Вдоль берега разбиваются облачные волны,
Двойные солнца тонут за озером,
Тени удлиняются в Берехависе.
Странная ночь, когда восходят черные звезды,
И странные луны кружат по небу,
Но Студент все еще в
Потерянном Берехависе.
Есть множество вещей, которые невозможно объяснить. Почему некоторые музыкальные аккорды заставляют меня думать о багряных и золотых оттенках осенней листвы? Отчего, когда я слушаю музыку уличных менестрелей, слушая с ложи моих апартаментов вечером, мои мысли блуждают в пылающих глубинах девственных серебряных пещер? А когда на закате я иду по ревущему, суматошному Рынковому району Глориарбуса, то перед глазами моими встает картина безмятежного Филома? И я вижу тогда, как сквозь весеннюю листву просачивается солнечный свет, вижу, как Мелитэ с нежным любопытством склонилась над зеленой ящеркой и бормочет: "Подумать только, и ты создание божье".
Оторвавшись от этих мыслей и докурив самокрутку с шаволгой, я вернулся к мольберту и жестом попросил модель принять нужную позу. Поработав некоторое время, я убедился, что испортил набросок, схватил мастихин и снял слой краски. Цвет тела получился желтоватым, нездоровым, и было непонятно, как это вышло, — в моём доме, расположенном в студенческом городке, было вполне благоприятное освещение. Элизабет оставалась прежней, у нее был нежно-розовый цвет кожи, и поэтому я нахмурился.
— Я сделала что-то не так? — спросила она.
— Нет, просто я напортачил с цветом. Не пойму, как я умудрился написать такую дрянь, — ответил я.
— Значит, я плохо позирую? — огорчилась она.
— Что ты, вовсе нет!
— Я не виновата?
— Конечно нет, это только моя ошибка.
— Мне очень жаль, — сказала она.
Я разрешил ей отдохнуть, пока счищал тряпкой скипидаром неудачное пятно на холсте. Она отправилась выкурить самокрутку с шаволгой и полистать дешёвый роман, который я купил на днях и ещё ни разу не открывал.
То ли со скипидаром было что-то не так, то ли на холсте был дефект, но чем больше я тер, тем дальше расползалось это гангренозное пятно. Я вгрызался в него, как бобр, но только ухудшал все дело. Словно инфекция расползалась от одной конечности к другой, изменился цвет груди, да и вся фигура была, очевидно, повреждена. Я энергично работал мастихином, тер скипидаром, скоблил поверхность и думал, что сделаю с Леопольдом, продавшим мне негодный холст. Но вскоре понял, что дело было не в холсте и не в красках.
"Значит, из-за скипидара, — сердито подумал я. — Или дневной свет ослепил меня, и теперь я плохо вижу." Я позвал Элизабет. Она подошла и склонилась над моим стулом, выпуская кольцо дыма.
— Что ты наделал? — Воскликнула она.
— Это всё из-за скипидара, — прорычал я.
— Что за отвратительный цвет? — продолжила она. — Ты считаешь, что у меня тело похоже на сыр в плесени?
— Нет, не считаю, — сердито сказал я. — Ты видела когда-нибудь, чтобы я так писал?
— Нет!
— Ну вот!
— Да, наверное, правда из-за скипидара, — согласилась она и, накинув *мой* халат, подошла к окну.
Я тер и соскребал до изнеможения, а потом схватил кисти и, выругавшись про себя, швырнул их прочь. Мой рассерженный тон достиг ушей Элизабет.
— Ну отлично! Будем ругаться и портить кисти! Ты три недели писал, и что теперь? Какой смысл рвать холст? Что вы за люди, студенты артистического факультета!
Мне стало стыдно, как всегда после таких вспышек, и я отвернул испорченный холст к стене. Элизабет помогла мне промыть кисти, а потом протанцевала к своей одежде. Из-за ширмы она сыпала рассуждениями о моей полной или частичной потере самообладания, а затем, решив, очевидно, что с нотациями покончено, попросила меня застегнуть ей пуговицу, до которой не дотягивалась.
— У тебя все пошло наперекосяк, когда ты вернулся с ложа и заговорил о какой-то там книге, которую тебе советовал надоедливый сын риттера с логико-математического, — объявила она.
— Да, он, наверное, проклял картину, — зевнул я и посмотрел на солнце, выйдя на ложе.
— Уже закат, я знаю, — сказала Элизабет, прихорашиваясь перед зеркалом.
— Не хотел тебя так долго задерживать, извинился я.
Ээка: Снимите же маску, сеньор.
Студент: Пора ль?
Ваалавам: Пора.
Лишь вы один не сброили личину
Из всех гостей.
Студент: Нет маски у меня.
Ваалавам (в ужасе, Ээке):
Нет маски? Маски нет?!
На следующее утро мой приятель по имени Мефистофель принёс мне бутылку вина и кое-какие новости. Дом, занятый сыном риттера с логико-математического факультета, сгорел прошлой ночью. Я возблагодарил за это Флоренда. Я, хоть и считаюсь более-менее хорошим человеком среди преподавателей академии и всегда доброжелательно отношусь ко всем своим знакомым, но он постоянно распускал мои слухи из-за моей популярности среди противоположного пола; кроме того, он вещал таким гнусавым голосом, что это оскорбляло мои эстетические чувства. Ко всему прочему, меня раздражала его одержимость какой-то книгой, этот демон в человеческом обличии, который постоянно цитировал строки из лже-научного труда, при этом допускал глупейшие ошибки в речи, подобно первокурснику философского факультета.
— И из-за чего здание сгорело? — спросил я Мефистофеля.
— Не знаю, дружище. Говорят, он начал кричать посреди ночи и скинул свечи на пол. Может, пьяным был или переборщил с дьявольским порошком с порта.
Я не мог осуждать сына риттера за пристрастия к алкоголю или наркотикам, ведь и сам был горазд пропустить занятия вечером и расслабиться. На самом деле, мне стоило бы исповедаться в соборе. Я вышел на ложу своего дома вместе с Мефистофелем, чтобы покурить вместе, а после взглянул вниз.
— Кстати, ты не знаешь, что он читал за книгу и постоянно цитировал?
Мефистофель задумался:
— Тот то опарыш, что ли? Это очередной бред, написанный кем-то по типу филомского Томаса, дружище. Ей-богу, даже слова про те рукописи выводят меня из себя. Все пары сидит на задних рядах и бубнит про какой-то Берехавис и два Солфара. Так бы и врезал ему сегодня по морде, если б он не погорел.
Имена, прозвища, прочее:
