рулоны дешёвого сукна, мешок сушёных яблок и бочонок кислого вина. Но это было началом.
Первая зима в Шаттентурме выдалась лютой. Ветер завывал в щелях, и снег заметал вход в башню по пояс. Еды не было. Люди Манфреда, человек двенадцать грязных, вшивых головорезов, сидели в подвале вокруг костра и грызли ремни, размоченные в кипятке. В их глазах загорался тот самый голодный блеск, который предвещает бунт. Манфред знал: ещё день - и они съедят его самого. Нужно было мясо.
Дозорные притащили его на рассвете. Флодмундский звересь - охотник из северных лесов. Огромный, под два метра ростом, покрытый рыжеватой шерстью, с волчьей мордой, с которой свисали сосульки. Он был полуживой, обмороженный, но всё ещё опасный. Его били дубинами, пока он не перестал рычать. Связали по рукам и ногам, бросили в углу трапезной на куче прелой соломы. Он хрипел, и из его пасти капала розовая слюна.
Манфред подошёл к нему. Сел на корточки. Запах от звереся шёл звериный, дикий, с примесью мокрой шерсти и крови. В полумраке подвала, освещённого лишь чадящим пламенем жирового светильника, его глаза горели жёлтым.
- Ты вторгся в мои владения, - сказал Манфред тихо. Не зверю. Своим людям. - Закон леса прост. Ты либо охотник, либо дичь. Сегодня ты - дичь.
Он достал нож - тот самый, с костяной ручкой, подаренный Гюнтером. Звересь, словно поняв всё, затих. Манфред перерезал ему горло одним движением. Кровь хлынула на каменный пол, чёрная в свете коптилки, и растеклась лужей, смешиваясь с грязью и соломой. Тело забилось в конвульсиях, потом затихло. Манфред приказал разделать его тут же, на грязном столе. Он смотрел, как его подручный, одноглазый Рыгор, топором отрубает конечности, как хрустят кости, как вываливаются наружу дымящиеся внутренности. Печень, тёмно-красную, блестящую, он велел зажарить на вертеле. Остальное мясо пошло в общий котёл.
Он сидел в углу, отрезал куски печени своим ножом и отправлял в рот. Мясо было жёстким, отдавало железом, но он жевал медленно, смакуя. Вино, кислое и мутное, приятно обжигало горло. Тепло разливалось по телу не только от еды. Это было тепло власти. Он ел не просто мясо. Он ел страх. Он поглощал жизнь другого существа, его сущность, его душу. Он стал хищником. Настоящим. И его "Трапезная" в подвале Шаттентурма приняла первого гостя.
Chapter 3: The Expulsion and Birth of the Boar
Когда гонец принёс весть о смерти отца, Манфред не обрадовался и не опечалился. Генрих VII был для него фигурой из тумана, далёкой и чужой. Но известие означало одно: пришло время требовать своё. Свою долю. Своё имя. Он оставил Шаттентурм на Рыгора, велев тому держать ухо востро и пополнять запасы "солонины", и отправился в Вальденброк. Ехал он на облезлой кляче, в пропотевшем, рваном плаще, с мечом, который больше годился для рубки хвороста, и с надеждой, глупой и ядовитой, как змея за пазухой.
Вальденброк встретил его презрением. Стража у ворот - те самые парни, что когда-то выливали на него помои, - смотрели сквозь него. В главном зале пахло ладаном и жареным мясом. Горели сотни свечей. Придворные, разодетые в бархат и меха, жались к стенам, перешёптываясь. На возвышении, в кресле, обитом вытертым алым бархатом, сидел Людвиг. Новый ландграф. Он был в чёрном, с траурной повязкой на рукаве, но глаза его блестели от удовольствия. Рядом стоял епископ, толстый, с одышкой, в засаленной рясе, и перебирал чётки жирными пальцами. Манфред вышел в центр зала. С его сапог на каменный пол натекали лужицы грязи. Запах пота и леса, исходивший от него, перебивал аромат благовоний. Он смотрел на Людвига и ждал. Людвиг улыбнулся - тонкой, ледяной улыбкой. Он взял со стола свиток и начал читать. Голос его, звонкий и противный, разносился под сводами:
- "Ведомо нам, Людвигу Четвёртому, ландграфу Вальденброкскому, что брат наш единокровный, Манфред, презрев законы Божьи и человеческие, впал в грех смертоубийства, разбоя и людоедства... "
Далее шёл длинный перечень: ограбленные караваны, убитые купцы, слухи о "Трапезной". Всё это было правдой, но подано так, словно Манфред лично вырезал младенцев в колыбелях.
- "... и позорит имя рода Вальденброк, кое носит незаконно. Посему, властью, данной мне сюзереном и законом Фрейхетланда, я, Людвиг, лишаю вышеозначенного Манфреда всех титулов, прав на земли, имя рода и наследство. Отныне он - никто. Изгой. Волк без стаи. И ежели ступят его ноги на земли Вальденброка вновь, быть ему повешену за шею на первом же суку, как смердящему псу."
В зале повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием свечей. Сестра Манфреда, Агнесс, стояла в стороне, бледная, как полотно, и смотрела в пол. Она не проронила ни слова. Свидетели - подкупленная челядь и продажные рыцари - кивали, подтверждая обвинения. Это был фарс. Грязный, подлый фарс.
Манфред не взорвался. Он стоял и смотрел на Людвига. Потом обвёл взглядом зал. Он видел их всех: сытых, трусливых, лицемерных. Запах ладана смешивался с вонью их немытых тел и духов, которыми они пытались заглушить запах гнили. Он запомнил каждое лицо. Каждое. Потом развернулся и пошёл к выходу. Его шаги гулко отдавались в тишине. Когда он проходил мимо сестры, ему показалось, что она шепнула что-то, но он не обернулся. Они все умерли для него в тот день. Умерли и ждали своего часа в его "Трапезной".
Вернуться в Шаттентурм он не смог. Башня была занята людьми Людвига. Рыгора и остальных, кто не успел сбежать, повесили прямо на стенах, и их раздувшиеся, объеденные вороньём трупы покачивались на ветру. Манфред, с горсткой уцелевших, ушёл в самую глубь Вестервальда. В Дикие Земли. Туда, где не ступала нога сборщика налогов, где деревья были старше самой памяти, а топи засасывали неосторожных. Там он построил свой новый "двор". Не из камня - из страха. Его "Трапезная" теперь была не подвалом, а целой пещерой в глубине оврага, скрытой от глаз завесой из плакучей ивы и колючего кустарника. Внутри всегда было сыро и холодно. Стены покрывала копоть от костров, на которых жарилось мясо. В углу была вырыта яма для отходов, и вонь там стояла такая, что даже крысы обходили её стороной. Его "тронный зал" - поляна с поваленным дубом, ствол которого был покрыт мхом и засохшим лишайником. На его коре он приказал вырезать ножом герб: оскаленную кабанью морду.
Здесь он стал не просто Манфредом. Он стал "Лесным". "Вепрем Полесья". И каждый, кто забредал в его чащу - будь то заблудившийся путник, беглый холоп или богатый купец, срезавший путь, - становился его подданным. Навеки. В прямом смысле.
Chapter 4. Overseas
Десять лет. Десять долгих, кровавых лет он был королём гниющего лиственного трона. Но время не щадит никого, даже тех, кто питается чужой плотью. Суставы на руках начали ныть перед каждой грозой, а в бороде, некогда чёрной как смоль, появились серебряные нити. Зрение падало - он уже не мог с прежней лёгкостью разглядеть заячий след в сумерках. А главное - охота на него усилилась. Купцы, чьи караваны он пускал под нож, скинулись и наняли отряд фрейхетландских рейтаров. Те прочёсывали лес, как гончие, методично, загоняя зверя.
