freeprettyy
Заблокированный
- Сообщения
- 1 221
- Реакции
- 2 743
[Охотник | Маньяк | Поджигатель / Грабитель] Скрарн Холдрофнир — Волкодав: Кому Нужна Луна?
Функциональные роли: помощник охотника, маньяк, преступник (поджигатель, вор, грабитель, карманник)
***
Функциональные роли: помощник охотника, маньяк, преступник (поджигатель, вор, грабитель, карманник)
***
Скрарн родился в деревне на юго-западе Эрминга, в заболоченной низине у одного из притоков Исвера, примерно в трёх днях пешего пути от границы с Уфбаном. Поселение насчитывало около двух десятков дворов и существовало за счёт торфяных разработок, рыбной ловли и мелкого земледелия на осушенных клочках почвы. Местность относилась к числу наиболее глухих в айхесе: торговые караваны обходили эти края стороной, опасаясь топей и недоброй молвы об окрестных лесах. Семья будущего охотника ничем не выделялась среди односельчан. Отец работал на торфяниках, мать вела хозяйство и пользовала больных травами. В семье росло четверо детей; Скрарн, третий по счёту, оставался в тени старших и младшего. Подобное положение давало возможность подолгу наблюдать за происходящим вокруг, не привлекая к себе лишнего внимания.
Деревня жила в постоянном ожидании зимней угрозы. Холодный сезон длился долго, дичь уходила вглубь лесов, и хищники приближались к человеческому жилью. Волчьи стаи держались неподалёку от поселения круглый год; летом они редко подходили к околице, довольствуясь лесной добычей, но с первыми морозами их поведение менялось. Голод гнал зверей ближе к скотине, а в самую лютую стужу стаи становились особенно дерзкими. Они резали овец прямо в загонах, утаскивали собак, а в иные зимы нападали и на людей – тех, кто затемно выходил за дровами или не успевал запереть дверь. Каждая такая зима оставляла после себя растерзанные туши, глубокие следы на снегу и долгий, липкий страх, не отпускавший деревню до весны. Жители обсуждали нападения редко, короткими фразами, без желания углубляться в причины. Сходились на том, что волки в этих болотистых местах всегда были крупнее и злее, чем в других частях айхеса. Старики вспоминали, что в прежние времена зверь так часто к жилью не подходил, и связывали перемену с чередой дурных лет – неурожаями, падежом скота, болезнями, что одна за другой прокатывались по Эрмингу. Некоторые видели в нападениях недобрый знак и говорили, что лес не прощает людям прежних обид, однако вслух подобные речи звучали редко: крестьяне опасались накликать новую беду излишними разговорами. Представители конунга, наведывавшиеся для сбора податей, советовали крепче запирать ворота и не тратить время на пустые страхи. Деревня придерживалась простого правила: пережил зиму – забыл до следующей.
Скрарн слушал старших и запоминал. К десяти годам мальчик уже умел различать следы обычной стаи и тех крупных волков, что приходили в морозные ночи. Зимой он видел, как отец и соседи заваливали туши задранного скота, слышал вой, доносившийся с опушки, и однажды, стоя у окна глубокой ночью, заметил пару жёлтых глаз, уставленных прямо на него с кромки леса. Глаза находились выше, чем следовало ожидать от обыкновенного зверя. Ребёнок не закричал и не побежал будить взрослых – просто стоял и смотрел, пока взгляд не исчез в темноте. Утром он ничего не рассказал: дело было не в боязни насмешек, а в отсутствии подходящих слов. В тот же год его старшего брата, Хьяльмара, утащили волки. Тот вышел за дровами к сараю, в двадцати шагах от дома, и не вернулся. Тело нашли утром у кромки болота, изувеченным до неузнаваемости. Отец молча предал останки земле и более никогда не заговаривал о погибшем сыне. Деревня сочла случившееся очередной зимней трагедией, каких выпадает немало. Скрарн стоял в стороне от голосящей матери и всё смотрел на снег, где ещё виднелись огромные следы с неестественно длинными когтями. Слёзы не потекли по его щекам, лицо осталось неподвижным. В памяти отложилось две вещи: эти самые следы на снегу и полное бездействие взрослых – ни один человек не отправился по ним, чтобы выяснить, куда они ведут. Хищник приходил когда хотел и уходил безнаказанным, а люди лишь ждали следующей зимы. Эта мысль, простая и безжалостная, засела в голове навсегда.
