Когда оборотень смогла освободиться от ночных тварей, что не давали ей и двинуться — она увидела, как вампир, что ранее скрывался под женским обликом, одна за одной срубал головы язычницам, что только-что наблюдали их бой. На ходу, упырь успел вонзить в некоторых из них свои клыки, благодаря чему восстановил полученную рану. Перевёртыш с яростью кинулся на противника, желая отомстить за смерть невиновных людей, но вампир успел уклониться ещё за полсекунды до самого удара. Изверг ощущал, словно даже сама природа действует против него — но продолжал сражаться, с характерным шипением и рыком принимая удары здоровенных, волчьих лап. Без части левого бока, с вырванными на затылке волосами и правой рукой, на которой даже не осталось плоти, упырь взял своё, сначала оторвав псу хвост, а затем — оторвав голову люпина. Он подставил рот под бьющий поток крови, успев ощутить на языке сладкий и бодрящий вкус витэ ликантропа. Как следует обезобразив тело волка, что после обезглавливания обратилось в человечье, вампир принял прежний облик, бросаясь на запад.Мужчина проводил период восстановления в стенах поместья. Он не в первый раз сталкивался с волками, но каждый бой ощущался как испытание всей жизни. Во время отдыха вампир предпочитал одиночество, погружаясь в раздумия и изредка отвлекаясь на питание. Стоило вспомнить о последнем — как в комнате раздался стук. В помещение вошёл низкий, миловидный юноша, поприветствовав Изверга на имя «Раду». Он прошёл вперёд, подставив шею прямо ко рту вампира. Насытившись, Раду отпустил отрока, позволив тому присесть. Гедеон, как себя в данный момент именовал, как не сложно догадаться, узник Цимисха, доносил своему хозяину последние новости из ближайших к поместью городов и деревень. В том числе, Гедеон следил, чтобы устроенная Раду резня сошла за нападение диких зверей и гнев Лешего. Конечно, всё тот же Гедеон также занялся уничтожением следов, которые из себя представляли трупы и реки крови у капища. Вампир ценил подобного слугу за всю ту грязную работу, что падала на его плечи. Любовь Раду проявлялась в том, что то и дело он менял облики своего узника, стараясь то создать гору мышц — то немощного мальчугана, за которыми он вследствии наблюдал. Гедеон, как помнил и сам Цимисх, был привязан к кормильцу не только из-за вампирской крови. Ранее, он приходился Извергу младшим братом, который, в отличии от остальных, не выделялся силой или хоть какими-то творческими навыками. Та ветвь семьи, что перебралась в Хакмарри, забрали с собой несколько родственников, что были повязаны кровью — и именно в их рядах оказался Гедеон. Получив в ответ свой глоток вампирского витэ, узник передал своему брату письмо с печаткой, на котором виднелась надпись: «Андрашу Братовичу».
Долго существовать в таком темпе не мог ни Анджей, ни его братья и сёстры. Цимисх привязал несколько здоровенных и изуродованных Изменчивостью псов, направившись по пятам за ещё одним Люпином, что объявился у имений Братовичей. Гончие тратили много времени на то, чтобы найти хоть какие-то следы, направляя своего хозяина мимо хвойных деревьев. Анджей реагировал на каждый треск ветки рядом с собой, с чем свыкся ещё вскоре после обращения. Тем не менее, этот день оказался спокойнее, чем обычно. Ни единого глифа на коре, никаких завываний и отсутствие следов от лап и когтей. Проведя глазами слева-направо, осмотрев местность вокруг, Цимисх последовал обратно в поместье, счёв охоту неудачной. Когда он дёрнул за тугую верёвку, что использовалась в качестве поводка, псы начали гавкать, привлекая внимание своего хозяина. Среди кучи веток и трав затесался едва-заметный кровавый след, каплями ведущий вглубь чащи. Анджей склонился, чтобы осмотреть ещё не засохшее витэ. Тут же он ощутил, словно что-то затягивается на его шее, постепенно поднимая Изверга в воздух. Две крупные тени, образовав щупальца, сдавливали горло Братовича. Гончие бросились обгрызать ноги вампира, что поддерживал тени — и тот, уделивший слишком много внимания своему крупному противнику, не сумел учесть двух животных врагов. Пользуясь тем, что сородич сбился с толку, Анджей нанёс несколько молниеносных ударов по телу Ласомбра. Атакующий вампир замахнулся по тому месту, где только что находился Цимисх, но противник уже успел уйти в бок. Вампир отвлёкся на псов, что продолжали держаться за его ноги, и теперь атака сородича прошла прямо ему в живот. Сжатая в кулак рука вырвала ошмётки бледной плоти, захватив вместе с ними и чёрную ткань от накидки.