Шаттентурм, который он считал давно потерянным, стал ловушкой. Он вернулся туда за старыми схронами, но нарвался на засаду. Его люди полегли в грязи, захлёбываясь кровью. Ему удалось уйти одному, продираясь сквозь колючий кустарник, оставляя на ветках клочья кожи и одежды. Он бежал, как загнанный зверь, и впервые за долгие годы почувствовал вкус того самого страха - липкого, холодного, от которого сводит кишки. Он добрался до побережья. Порт Мерштадт встретил его вонью тухлой рыбы, смолы, человеческих испражнений и дешёвого рома. Здесь, в грязи портовых кабаков, среди матросов с гнилыми зубами и шлюх с синяками на лицах, никто не спрашивал имён. Он услышал о Заокеанье от пьяного вербовщика с лицом, изуродованным оспой. Предел. Ультрамар. Земли, где нет законов, а есть только лес - густой, древний, полный тварей и золота. Земли, где одинокий хищник может снова стать королём.
Корабль назывался "Серебряная Заря". Красивое имя для гнилой посудины, которая держалась на воде только благодаря молитвам и заплатам из просмоленной пакли. Капитан, старый пьяница из Мэр-Васса по имени Бранн, взял золото Манфреда - последний мешочек с монетами, залитыми кровью, - не глядя. Он только сплюнул коричневую слюну от жевательного табака на палубу и буркнул: - Трюм. Не высовывайся. Трюм "Серебряной Зари" был адом. В тесном, низком помещении, куда не проникал свет, сидели, лежали и умирали десятки таких же изгоев. Осуждённые в кандалах, которые гремели при каждом крене корабля. Беглые рабы с выжженными клеймами. Проигравшиеся купцы. Женщины с младенцами, которые плакали не переставая, пока не затихали от голода. Воняло рвотой, застарелым потом, гниющими ранами и мочой - ведро для нужды опрокидывалось каждый час. Крысы, жирные и наглые, бегали по спящим, обгладывая мозоли на ногах. Манфред сидел в углу, привалившись спиной к липкой, покрытой плесенью переборке, и гладил рукоять ножа. Он смотрел на этот ковчег отребья и улыбался. Его улыбка в полумраке была похожа на оскал мёртвого человека.
Когда берега Флореса растаяли в тумане, и вокруг осталась только серая, бесконечная вода, он выбрался на палубу. Холодный ветер рвал его рваный плащ. Он стоял на корме и смотрел назад, туда, где остался его лес. Его Вестервальд. Там, в этом лесу, остались его враги, его брат, его сестра. Они думали, что он сдох где-то в канаве. Но он плыл вперёд. В новый мир. За пеленой тумана и дождя лежал Предел. Дикий, неосвоенный, ждущий. Манфред вдохнул сырой, солёный воздух, в котором уже не было запаха родного леса, но зато был запах новой крови. Он знал: там, в этих безымянных чащах, он не просто выживет. Он воздвигнет свой собственный трон. Не баронство, не жалкий надел из милости - а настоящее ландграфство, вырезанное им самим из плоти чужой земли. Его династия, его закон, его лес. Его "Трапезная" пустовала слишком долго. Она ждала новых гостей.
Когда Манфреду исполнилось шестнадцать, отец, не желавший больше терпеть его присутствия в замке, выделил ему надел - крошечное владение на самой границе с диким Флодмундом. Не ландграфство, даже не полноценное баронство, а жалкий клочок земли с полуразрушенной сторожевой башней Шаттентурм и парой нищих деревушек, где крестьяне пухли от голода. Это была ссылка, замаскированная под "пожалование". Манфред принял её с ледяным спокойствием. Впервые в жизни у него было что-то своё.
Шаттентурм оказался сложен из серого, крошащегося камня. Крыша протекала в десятке мест, и внутри всегда стоял запах плесени и голубиного помёта. По углам шуршали не только крысы - в подвале жила целая колония летучих мышей, и их помёт покрывал пол мягким, вонючим ковром. Ветер завывал в бойницах, и башня стонала, как старуха с ломотой в костях. В подвале нашлась пара бочек с прогорклым зерном и одна - с кислым, мутным пивом, в котором плавали дохлые мухи. Манфред не стал экономить. Он вылил пиво на землю - в честь новоселья - и отправился в лес.
Лес вокруг Шаттентурма был диким, густым, первобытным. Вестервальд. Здесь не было троп, протоптанных людьми, только звериные. Здесь пахло не дымом очагов, а сырой землёй, грибами и падалью. Манфред чувствовал этот запах, и ноздри его раздувались. Он был дома.
Первыми его "подданными" стали не люди, а местное отребье из деревушки, которая ютилась в низине у реки. Деревня называлась Шламмдорф - Грязевка. Десяток покосившихся лачуг, крытых прелой соломой, где жили такие же изгои, как и он: беглые каторжники с выжженными клеймами на лбу, дезертиры из ополчения, браконьеры, у которых вместо одной руки был ржавый крюк, и бабы с мутными глазами, торговавшие собой за миску баланды. Воняло в деревне так, что мухи дохли на лету. Они признали его власть не потому, что он был сыном ландграфа, а потому что он умел убивать и обещал им жратву.
Первый караван они взяли через месяц. Торговец тканями из Фрейхетланда, пузатый, как бурдюк с вином, ехал на осле впереди двух телег. Манфред выбрал место у гнилого оврага, где дорога сужалась. Он лично вышел на середину пути, грязный, в рваном плаще, и просто встал. Торговец начал орать, звать охрану. Охрана - два вялых мужика с копьями - попыталась разобраться, но тут с деревьев, словно вши с бродяги, посыпались люди Манфреда. Драки не было - была бойня. Торговцу размозжили голову камнем, охранникам перерезали глотки тупыми ножами, и тёплая кровь смешалась с грязью на дороге. Манфред стоял и смотрел. Пахло кровью, дерьмом (торговец обделался перед смертью) и сырой землёй. Он вдохнул этот запах полной грудью и улыбнулся. Добыча была скудной: рулоны дешёвого сукна, мешок сушёных яблок и бочонок кислого вина. Но это было началом.
Первая зима в Шаттентурме выдалась лютой. Ветер завывал в щелях, и снег заметал вход в башню по пояс. Еды не было. Люди Манфреда, человек двенадцать грязных, вшивых головорезов, сидели в подвале вокруг костра и грызли ремни, размоченные в кипятке. В их глазах загорался тот самый голодный блеск, который предвещает бунт. Манфред знал: ещё день - и они съедят его самого. Нужно было мясо.
Дозорные притащили его на рассвете. Флодмундский звересь - охотник из северных лесов. Огромный, под два метра ростом, покрытый рыжеватой шерстью, с волчьей мордой, с которой свисали сосульки. Он был полуживой, обмороженный, но всё ещё опасный. Его били дубинами, пока он не перестал рычать. Связали по рукам и ногам, бросили в углу трапезной на куче прелой соломы. Он хрипел, и из его пасти капала розовая слюна.
Манфред подошёл к нему. Сел на корточки. Запах от звереся шёл звериный, дикий, с примесью мокрой шерсти и крови. В полумраке подвала, освещённого лишь чадящим пламенем жирового светильника, его глаза горели жёлтым.
- Ты вторгся в мои владения, - сказал Манфред тихо. Не зверю. Своим людям. - Закон леса прост. Ты либо охотник, либо дичь. Сегодня ты - дичь.
Он достал нож - тот самый, с костяной ручкой, подаренный Гюнтером. Звересь, словно поняв всё, затих. Манфред перерезал ему горло одним движением. Кровь хлынула на каменный пол, чёрная в свете коптилки, и растеклась лужей, смешиваясь с грязью и соломой. Тело забилось в конвульсиях, потом затихло. Манфред приказал разделать его тут же, на грязном столе. Он смотрел, как его подручный, одноглазый Рыгор, топором отрубает конечности, как хрустят кости, как вываливаются наружу дымящиеся внутренности. Печень, тёмно-красную, блестящую, он велел зажарить на вертеле. Остальное мясо пошло в общий котёл.
Он сидел в углу, отрезал куски печени своим ножом и отправлял в рот. Мясо было жёстким, отдавало железом, но он жевал медленно, смакуя. Вино, кислое и мутное, приятно обжигало горло. Тепло разливалось по телу не только от еды. Это было тепло власти. Он ел не просто мясо. Он ел страх. Он поглощал жизнь другого существа, его сущность, его душу. Он стал хищником. Настоящим. И его "Трапезная" в подвале Шаттентурма приняла первого гостя.
Chapter 3: The Expulsion and Birth of the BoarКогда гонец принёс весть о смерти отца, Манфред не обрадовался и не опечалился. Генрих VII был для него фигурой из тумана, далёкой и чужой. Но известие означало одно: пришло время требовать своё. Свою долю. Своё имя. Он оставил Шаттентурм на Рыгора, велев тому держать ухо востро и пополнять запасы "солонины", и отправился в Вальденброк. Ехал он на облезлой кляче, в пропотевшем, рваном плаще, с мечом, который больше годился для рубки хвороста, и с надеждой, глупой и ядовитой, как змея за пазухой.
Вальденброк встретил его презрением. Стража у ворот - те самые парни, что когда-то выливали на него помои, - смотрели сквозь него. В главном зале пахло ладаном и жареным мясом. Горели сотни свечей. Придворные, разодетые в бархат и меха, жались к стенам, перешёптываясь. На возвышении, в кресле, обитом вытертым алым бархатом, сидел Людвиг. Новый ландграф. Он был в чёрном, с траурной повязкой на рукаве, но глаза его блестели от удовольствия. Рядом стоял епископ, толстый, с одышкой, в засаленной рясе, и перебирал чётки жирными пальцами. Манфред вышел в центр зала. С его сапог на каменный пол натекали лужицы грязи. Запах пота и леса, исходивший от него, перебивал аромат благовоний. Он смотрел на Людвига и ждал. Людвиг улыбнулся - тонкой, ледяной улыбкой. Он взял со стола свиток и начал читать. Голос его, звонкий и противный, разносился под сводами:
- "Ведомо нам, Людвигу Четвёртому, ландграфу Вальденброкскому, что брат наш единокровный, Манфред, презрев законы Божьи и человеческие, впал в грех смертоубийства, разбоя и людоедства... "
Далее шёл длинный перечень: ограбленные караваны, убитые купцы, слухи о "Трапезной". Всё это было правдой, но подано так, словно Манфред лично вырезал младенцев в колыбелях.
- "... и позорит имя рода Вальденброк, кое носит незаконно. Посему, властью, данной мне сюзереном и законом Фрейхетланда, я, Людвиг, лишаю вышеозначенного Манфреда всех титулов, прав на земли, имя рода и наследство. Отныне он - никто. Изгой. Волк без стаи. И ежели ступят его ноги на земли Вальденброка вновь, быть ему повешену за шею на первом же суку, как смердящему псу."
В зале повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием свечей. Сестра Манфреда, Агнесс, стояла в стороне, бледная, как полотно, и смотрела в пол. Она не проронила ни слова. Свидетели - подкупленная челядь и продажные рыцари - кивали, подтверждая обвинения. Это был фарс. Грязный, подлый фарс.
Манфред не взорвался. Он стоял и смотрел на Людвига. Потом обвёл взглядом зал. Он видел их всех: сытых, трусливых, лицемерных. Запах ладана смешивался с вонью их немытых тел и духов, которыми они пытались заглушить запах гнили. Он запомнил каждое лицо. Каждое. Потом развернулся и пошёл к выходу. Его шаги гулко отдавались в тишине. Когда он проходил мимо сестры, ему показалось, что она шепнула что-то, но он не обернулся. Они все умерли для него в тот день. Умерли и ждали своего часа в его "Трапезной".
Вернуться в Шаттентурм он не смог. Башня была занята людьми Людвига. Рыгора и остальных, кто не успел сбежать, повесили прямо на стенах, и их раздувшиеся, объеденные вороньём трупы покачивались на ветру. Манфред, с горсткой уцелевших, ушёл в самую глубь Вестервальда. В Дикие Земли. Туда, где не ступала нога сборщика налогов, где деревья были старше самой памяти, а топи засасывали неосторожных. Там он построил свой новый "двор". Не из камня - из страха. Его "Трапезная" теперь была не подвалом, а целой пещерой в глубине оврага, скрытой от глаз завесой из плакучей ивы и колючего кустарника. Внутри всегда было сыро и холодно. Стены покрывала копоть от костров, на которых жарилось мясо. В углу была вырыта яма для отходов, и вонь там стояла такая, что даже крысы обходили её стороной. Его "тронный зал" - поляна с поваленным дубом, ствол которого был покрыт мхом и засохшим лишайником. На его коре он приказал вырезать ножом герб: оскаленную кабанью морду.
Здесь он стал не просто Манфредом. Он стал "Лесным". "Вепрем Полесья". И каждый, кто забредал в его чащу - будь то заблудившийся путник, беглый холоп или богатый купец, срезавший путь, - становился его подданным. Навеки. В прямом смысле.
Десять лет. Десять долгих, кровавых лет он был королём гниющего лиственного трона. Но время не щадит никого, даже тех, кто питается чужой плотью. Суставы на руках начали ныть перед каждой грозой, а в бороде, некогда чёрной как смоль, появились серебряные нити. Зрение падало - он уже не мог с прежней лёгкостью разглядеть заячий след в сумерках. А главное - охота на него усилилась. Купцы, чьи караваны он пускал под нож, скинулись и наняли отряд фрейхетландских рейтаров. Те прочёсывали лес, как гончие, методично, загоняя зверя.
Шаттентурм, который он считал давно потерянным, стал ловушкой. Он вернулся туда за старыми схронами, но нарвался на засаду. Его люди полегли в грязи, захлёбываясь кровью. Ему удалось уйти одному, продираясь сквозь колючий кустарник, оставляя на ветках клочья кожи и одежды. Он бежал, как загнанный зверь, и впервые за долгие годы почувствовал вкус того самого страха - липкого, холодного, от которого сводит кишки. Он добрался до побережья. Порт Мерштадт встретил его вонью тухлой рыбы, смолы, человеческих испражнений и дешёвого рома. Здесь, в грязи портовых кабаков, среди матросов с гнилыми зубами и шлюх с синяками на лицах, никто не спрашивал имён. Он услышал о Заокеанье от пьяного вербовщика с лицом, изуродованным оспой. Предел. Ультрамар. Земли, где нет законов, а есть только лес - густой, древний, полный тварей и золота. Земли, где одинокий хищник может снова стать королём.
Корабль назывался "Серебряная Заря". Красивое имя для гнилой посудины, которая держалась на воде только благодаря молитвам и заплатам из просмоленной пакли. Капитан, старый пьяница из Мэр-Васса по имени Бранн, взял золото Манфреда - последний мешочек с монетами, залитыми кровью, - не глядя. Он только сплюнул коричневую слюну от жевательного табака на палубу и буркнул: - Трюм. Не высовывайся. Трюм "Серебряной Зари" был адом. В тесном, низком помещении, куда не проникал свет, сидели, лежали и умирали десятки таких же изгоев. Осуждённые в кандалах, которые гремели при каждом крене корабля. Беглые рабы с выжженными клеймами. Проигравшиеся купцы. Женщины с младенцами, которые плакали не переставая, пока не затихали от голода. Воняло рвотой, застарелым потом, гниющими ранами и мочой - ведро для нужды опрокидывалось каждый час. Крысы, жирные и наглые, бегали по спящим, обгладывая мозоли на ногах. Манфред сидел в углу, привалившись спиной к липкой, покрытой плесенью переборке, и гладил рукоять ножа. Он смотрел на этот ковчег отребья и улыбался. Его улыбка в полумраке была похожа на оскал мёртвого человека.
Когда берега Флореса растаяли в тумане, и вокруг осталась только серая, бесконечная вода, он выбрался на палубу. Холодный ветер рвал его рваный плащ. Он стоял на корме и смотрел назад, туда, где остался его лес. Его Вестервальд. Там, в этом лесу, остались его враги, его брат, его сестра. Они думали, что он сдох где-то в канаве. Но он плыл вперёд. В новый мир. За пеленой тумана и дождя лежал Предел. Дикий, неосвоенный, ждущий. Манфред вдохнул сырой, солёный воздух, в котором уже не было запаха родного леса, но зато был запах новой крови. Он знал: там, в этих безымянных чащах, он не просто выживет. Он воздвигнет свой собственный трон. Не баронство, не жалкий надел из милости - а настоящее ландграфство, вырезанное им самим из плоти чужой земли. Его династия, его закон, его лес. Его "Трапезная" пустовала слишком долго. Она ждала новых гостей.
Роли: воин-выпускник, грабитель + вор, лидер.
Последнее редактирование:
.