Путь до Нётхела занял почти неделю. Скрарн покидал родную деревню без сожаления, но и без радости, воспринимая переезд как ещё одно неизбежное событие, подобное смене времён года.
Брамен Боу представлял собой человека неприметной наружности и флегматичного нрава, за которыми скрывался цепкий и расчётливый ум. При дворе его недолюбливали за скупость и отсутствие воинских доблестей, однако в делах хозяйственных равных ему среди скральдсонских пейрунов не находилось. Именно Боу первым оценил богатства Эйсрких гор – серебряные жилы, угольные пласты, залежи железной руды, – и принялся осваивать эти территории с методичностью, несвойственной северным феодалам. Он строил шахтёрские лагеря, прокладывал дороги через перевалы и неустанно требовал от короны новых привилегий для расширения горного дела. Ему требовались люди, способные работать молча, выполнять приказы без возражений и не задавать лишних вопросов. Скрарн подходил по всем статьям. Первые четыре года мальчик провёл на низших работах. Он таскал руду из забоев, чистил инструменты после смены, помогал на кухне при шахтёрском лагере, рубил дрова для обжиговых печей. Работа была тяжёлой и однообразной, но Скрарн не жаловался. Он вообще говорил редко, предпочитая слушать и запоминать. Среди работников его считали туповатым, однако старший надсмотрщик, присматривавшийся к мальчику несколько месяцев, заметил иное: Скрарн обладал исключительным терпением, отличным ночным зрением и способностью часами оставаться неподвижным, не выказывая признаков усталости или скуки. Такие качества редко встречаются в людях вдвое старше.
К шестнадцати годам Скрарна перевели в ночной дозор при одном из дальних лагерей. Обязанности были простыми: обходить периметр складов и бараков, следить за сохранностью руды и инструментов, поднимать тревогу при появлении зверя или чужаков. Место считалось спокойным, и старожилы уверяли, что ничего серьёзнее забредшего медведя здесь не случалось. Скрарн исправно нёс службу три зимы подряд, не пропустив ни одной смены и не получив ни одного взыскания.
Глубокой ночью, в середине зимы, на четвёртую зиму службы, он заметил движение у дальнего склада с провизией. Луна стояла низко, света хватало, чтобы разглядеть силуэт – крупный, передвигающийся на четырёх конечностях, но не по-звериному. Скрарн поднял тревогу, и через несколько минут к складу сбежалась вся ночная стража. Тварь успела скрыться в лесу, однако на утоптанном снегу перед дверью склада остались отчётливые следы. Они начинались как волчьи – с подушечками лап и глубокими отпечатками когтей, – но через несколько шагов менялись, становясь похожими на босые человеческие ступни. Следопыты из числа старожилов долго разглядывали отпечатки, переглядывались, но вслух ничего определённого не произнесли. Начальник стражи списал происшествие на пьяных старателей, оступившихся в снегу босиком, и велел усилить караулы. Он стоял над следами, пока их не затоптали сапогами сбежавшиеся люди, и молча сопоставлял увиденное с тем, что помнил с детства. Жёлтые глаза на опушке леса. Огромные следы на снегу у родительского дома. Растерзанное тело брата. Всё это складывалось в единую картину, которой у него пока не было названия. Той же ночью он утвердился в решении, которое зрело давно: служба у ярла – лишь временная ступень. Настоящее дело ждёт его за пределами шахтёрских лагерей.