Ласомбра не сдерживался в произношении ругательств по отношению к Братовичу, стараясь как задеть его честь, так и пробудить во враге ярость, которая заставит Цимисха потерять контроль над собственными действиями. Именно это и произошло. Удар за ударом, Анджей пытался разорвать оппонента, наглухо забыв о обороне. Ласомбра получил прекрасное окно для того, чтобы одним движением тени лишить бешенного пса головы. Стоило тени лишь вытянуться, как Цимисх сразу рванул вперёд, намеренно упуская из виду врага. Умело прикинувшись, что тот находится под властью Зверя, он, пользуясь неожиданностью, смог сбежать. Затягивая некоторые серьёзные раны, что он успел заработать, Анджей обратился в летучих мышей, долгое время петляя по округе, не решаясь вернуться в родное поместье. Лишь с первыми лучами солнца он рванул к имению, бдительно смотря за тем, чтобы все тени оставались должных размеров.Изверг, уже одев новый комплект одежды и отмыв руки, стоял с куском ткани в руках. Его противник был если не сильнее Цимисха, то равным ему, а потому все попытки контрударов проводились Анджеем лишь с одной целью — заполучить хоть что-то, что принадлежало Ласомбре. Этим “чем-то” и стал обрывок одежды. Андраш взял чёрное полотно в руки, прикрыв глаза и замерев на полминуты. Вернувшись в норму, он дал Анджею полное описание внешности того, с кем тот недавно столкнулся. Откланявшись, Изверг захлопнул дверь, вновь направляясь к Гедеону.
Анджей и его сир Андраш виделись довольно часто. Тем не менее, даже в личных беседах они оставались строгими в выражениях и редко обсуждали что-то чересчур “высокое”. Что старшего, что младшего Цимисхов воротило от бессмысленных и слишком увлечённых диалогов о творчестве, потому оба предпочитали выражать своё мнение и талант уже на практике. Ещё до обращения Анджея они нередко сталкивались в поместье, обсуждая воинские качества последнего. Обое этот период вспоминали с улыбкой — сколько не из-за самих бесед, столько из-за памяти о стенах родного дома.
Снова стук, снова кровь и снова письмо. На этот раз, конверт не имел ни печати, ни подписи. Внутри была изложена вся доступная информация о сородиче, что набросился на Анджея. Гедеон долго сетовал на то, что это было гораздо сложнее, чем заметание следов после боёв с ликантропами, и что во время выполнения своего последнего долга он мог запросто погибнуть, разочаровав семью. Изверг же, в то время, думал лишь об одном — у стен их дома объявился член Совета, бесстыжий прихвостень Вентру. Ещё одна встреча в кабинете Андраша, и теперь перед вопросом безопасности стояли все Цимисхи Воеводства. Местечковое объединение Извергов-Беженцев-Ополченцев не сумело бы противостоять напору войск Совета, которые, на фоне событий в Хобсбурге, ещё сильнее расплодились в количестве. В последующих действиях Братовичи-отступники имели полную свободу выбора: кто-то решил скрываться среди послушных сородичей под боком у Вентру, прячась, словно послевоенная яма под листвой; кто-то ринулся в бой с воинами Тремер и Бруха, желая умереть на войне за честь Князя и родной земли; а кто-то, как Анджей, принял решение погрузиться в сон. Тот факт, что он не смог убить сородича-вторженца, изрядно мучал Цимисха. В последующих долгих годах Торпора Братович видел возможность поразмыслить над своим прошлым и будущим, и, что не менее важно — считал это наиболее безопасным и разумным вариантом, чтобы пережить скорые волны атак и продолжить борьбу.Анджею и Андрашу приготовили саркофаги. Первому достался левый гроб, на дно которого он засыпал несколько жмень земли с хобсбуржского поместья Братовичей. Члены семьи закрыли крышку над собой, не испытывая особых надежд на светлое будущее клана.
Мужчина средних лет открыл двери поместья, попутно укладывая свою нестриженную бороду. На его поясе, прямо рядом с ножнами, висели несколько мешочков с сильным запахом, а между правой рукой и грудью затесался длинный лист пергамента, свёрнутый в трубочку. Ещё по взглядам было понятно, что постоянный посетитель имений вечно вызывает внимание даже у слуг. Он установил ножны с мечом на стойку, закрыв дверь в комнату на засов. Установив пергамент на удобную деревянную конструкцию под наклоном, Раду, чьё имя было выцарапано на самодельной кисти, принялся писать картину. Раду был не более, чем самоучкой, а потому мазки у него всегда получались слишком широкими и неуверенными, а сочетание цветов нельзя было приписать ни к одному из существующих стилей живописи. Краски, судя по текстуре и тому самому набору цветов, были созданы в кустарных условиях, на основе прорастающих в Хобсбурге дешёвых трав и цветов. Говоря прямо — Раду был не самым привлекательным художником, но, тем не менее, критиковать его решались не все члены семьи. Зачастую, на подобный ход решалась лишь ныне покойная мать, к критике которой хобс с трепетом прислушивался. Сейчас же, мало кто желал указывать на явные проблемы с перспективой и постановкой крепкому вояке, за которым тянется след из уж чересчур жестоких расправ. Да и к тому же, большинство Братовичей попросту ничего не смыслили в живописи — отчего некоторые даже искренне хвалили Раду.