К двадцати годам Скрарн скопил достаточно денег, чтобы расплатиться с долгами перед семьёй и оставить службу. Он покинул горные лагеря с рекомендательным письмом от начальника стражи – сухим и коротким, отмечавшим исполнительность и отсутствие вредных привычек, – а также с репутацией надёжного, но странного человека. Никто из сослуживцев не мог припомнить, чтобы Скрарн участвовал в общих попойках, заводил друзей или делился чем-либо личным. Он существовал на периферии чужого внимания, и это его полностью устраивало.
Покинув горные лагеря, Скрарн направился в Нётхел – крупнейший город западного Аехеля и центр горнодобывающих промыслов, где всегда требовались рабочие руки. Намерения продолжать службу у Брамена Боу не имелось; вместо этого Скрарн рассчитывал найти временный заработок и осмотреться. Нётхел, с его тесными улочками, крытыми рынками и постоянным притоком приезжих, представлялся удобным местом для человека, не желающего привлекать к себе внимания. Первые месяцы ушли на случайные подённые работы: разгрузку обозов, сортировку руды, помошь мясникам на бойне. Скрарн держался особняком, тратил заработанное скупо и ни с кем не сближался. Единственным местом, которое он посещал регулярно, была портовая таверна на окраине города – не ради выпивки, а ради возможности слушать разговоры приезжих. Именно там, одним из промозглых осенних вечеров, произошла встреча, определившая следующие восемь лет жизни. Старый охотник по имени Эгиль сидел в углу, отдельно от остальных посетителей, и неторопливо цедил пиво. Ему было далеко за пятьдесят; лицо пересекал глубокий шрам от лба до скулы, правая рука заметно дрожала, когда он подносил кружку ко рту. Одежда на нём была добротной, но изношенной до состояния, когда чинить уже нет смысла. Скрарн заметил старика сразу: тот держался иначе, чем прочие завсегдатаи, – спокойно, без суетливости, взглядом человека, который давно перестал бояться темноты. Эгиль сам заговорил первым. Он подозвал Скрарна коротким жестом и без предисловий спросил, давно ли тот охотится на волков. Вопрос прозвучал буднично, однако Скрарн уловил в нём нечто большее, чем простое любопытство. Разговор продлился недолго. Эгиль сообщил, что живёт один в лачуге у городской стены, и велел зайти на следующий день.Так началось обучение, не скреплённое ни договором, ни присягой, ни принадлежностью к какому-либо цеху или братству. Эгиль оказался ветераном Братства Северных Охотников – одним из тех, кто пережил разгром старых крепостей, но не принял реорганизацию и не пожелал возвращаться под начало новых командиров. Последние годы он доживал в одиночестве, изредка выполняя мелкие заказы для деревень в окрестностях Нётхела. Увидев Скрарна, старик, по собственным словам, распознал в нём знакомую черту – привычку смотреть на мир глазами добытчика, а не добычи. Занятия проходили по вечерам, после того как Скрарн заканчивал дневную работу. Никаких записей не велось; всё, что передавал Эгиль, ученик обязан был запоминать с первого раза.
Первым и главным предметом стали оборотни. Эгиль не вдавался в тонкости устройства стай, духовных обрядов или племенных различий – эти сведения либо не были известны ему самому, либо он полагал их излишними для ученика. Вместо этого он сосредоточился на том, что необходимо знать для выживания при встрече: оборотень обладает силой, многократно превосходящей человеческую, способен заживлять раны быстрее, чем кровь успевает свернуться, и передвигается со скоростью, не оставляющей шанса убежать. Обычное железо против него почти бесполезно. Единственный надёжный металл – серебро. Отдельный раздел обучения касался выслеживания. Эгиль учил различать следы оборотня в разных формах – волчьей, человеческой и промежуточной, – а также замечать косвенные признаки присутствия зверя среди людей: слишком быстро затянувшиеся раны, неестественную силу, нежелание прикасаться к серебряным предметам. Он требовал от ученика выработать привычку проверять каждого, с кем сводит дело, – незаметно, без лишних движений, простым касанием серебра. Именно от Эгиля Скрарн перенял манеру носить серебряную цепь под одеждой и постоянно касаться её пальцами, превратив это действие в бессознательный ритуал.Помимо оборотней, Эгиль обучил Скрарна тому немногому, что знал о двух видах нежити, с которыми сам сталкивался за годы охоты. Первыми были кадавры – живые трупы, встречавшиеся в заброшенных шахтах, подземных галереях и затемнённых оврагах. Эгиль описывал их как слепых, но чрезвычайно чутких к звуку существ, не чувствительных к боли и упорно продвигающихся к цели кратчайшим путём. Единственным надёжным средством против них старик считал огонь – кадавры горели хорошо, особенно если предварительно облить их маслом. Также он упоминал, что яркий свет дезориентирует этих тварей, а солнечные лучи и вовсе для них губительны. Сведения о происхождении кадавров сводились к обрывочным ссылкам на труды некоего Маркуса Квентина и брата Кеплана, чьи трактаты Эгиль когда-то держал в руках, но подробностей не помнил. Вторым видом нежити, о котором ученик получил представление, являлись скелеты. Эгиль особенно выделял скелетов-лучников, встречавшихся вблизи старых захоронений и на местах древних битв. Он предупреждал, что эти существа, вопреки ожиданиям, обладают зачатками разума: способны открывать двери, обходить препятствия, выбирать выгодную позицию для стрельбы и целиться с неестественной точностью. Бой со скелетом Эгиль советовал вести на ближней дистанции, используя щит, а удар наносить в верхнюю часть черепа, где костные соединения наиболее хрупки. О происхождении костяных тварей старик знал немного – ссылался на доктора Монро, чьи изыскания якобы подтверждали, что скелет есть лишь промежуточная ступень разложения более сложной нежити.
О прочих бестиях – квазикротах, утопленниках, болотных тварях и иных существах, о которых порой упоминали крестьяне и охотники, – Эгиль говорил скупо и без подробностей. Он признавал, что слышал о них, но сам не встречал и достоверных сведений не имел. Всё, что выходило за пределы его личного опыта, он относил к разряду слухов и легенд, какими полнится север.
Важной частью обучения стали правила скрытности и так называемый Этикет охотников – свод неписаных законов, которые Эгиль соблюдал неукоснительно, несмотря на свою отстранённость от Братства. Он внушал Скрарну, что любое разглашение сведений о сверхъестественном перед обычными людьми недопустимо. Оборотни хранят свою природу, и охотник должен хранить свою. Свидетелей следует избегать, трупы – закапывать или сжигать, оружие – прятать. Эгиль также предостерегал от контактов со славьерами: эти люди, по его словам, не столько охотились на тварей, сколько следили за самими охотниками и карали за малейшие нарушения Этикета. Восемь лет продолжалось это ученичество. За это время Скрарн превратился из молчаливого юноши в угрюмого мужчину с навыками, которые невозможно было применить ни в каком ином ремесле. Связь между учителем и учеником оставалась сугубо деловой: ни дружбы, ни теплоты, ни лишних разговоров. Эгиль не интересовался прошлым Скрарна, Скрарн не расспрашивал о прошлом Эгиля. Их объединяла единственная цель: подготовить преемника, способного продолжать охоту после того, как старик уйдёт.
Эгиль умер тихо, во сне, в середине зимы, когда Скрарну шёл двадцать восьмой год. Ученик обнаружил тело утром, придя на очередной урок. Старик лежал на лежанке, вытянувшись во весь рост; лицо его, впервые за долгие годы, казалось спокойным. Скрарн сам вынес тело за стену, выбрал место в лесу, подальше от дорог, и предал останки земле. Оставшись один, Скрарн покинул Нётхел в течение нескольких дней. Городская жизнь, с её шумом, теснотой и необходимостью постоянно взаимодействовать с людьми, тяготила его. К тому же работа, ради которой Эгиль готовил преемника, требовала простора, тишины и свободы передвижения. Скрарн двинулся на восток, в сторону эрмингских болот, где прошло его детство, – не из сентиментальности, а потому что лучше всего знал эти места и понимал, как в них выживать. Там, в заболоченной глуши, вдали от торговых трактов и людских поселений, началась его самостоятельная охота.
—
Скрарн вернулся в эрмингские болота и обосновался в землянке между двумя торфяниками, в дне пути от ближайшей деревни. Средства к существованию давали охота и редкие подённые работы; всё лишнее уходило на серебро, которое он переплавлял в болты и наконечники, пользуясь инструментами Эгиля. Каждый контакт с человеком начинался с прикосновения серебра – перстнем, монетой, ложкой. Спокойная реакция означала потерю интереса, испуг или отдёргивание руки запускали слежку. Первые два года прошли впустую: подозреваемые не проявляли ожидаемых признаков, и Скрарн отпускал их. На третий год он впервые убил – бродячего торговца, отдёрнувшего руку от серебряной пряжки. Подтверждений не обнаружилось, но ошибка не смутила: Эгиль предупреждал, что без них не обойтись. Настоящий перелом наступил на четвёртом году, когда Скрарн выследил кинфолка под личиной мельника. Он готовил засаду несколько месяцев и трижды проверял цель серебром, а когда мельник заживил тяжёлую рану за три дня, сомнений не осталось. Однако в одиночку Скрарн не справился: мельник сбил его с ног, сломал два ребра и скрылся. Три недели в землянке, залечивая переломы, Скрарн перебирал в памяти все прежние проверки – и теперь в каждом отдёрнувшемся человеке видел упущенного оборотня. Одна подтверждённая особь доказывала, что остальные подозрения не были ложными.С этого момента метод упростился. Скрарн больше не тратил месяцы на наблюдение: реакция на серебро стала достаточным основанием. Он дожидался удобного случая и убивал, убеждая себя, что десять невиновных – приемлемая плата за одного зверя. К тридцати пяти годам счёт ошибок перевалил за два десятка, однако само понятие ошибки размылось. Каждый убитый, отдёрнувший руку, задним числом становился оборотнем в его памяти. За двенадцать лет Скрарн встретил настоящих оборотней трижды. После провала с мельником он действовал осмотрительнее: молодого люпуса добил серебряным болтом, когда тот попал в капкан; второго кинфолка забил толпой с крестьянами. Окрестные деревни терпели угрюмого охотника, решавшего проблемы с волками, и старались не встречаться с ним взглядом. В каждой деревне Скрарн попутно проверял жителей серебром; те, кто реагировал неправильно, вскоре исчезали, но связь между визитом охотника и пропажей редко кто отслеживал – в болотах люди пропадали постоянно.
На исходе двенадцатого года до эрмингских болот докатились слухи о вербовке людей в Заокеанье. Говорили об Ультмаре — дальней земле за морем, куда отправляли поселенцев и солдат. Скрарн услышал эти речи несколько раз от разных людей и сопоставил с тем, что знал: он проверил Эрминг, проверил окрестности Нётхела, проверил каждую деревню в пределах досягаемости. Здесь, на старом континенте, его охота подошла к пределу. Те, кто остались, либо прошли проверку, либо затаились слишком глубоко. За морем же начиналась новая земля, полная людей, которых никто никогда не проверял. Поселенцы, солдаты, торговцы — все они прибывали туда без разбора, и никто не знал, кого они везут с собой. Оборотни уже были там. Они всегда приходят первыми. Мысль о том, что за морем сейчас ходят десятки, сотни непроверенных людей, среди которых прячутся звери, и никто об этом не подозревает, не вызвала у Скрарна страха. Она вызвала холодную, спокойную уверенность: он нужен там. Он упаковал инструменты, серебряные заготовки, ножи и запас болтов. Цепь осталась на шее. К весне рн покинул болота и направился к побережью наниматься на судно, идущее в Ультрамар. Он ушёл так же молча, как жил. Начинать проверку целого континента с чистого листа — это не безумие. Это самая трезвая мысль, которая посещала его за долгие годы.