Отвлёкшись от картины, на которой он отдал предпочтение красному, жёлтому и охре, мужчина принялся читать письмо, что также висело на его поясе. Характерную печатку мог узнать любой хобс — это был символ церкви Световеры. Совместно Паладин и Несущий Слово то и дело грозились Раду анафемой, упоминая его слишком открытый и яростный гнев по отношению даже к тем, кто этого заслуживал. Члены отряда понимали, что чёрта с два человек, происходящий из Братовичей, вообще верил во что-то, кроме собственной силы; тем не менее, звериность Раду помогла значительно сократить потери в рыцарском корпусе после стычек с флорами. Рыцарь поднялся с табуретки, убрал засов, сделал с полтора десятка быстрых шагов в гостинную и бросил письмо в огонь. Показательно стряхнув пыль от бумаги с рук, Раду вновь вернулся к написанию картины. Изображение, кажется, показывало типичный сюжет Световеры с отблесками флорской концепции Ада, демонстрируя процесс страшного суда. По-настоящему Братович уделял внимание образам людей, на которых были отчётливо заметны женские сорочки на мужчинах, оторванные волосы и страшные побои с порезами. На обратной стороне пергамента Раду оставил подпись чернилами: “На честь гибели и разложения мужественности”.
Следующий сон, кажется, был гораздо короче. В нём Анджей видел маленького мальчика, лет шести от роду, чьи волосы женщина причёсывала с помощью деревянного гребеня с резьбой. Видение, тем не менее, повторялось из раза в раз, и выявилось для Цимисха одним из самых мучительных. Детство Раду отображало его будущую неуверенность в собственной неполноценности и ненависть ко всякому уподоблению мужчины женщине, и воспоминания об этом лишь усиливали страхи Вампира.
После долгой паузы, сопровождающейся ничем, на Цимисха набросился ещё один сон. Всё тот же неухоженный мужчина-рыцарь шёл с пергаментом в рамке на верхний этаж поместья, стуча в одну из дверей. Слуга отворил вход, открывая перед взором Раду помещение в лунном свете, которое освещалось немногочисленными свечами. Андраш, двоюродный брат отца Раду (а вернее тот, чей облик он принял), стремился поддержать творчество своего родственника. Каждое новое поколение Братовичей становилось всё более диким и тупым, уделяя должное внимание лишь топорной дрессировке гончих и нескольким прибыльным способам заработка. В комнате Андраша уже висело двое картин, написанных племянником, и третяя, которую тот только что принёс, завершала импровизированный триптих. Дальше следовал тот эпизод, который вспоминался слишком смутно даже во сне. Короткая беседа между двумя мужчинами, резкий удар, потемнение в глазах и куча органов вперемешку с кровью и нечистотами под боком у Раду. Перед его жаждащими глазами лежал ещё живой человек — отрок лет шестнадцати, что от страха казался ещё бледнее, чем сир новообращённого. Птенец тут же набросился на жертву, но резким пинком его отбили от кормушки. Раду заставили уделить должное внимание пойманному, прежде чем получить возможность испить Витэ. Цимисх неуклюже растягивал лицо и волосы мальчугана, оставляя множество порезов от ногтей. Со временем, когда голод вампира лишь рос, он начал обретать некоторые успехи в издевательствах над жертвой, превратив его нос в вытянутый и искривлённый, а челюсть — на продолжение шеи. Закончив с экспериментами, он наконец-то иссушил собственный эксперимент, но теперь — несколько секунд вглядывался в его глаза, увидев в чём-то красоту. Анджей услышал скрежет. Сильный запах сырой земли, множество голосов на чем-то знакомом языке. Да, речь явно была близкой для Цимисха, но построение предложений и некоторые слова казались ему чуждыми. Люди, от которых также исходил звук треска факела, кажется, раскопали два саркофага. Они появились здесь не в первый раз, что было понятно по обсуждению. Кто-то, кажется, желал вернуть гробы обратно под землю; кто-то настаивал на том, чтобы уничтожить их или сбросить на озера или моря; а кого-то продолжало терзать любопытство. Один из них коснулся саркофага, в котором лежал Андраш, желая сдвинуть тот с места. Острая гравировка порезала палец хакмаррца, и Анджей отчётливо различил запах свежей крови. Со скрежетом он начал сдвигать крышку своего гроба, вырываясь наружу. Пользуясь неожиданностью, Изверг тут же иссушил кмета, что первым взялся за саркофаг. Восстановив часть сил, Анджей попытался отправить остальных зевак вслед за их товарищем. Клыки рвали шеи, когти вспарывали животы и ноги валили здоровенные туши. Кровь попадала в глаза, ошмётки плоти закрывали взор. Опушку леса охватил огонь от упавших в траву факелов, и Цимисх, опустив голову вниз, увидел торчащее у себя из груди железо. Крестьянин проткнул его вилами, и вампир, потерявший концентрацию, пропустил столь простую атаку. Не в силах восстановить все раны, Анджей открыл второй саркофаг с помощью летучих мышей, и, подхватив Андраша на плечи, бросился прочь.
Старший Цимисх всё ещё не проснулся, а потому его дитя приготовило ему более безопасное захоронение. После недолгого расследования стало ясно, что вампир провёл во сне практически две сотни лет. Этим были оправданы и изменения в хакмаррской речи, и новый вид поселений, и даже новые ценности у людей. Гедеона, излюбленного узника Анджея, убили ещё перед погружением последнего в Торпор. Воеводство развалилось, знакомых сородичей на родной земле Изверг более не имел, а политическая обстановка в вампирском мире всё ещё была ему неизвестна. Анджей провёл ещё некоторое время на землях Хакмарри, после чего переступил границу с Хобсбургом.
Перед Анджеем предстал особняк, что своей планировкой напоминал родное поместье Братовичей. Изверг не блестал догадливостью, но даже он был в силах понять что это, вероятно, жилище другого представителя Клана. Мужчина прошёл внутрь, встретив слугу. Что-то разглядев в Анджее, человек поприветствовал его, а затем удалился. Вместо него пришло другое существо, что уже источало заметную ауру сородича. Братович попросил о праве гостевания в течении трёх дней, в чём хозяин дома отказать не смог. В первую свою ночь Анджей восстановил недостающие запасы Витэ, как следует познакомившись с тем, кто даровал ему кровь. Значительно их, в некоторой мере, дружбе, помогли вести от владельца поместья о том, что Габриэль Штраусс — погиб. Влияние Вентру на Клан сильно ослабло, а потому Цимисхи имели мизерный, фантомный, но шанс на возвращение былой славы и земель. Когда прошло три восхода, Анджей отдал своему новому товарищу дар в виде шапки на хакмаррский манер, сделанной из хвоста Ликантропа. Хозяин поместья, взамен, отдал Братовичу один из множества своих костюмов, пошитый по новейшим нормам хобсбуржской моды.
Теперь его следы вели к государству, что лишь во время сна Анджея вновь обрело независимость — Монзан. Монзанские земли потерпели тиранию Хобсбурга, и всё ещё живущий в Братовиче творец увидел в этом прекрасную аллюзию на его ветвь семьи, что откололась от влияния Совета. Именно лояльность большинства сородичей к старикам, засевшим во главе целого материка, не давала Извергу объединиться хоть с кем-то. На своём пути он не раз останавливался в чужих домах на три дня и три ночи, и теперь настала очередь попытать удачу в чём-то новом — величественном замке, где поселился Цимисх из другой семьи — Романеску. С Драгошем, хозяином нынешней локации Анджея, те весьма быстро нашли общий язык. Взгляды Братовича и Романеску сходились, а потому младший Изверг даже был готов остаться в замке на подольше. На вторую ночь судьба сыграла с ним злую шутку — жилище Драгоша окружили войска Совета, среди которых оказались даже, к удивлению Анджея, архонты. Цимисх-боец согласился помочь в битве, наблюдая за тем, как другие сородичи гибли если не от рук членов Совета, так от ловушек, что ждали их на выходе из леса. Анджей, как и при первой стычке с Ласомбра из Совета Флореса, был вынужден броситься в бегство, покинув поле битвы с Драгошем. Три долгих десятка лет блуждания по Хобсбургу. Видимо, так на Анджея влияла его тяга к родной земле, раз он оказывался на ней уже в третий раз. Теперь Цимисхи не могли спокойно показываться среди сородичей, ведь представителя Романеску, в отличие от ранее неизвестного хобским сородичам Братовича, знали многие. Когда прятки наконец-то подошли к концу, Анджей и Драгош отправились на наиболее безопасное для них имение — Заокеанье.
Раду Братовича снова ждала тоска по родине.
artworks by: Octav Bancila
Последнее редактирование:
