ООС Информция
Имя: Драцилла Вакнар, ныне же «Долорес»
Возраст: При смерти 17 | Сейчас около 20 лет
Раса: Человек | Вампир
Внешность: Девушка нетипичной внешности, не более чем «милая», но и не менее того. Кожа цвета лунного отблеска, шёлковые волосы цвета тёмной бархатной ночи, что укрывали её словно сумрачный флёр, опускаясь ниже тонких девичьих плеч.
Характер: За внешней скромностью и хрупкостью скрывает глубокую ненависть ко всем, будь то человек или кровопийца. Она прекрасно осведомлена о двойственной натуре каждого живого и не живого существа, об их лицемерии и о том, на что они способны под влиянием искушений.
Достоинства: Она всегда действует скрытно и осторожно, у неё присутствует дикая жажда жизни и непреклонная сила духа.
Недостатки: Проблемы с доверием, излишняя бдительность и параноидальность.
Имя: Драцилла Вакнар, ныне же «Долорес»
Возраст: При смерти 17 | Сейчас около 20 лет
Раса: Человек | Вампир
Внешность: Девушка нетипичной внешности, не более чем «милая», но и не менее того. Кожа цвета лунного отблеска, шёлковые волосы цвета тёмной бархатной ночи, что укрывали её словно сумрачный флёр, опускаясь ниже тонких девичьих плеч.
Характер: За внешней скромностью и хрупкостью скрывает глубокую ненависть ко всем, будь то человек или кровопийца. Она прекрасно осведомлена о двойственной натуре каждого живого и не живого существа, об их лицемерии и о том, на что они способны под влиянием искушений.
Достоинства: Она всегда действует скрытно и осторожно, у неё присутствует дикая жажда жизни и непреклонная сила духа.
Недостатки: Проблемы с доверием, излишняя бдительность и параноидальность.
| Клан: Малкавиане Поколение: ? Дисциплины: Стойкость, Затемнение. Мораль: 7 |
Биография
Бородавчатый жабий хрип был противен людям далеко не потому, что ассоциировался со склизкой амфибией. Весь окружающий мир был зеркалом, которое отражало внутренние человеческие уродства. Как бы они глубоко их не прятали, те находят выход во внешнем мире как знамения. Устрашающий вороний вопль порождён клювом птицы, но дурное знамя, символ смерти, что незримо тянулся за ней словно озёрные волны - шёл от людей.
«Вньмите! Народище Хакмаррское! Родиться чей отпрыск под крик чёрной птицы, убейте! Убейте без сожаления, ведь иначе умрём мы, и уже рождённые умрут! Помрём до единого!»
Под такие воскликни на свет явилась хрупкая малышка, не издавшая ни звука. Её кукольные глаза лишь хлопали ресницами, пока отец кричал на мать за то, что она породила в их семью ещё один голодный рот. Но той было плевать. Не от любви был этот плод, но молодая дева желала себе дочку во чтобы то ни стало.
В деревне не было принято давать женщинам право называть своих детей, поэтому отец назвал дочку Драциллой. Именем, звучащим словно паразит, ведь такой для него девочка и была. Она была ещё одной чашей зерна, ещё одной дубленой шкурой. Той, кто усиливал его собственный брюшной вой, голод всего семейства. И всё ради какой-то дурацкой мечты об ещё одной ходячей утробе, которых в деревне и так было полно.
С самого детства Драцилла оказалась между двух огней. Меж рациональности отца и искренней материнской любви. Но вскоре... Что-то изменилось. Урожай не удался, как и предрекали болваны, считающие ворон в небе. Деревня была перенаселена, все трубили о настоящем, "великом море", что вот-вот должен был настигнуть общину. Никто и представить себе не мог, что может стать ещё хуже, чем было прежде. С каждым днём от прежней материнской заботы оставалось всё меньше, а женщина всё больше походила на своего супруга. Нельзя было точно сказать, в какой именно момент маленькая, ещё не окрепшая Драцилла, перестала видеть искру надежды в глазах родителя.
Колыбелью девочки был уголок в полуземлянке, где пахло едкой плесенью и гнилой соломой. Из-за хронического недоедания у неё развилась измождённая, тщедушная худоба, а кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок. Выходя на улицу, девочка сталкивалась с обращением, бывало куда хуже, чем с ней обращались дома. Такие как она для деревни были грузом, "заморышем", существом второго сорта, об которое каждый - от пьяного бездельника до соседского мальчишки, мог безнаказанно вытереть ноги.
Отдушиной для Драциллы стал маленький мальчик, живущий неподалёку от её дома. Они вместе играли, и понимали друг друга как никто другой. Для девочки он был словно младший брат, которого у неё никогда не было, и на которого она не могла и надеятся. Но это всё было не важно, ничего не было важно. Пока они были вдвоём, никакой голод, холод или боль - не были для неё помехой.
Единственным заработком ее семьи было свежевание павшего от болезни скота и выделка кож - самая грязная, презираемая и зловонная работа.
С пяти лет Драцилла дышала испарениями битой скотины висящей на ржавых гаках. В один из дней уже наступившей, холодной и беспощадной зимы, её отец, согревающий себя дешевым кислым элем, утопая в отчаянии, швырнул в нее железный крюк для подвешивания мясных туш. Девочка лишь хотела попросить отца о куске хлеба, после чего острый штырь пробил ей левую щеку и глазницу, разворотив лицо.
Никаких лекарей, конечно, в деревне не осталось. Каждый бежал отсюда с мыслю о том, что это место обречено стать пропащим. Мать, чертыхаясь, залила рану кипящим дегтем, чтобы остановить кровь, и грубо зашила её дратвой, которой сшивали бычьи шкуры. Ткани на лице срослись уродливыми буграми. Левый глаз вытек, превратившись в черную впадину, окруженную рубцами, напоминающими рваную рану. С этого момента люди вокруг окончательно перестали видеть в ней человека.
Она стала уродцем, чумным карбункулом, сочащимся гноем. Кем-угодно, но уже более не человеком, как ей тогда казалось. Но соседский мальчик продолжал видеть в ней старшую сестрёнку. Поддерживал её, приносил ей целебные травы, которые сам же и находил в лесу. Каждый раз, когда он встречал Драциллу, когда она видела его сияющую улыбку несмотря на посиневшие от мороза конечности... Из её пустой глазницы начинала течь маленькая струйка крови.
Великий мор продолжался, и всё, что могло быть съедено - было съедено. Драцилле должно было исполнится восемнадцать лет этой весной. И не было сомнения в том, что весна наступит. Но наступит ли она для неё? Почившие костлявые тела бедолаг, не сумевших раздобыть себе пищи лежали прямо в снегу, и никто не желал к ним даже притрагиваться. Собаки и крысы были съедены первыми, за ними пошли жители ближайшего болота. На завтрак Драцилла ела суп из личинок, найденных под снегом или во мху. Иногда, в счастливые дни, покушаясь на жабьи лапки завёрнутые в листья рогоза.
Жители деревни начали тайно убивать самых слабых до того, как они испустят дух, не оставляя от них ни хрящей, ни сухожилий. Драцилла не знала об этом, или, быть может, не хотела знать, уже не предавая значению пропаже каких-либо людей. Люди умирали, об этом она знала, но как именно они умирали - её не касалось. Так она думала.
Отчаяние, в котором она утопала, было таким вязким и зловещим, что на чужие беды ей было плевать. В какой-то момент, она поняла, что не может более оставаться здесь. Не может терпеть издевательства окружающих, видеть, как отец избивает мать в порывах хмельной свирепости. Но как только она мысленно начинала планировать маршрут побега, то вспоминала о мальчике, который бы не перенёс этой дороги. Без него она уйти не могла, но и с ним уйти - тоже.
Тогда она решила разыскать его и рассказать о своих переживаниях прямо, быть может вместе... Вместе они бы точно что-то придумали.
Ступая по привычной тропе, она увидела два силуэта. Высокий и низкий, оба были хилые, оба исхудавшие. Но чем ближе она подходила, тем чётче становилась картина. Мальчика душил её собственный отец.
Её колени вздрогнули, из-за чего она упала прямо в снег. Но даже так она всё равно ползла, чтобы помешать случится необратимому. Ослабелые голосовые связки не могли связаться и в едва слышимый крик, в глазах всё плыло, а движения напоминали что-то между пошатыванием хромой псины и неистовства дождевого червя.
Вечер, на столе была накрыта дырявая скатерть, на обратной стороне которой была сеть из чёрной плесени, которая будто не давала той распасться. Вся семья была в сборе. Отец, мать, и дочь. По деревянным мискам разлился наваристый суп. Настоящий праздник во время такого затяжного голода. Впервые за долгое время, Драцилла увидела на лицах своих родителей искренние улыбки. Они не ссорились как обычно, не бросались в друг друга предметами быта. Лишь ели за непринуждённым разговором о том, как вот-вот должна наступить оттепель.
Девочка не притронулась к своей миске, молча уйдя из-за стола. Та стала замечать, как изменился взгляд её родителей, когда те смотрели на неё. Они начали смотреть на неё как на свою будущую добычу. Как на подрастающую в загоне дичь. Их отношение кардинально изменилось. Они стали вести себя куда обходительнее, добрее, нежнее. Драцилла всегда мечтала жить подобным образом, но осознавая причину такого поведения, её бросало в холодный пот и безудержную дрожь.
Она не смогла бы сопротивляться, если бы те накинулись на неё. Ночью, когда все уже крепко спали, девушка сбежала в ледяную мглу. Измотанная, обмороженная, она заползла в старый, укрытый снегом скотомогильник - глубокую яму на краю леса, куда раньше сбрасывали туши животных и трупы умерших от тифа бродяг, которых запрещено было хоронить на и без того переполненном кладбище.
Там, среди окоченевших, смердящих человеческих и звериных тел, в полной темноте и ледяной жиже, она провела несколько дней. Она выживала тем, что грызла замерзшее мясо тех, кто лежал рядом. Именно там, на самом дне, кто-то схватил её за ногу. В жидкой грязи и гниющих человеческих останках, на неё напало разлагающееся тело с неподвижными зрачками. Это нечто схватило ей рот своими костлявыми пальцами со свисающей плотью, насильно выжимая в неё из ран свою черную маслянистую сукровицу. Она захлебывалась этой гнилью в кромешной тьме, пока её собственное сердце наконец не остановилось.
Когда Драцилла проснулась, ей показалось, что всё пережитое было каким-то кошмаром, пока она не увидела треснувший череп того существа, и его стянутое в агонии лицо, повёрнутое прямо на неё. Набравшись сил и выбравшись из ямы, изуродованная, пахнущая мертвечиной, она в тот же миг пожалела о своём решении. Её бледная кожа покрылась кипящими буграми, всё тело пронизывал неистовый жар, от чего она обратно заползла в свой курган.
Боясь даже пошевелиться, она пролежала там ещё какое-то время, пока сквозь облака не начал пробиваться лунный свет. Рассекая её ладони между пальцев, она заметила, что все её раны, и даже ужасный шрам на лице - затянулись, не оставив по себе и следа. «Кем же она стала?» Этот вопрос не давал ей покоя. Внутри царила неестественная безмятежность, но посреди всей этой безмятежности постепенно начал просыпаться неистовый голод. Трупы были ужасны на вкус, а жажда всё не давала покоя.
Девушка боялась, что может навредить кому-то, но её тёмная сущность будто решала вместо неё, двигаться ей или оставаться на месте. Тогда, на своём пути, она встретила путника. Тот поинтересовался, всё ли с ней в порядке, нужна ли ей какая-то помощь. Ведь несмотря на целостность её тела, одежда была изодрана, пропитана ужасным зловонием.
В этот миг, у неё в глазах всё поплыло. Запах, исходивший от этого человека, манил её, притягивал как магнит. Она подбиралась к нему всё ближе, пока крупицы её самосознания вопили этого не делать. Не сумев воспротивиться всеобъемлющему голоду, девушка вонзилась в бедолагу клыками, испив всю кровь до последней капли. Когда та пришла в себя, осознав, что она натворила, её вырвало. Она просидела в той помойной яме ещё несколько дней, прежде, чем вернуть себе хоть какую-то ясность ума. Всё это время она страдала от галлюцинаций, ей казалось, что призрак того юноши говорил с ней, неистово проклиная в её кошмарах.
Девушке потребовалось долго собираться с силами, чтобы в конце концов решиться во чтобы то ни стало продолжить свой путь, пытаясь найти ответ на вопрос о том, как ей снова стать собой прежней.
Драцилле более нечего было терять. Мир, некогда жестокий и холодный, теперь казался ей лишь эхом прошлого. Скитаясь по мерзлой земле, гонимая пронизывающими ветрами и собственным, чудовищным голодом, что скребся изнутри словно дикий зверь, она набрела на уединенную ферму. Хозяин, добродушный и побитый жизнью старик, не стал задавать вопросов о её мертвенной бледности и изодранном тряпье. Он просто дал ей кров, то ли от одиночества, то ли из-за большого сердца.
Живя с ним бок о бок, Драцилле было тяжело открыться старику, она постоянно была настороже. Снова учиться доверять людям было очень тяжело. Когда тот ей улыбался, она вспоминала о том безумии, что творилось в её родном крове. Ей виделось, как его гримаса принимала облик её родных или случайных жителей села. Она знала, точно знала, что этот человек ничем не лучше остальных, и что голод и его, рано или поздно, свёл бы с ума.
Или, быть может, это её личный голод наталкивал на подобные мысли, чего она до ужаса боялась. Она всеми силами пыталась забыть о своём прошлом, училась усмирять свою чудовищную натуру. По ночам, когда фермер погружался в тяжелый сон, она бесшумно пробиралась в хлев. Вонзая клыки в толстые шеи скота, одного за другим, она пила ровно столько, чтобы утолить сводящую с ума жажду, не отнимая жизни животных. Это был шаткий компромисс со своей новой, проклятой природой.
Но этот хрупкий покой продлился недолго. В одну из безлунных ночей тишину разорвал истошный, предсмертный визг скотины. В хлев ворвался другой - такой же низший кровопийца, абсолютно обезумевший в порыве голода. С остервенением он рвал животных на куски, упиваясь их агонией и хлещущей во все стороны кровью. Драцилла бросилась на него. Завязалась кровавая драка во мраке хлева, среди распоротых туш и скользкой от крови соломы. Звериные инстинкты смешались с её человеческой яростью, и она оказалась сильнее, повалив уродливую тварь на землю.
В ходе неожиданного, обрывистого разговора, пока поверженный упырь захлебывался собственной черной сукровицей, Драцилла узнала от него, что существ подобных им зовут вампирами, и что некий вышестоящий в иерархии вампир обитает в каменных лабиринтах крупного города неподалеку. Обезумивший кровопийца некогда прислуживал ему, но сбежал, пытаясь ослабить узы.
Оставив ферму, чтобы не навлечь на старика новую беду, Драцилла отправилась в этот город и смогла связаться с владыкой ночи. Его убежище было не каким-нибудь мрачным склепом, оно выглядело словно настоящее святилище. Своды были исписаны классическими астрологическими символами, а на полу красовался алхимический знак Уробороса, в котором этот вампир видел мистическую суть их вечного проклятия. Он пытался постичь природу крови через эзотерические концепции и оккультизм. Однако разговор с ним сорвал все покровы. Под маской утонченного философа и исследователя скрывалось абсолютное чудовище, для которого люди были лишь ходячими сосудами, а низшие вампиры - безвольными чучелами.
Слушая его высокомерные речи, Драцилла вывела для себя единственную истину: все они, от грязных упырей в хлеву до аристократов в бархате, были ужасными отродьями, паразитами на теле мира. Отражением того самого уродства, от которого она страдала всю свою смертную жизнь. Тем не менее, было в этом кровопийце и нечто сродное принципам, какой-то изощрённой солидарности или жалости по отношению к новообращённой. Он изменил её внешний вид своей дисциплиной, избавив её от ужасающих рубцов на теле, которая та одержала при жизни, и дал ей небольшие запасы крови в дорогу. Взамен попросил лишь рассказать о том, как именно Драцилла была обращена. После её рассказа он сотрясал стены хохотом вплоть до рассвета.
Оказалось, что в округе давно разыскивался обезумевший адепт Бездны, принадлежащий к клану Малкавиан, и что на плечи девушки выпала незавидная судьба, которая однажды обернётся для неё вечным кошмаром. Эти слова хорошо врезались ей в память, но снова жить в страхе она отказывалась. Какое бы испытание не пришлось ей пройти, пока она остаётся в этом мире, живой или мёртвой, человеком или чудовищем - борьба будет продолжаться. Ради тех, чьи души жестокий мир так и не смог запятнать.
Ей стало тошно от самой себя и от того, кем она могла стать. Решив полностью изолировать себя от этого падшего мира, она направилась к портам. Там только и было разговоров, что о материке Ультрамар - дикой, неизведанной земле, куда только-только начали сплываться первые корабли с колонистами и отчаянными авантюристами. Там, на краю света, перевернув страницу своей проклятой истории, она надеялась обрести душевный покой, начать новую жизнь и, если богам ещё было какое-то дело до этого бренного мира, найти способ навсегда избавиться от своего проклятия.
Бородавчатый жабий хрип был противен людям далеко не потому, что ассоциировался со склизкой амфибией. Весь окружающий мир был зеркалом, которое отражало внутренние человеческие уродства. Как бы они глубоко их не прятали, те находят выход во внешнем мире как знамения. Устрашающий вороний вопль порождён клювом птицы, но дурное знамя, символ смерти, что незримо тянулся за ней словно озёрные волны - шёл от людей.
«Вньмите! Народище Хакмаррское! Родиться чей отпрыск под крик чёрной птицы, убейте! Убейте без сожаления, ведь иначе умрём мы, и уже рождённые умрут! Помрём до единого!»
Под такие воскликни на свет явилась хрупкая малышка, не издавшая ни звука. Её кукольные глаза лишь хлопали ресницами, пока отец кричал на мать за то, что она породила в их семью ещё один голодный рот. Но той было плевать. Не от любви был этот плод, но молодая дева желала себе дочку во чтобы то ни стало.
В деревне не было принято давать женщинам право называть своих детей, поэтому отец назвал дочку Драциллой. Именем, звучащим словно паразит, ведь такой для него девочка и была. Она была ещё одной чашей зерна, ещё одной дубленой шкурой. Той, кто усиливал его собственный брюшной вой, голод всего семейства. И всё ради какой-то дурацкой мечты об ещё одной ходячей утробе, которых в деревне и так было полно.
С самого детства Драцилла оказалась между двух огней. Меж рациональности отца и искренней материнской любви. Но вскоре... Что-то изменилось. Урожай не удался, как и предрекали болваны, считающие ворон в небе. Деревня была перенаселена, все трубили о настоящем, "великом море", что вот-вот должен был настигнуть общину. Никто и представить себе не мог, что может стать ещё хуже, чем было прежде. С каждым днём от прежней материнской заботы оставалось всё меньше, а женщина всё больше походила на своего супруга. Нельзя было точно сказать, в какой именно момент маленькая, ещё не окрепшая Драцилла, перестала видеть искру надежды в глазах родителя.
Колыбелью девочки был уголок в полуземлянке, где пахло едкой плесенью и гнилой соломой. Из-за хронического недоедания у неё развилась измождённая, тщедушная худоба, а кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок. Выходя на улицу, девочка сталкивалась с обращением, бывало куда хуже, чем с ней обращались дома. Такие как она для деревни были грузом, "заморышем", существом второго сорта, об которое каждый - от пьяного бездельника до соседского мальчишки, мог безнаказанно вытереть ноги.
Отдушиной для Драциллы стал маленький мальчик, живущий неподалёку от её дома. Они вместе играли, и понимали друг друга как никто другой. Для девочки он был словно младший брат, которого у неё никогда не было, и на которого она не могла и надеятся. Но это всё было не важно, ничего не было важно. Пока они были вдвоём, никакой голод, холод или боль - не были для неё помехой.
Единственным заработком ее семьи было свежевание павшего от болезни скота и выделка кож - самая грязная, презираемая и зловонная работа.
С пяти лет Драцилла дышала испарениями битой скотины висящей на ржавых гаках. В один из дней уже наступившей, холодной и беспощадной зимы, её отец, согревающий себя дешевым кислым элем, утопая в отчаянии, швырнул в нее железный крюк для подвешивания мясных туш. Девочка лишь хотела попросить отца о куске хлеба, после чего острый штырь пробил ей левую щеку и глазницу, разворотив лицо.
Никаких лекарей, конечно, в деревне не осталось. Каждый бежал отсюда с мыслю о том, что это место обречено стать пропащим. Мать, чертыхаясь, залила рану кипящим дегтем, чтобы остановить кровь, и грубо зашила её дратвой, которой сшивали бычьи шкуры. Ткани на лице срослись уродливыми буграми. Левый глаз вытек, превратившись в черную впадину, окруженную рубцами, напоминающими рваную рану. С этого момента люди вокруг окончательно перестали видеть в ней человека.
Она стала уродцем, чумным карбункулом, сочащимся гноем. Кем-угодно, но уже более не человеком, как ей тогда казалось. Но соседский мальчик продолжал видеть в ней старшую сестрёнку. Поддерживал её, приносил ей целебные травы, которые сам же и находил в лесу. Каждый раз, когда он встречал Драциллу, когда она видела его сияющую улыбку несмотря на посиневшие от мороза конечности... Из её пустой глазницы начинала течь маленькая струйка крови.
Великий мор продолжался, и всё, что могло быть съедено - было съедено. Драцилле должно было исполнится восемнадцать лет этой весной. И не было сомнения в том, что весна наступит. Но наступит ли она для неё? Почившие костлявые тела бедолаг, не сумевших раздобыть себе пищи лежали прямо в снегу, и никто не желал к ним даже притрагиваться. Собаки и крысы были съедены первыми, за ними пошли жители ближайшего болота. На завтрак Драцилла ела суп из личинок, найденных под снегом или во мху. Иногда, в счастливые дни, покушаясь на жабьи лапки завёрнутые в листья рогоза.
Жители деревни начали тайно убивать самых слабых до того, как они испустят дух, не оставляя от них ни хрящей, ни сухожилий. Драцилла не знала об этом, или, быть может, не хотела знать, уже не предавая значению пропаже каких-либо людей. Люди умирали, об этом она знала, но как именно они умирали - её не касалось. Так она думала.
Отчаяние, в котором она утопала, было таким вязким и зловещим, что на чужие беды ей было плевать. В какой-то момент, она поняла, что не может более оставаться здесь. Не может терпеть издевательства окружающих, видеть, как отец избивает мать в порывах хмельной свирепости. Но как только она мысленно начинала планировать маршрут побега, то вспоминала о мальчике, который бы не перенёс этой дороги. Без него она уйти не могла, но и с ним уйти - тоже.
Тогда она решила разыскать его и рассказать о своих переживаниях прямо, быть может вместе... Вместе они бы точно что-то придумали.
Ступая по привычной тропе, она увидела два силуэта. Высокий и низкий, оба были хилые, оба исхудавшие. Но чем ближе она подходила, тем чётче становилась картина. Мальчика душил её собственный отец.
Её колени вздрогнули, из-за чего она упала прямо в снег. Но даже так она всё равно ползла, чтобы помешать случится необратимому. Ослабелые голосовые связки не могли связаться и в едва слышимый крик, в глазах всё плыло, а движения напоминали что-то между пошатыванием хромой псины и неистовства дождевого червя.
Вечер, на столе была накрыта дырявая скатерть, на обратной стороне которой была сеть из чёрной плесени, которая будто не давала той распасться. Вся семья была в сборе. Отец, мать, и дочь. По деревянным мискам разлился наваристый суп. Настоящий праздник во время такого затяжного голода. Впервые за долгое время, Драцилла увидела на лицах своих родителей искренние улыбки. Они не ссорились как обычно, не бросались в друг друга предметами быта. Лишь ели за непринуждённым разговором о том, как вот-вот должна наступить оттепель.
Девочка не притронулась к своей миске, молча уйдя из-за стола. Та стала замечать, как изменился взгляд её родителей, когда те смотрели на неё. Они начали смотреть на неё как на свою будущую добычу. Как на подрастающую в загоне дичь. Их отношение кардинально изменилось. Они стали вести себя куда обходительнее, добрее, нежнее. Драцилла всегда мечтала жить подобным образом, но осознавая причину такого поведения, её бросало в холодный пот и безудержную дрожь.
Она не смогла бы сопротивляться, если бы те накинулись на неё. Ночью, когда все уже крепко спали, девушка сбежала в ледяную мглу. Измотанная, обмороженная, она заползла в старый, укрытый снегом скотомогильник - глубокую яму на краю леса, куда раньше сбрасывали туши животных и трупы умерших от тифа бродяг, которых запрещено было хоронить на и без того переполненном кладбище.
Там, среди окоченевших, смердящих человеческих и звериных тел, в полной темноте и ледяной жиже, она провела несколько дней. Она выживала тем, что грызла замерзшее мясо тех, кто лежал рядом. Именно там, на самом дне, кто-то схватил её за ногу. В жидкой грязи и гниющих человеческих останках, на неё напало разлагающееся тело с неподвижными зрачками. Это нечто схватило ей рот своими костлявыми пальцами со свисающей плотью, насильно выжимая в неё из ран свою черную маслянистую сукровицу. Она захлебывалась этой гнилью в кромешной тьме, пока её собственное сердце наконец не остановилось.
Когда Драцилла проснулась, ей показалось, что всё пережитое было каким-то кошмаром, пока она не увидела треснувший череп того существа, и его стянутое в агонии лицо, повёрнутое прямо на неё. Набравшись сил и выбравшись из ямы, изуродованная, пахнущая мертвечиной, она в тот же миг пожалела о своём решении. Её бледная кожа покрылась кипящими буграми, всё тело пронизывал неистовый жар, от чего она обратно заползла в свой курган.
Боясь даже пошевелиться, она пролежала там ещё какое-то время, пока сквозь облака не начал пробиваться лунный свет. Рассекая её ладони между пальцев, она заметила, что все её раны, и даже ужасный шрам на лице - затянулись, не оставив по себе и следа. «Кем же она стала?» Этот вопрос не давал ей покоя. Внутри царила неестественная безмятежность, но посреди всей этой безмятежности постепенно начал просыпаться неистовый голод. Трупы были ужасны на вкус, а жажда всё не давала покоя.
Девушка боялась, что может навредить кому-то, но её тёмная сущность будто решала вместо неё, двигаться ей или оставаться на месте. Тогда, на своём пути, она встретила путника. Тот поинтересовался, всё ли с ней в порядке, нужна ли ей какая-то помощь. Ведь несмотря на целостность её тела, одежда была изодрана, пропитана ужасным зловонием.
В этот миг, у неё в глазах всё поплыло. Запах, исходивший от этого человека, манил её, притягивал как магнит. Она подбиралась к нему всё ближе, пока крупицы её самосознания вопили этого не делать. Не сумев воспротивиться всеобъемлющему голоду, девушка вонзилась в бедолагу клыками, испив всю кровь до последней капли. Когда та пришла в себя, осознав, что она натворила, её вырвало. Она просидела в той помойной яме ещё несколько дней, прежде, чем вернуть себе хоть какую-то ясность ума. Всё это время она страдала от галлюцинаций, ей казалось, что призрак того юноши говорил с ней, неистово проклиная в её кошмарах.
Девушке потребовалось долго собираться с силами, чтобы в конце концов решиться во чтобы то ни стало продолжить свой путь, пытаясь найти ответ на вопрос о том, как ей снова стать собой прежней.
Драцилле более нечего было терять. Мир, некогда жестокий и холодный, теперь казался ей лишь эхом прошлого. Скитаясь по мерзлой земле, гонимая пронизывающими ветрами и собственным, чудовищным голодом, что скребся изнутри словно дикий зверь, она набрела на уединенную ферму. Хозяин, добродушный и побитый жизнью старик, не стал задавать вопросов о её мертвенной бледности и изодранном тряпье. Он просто дал ей кров, то ли от одиночества, то ли из-за большого сердца.
Живя с ним бок о бок, Драцилле было тяжело открыться старику, она постоянно была настороже. Снова учиться доверять людям было очень тяжело. Когда тот ей улыбался, она вспоминала о том безумии, что творилось в её родном крове. Ей виделось, как его гримаса принимала облик её родных или случайных жителей села. Она знала, точно знала, что этот человек ничем не лучше остальных, и что голод и его, рано или поздно, свёл бы с ума.
Или, быть может, это её личный голод наталкивал на подобные мысли, чего она до ужаса боялась. Она всеми силами пыталась забыть о своём прошлом, училась усмирять свою чудовищную натуру. По ночам, когда фермер погружался в тяжелый сон, она бесшумно пробиралась в хлев. Вонзая клыки в толстые шеи скота, одного за другим, она пила ровно столько, чтобы утолить сводящую с ума жажду, не отнимая жизни животных. Это был шаткий компромисс со своей новой, проклятой природой.
Но этот хрупкий покой продлился недолго. В одну из безлунных ночей тишину разорвал истошный, предсмертный визг скотины. В хлев ворвался другой - такой же низший кровопийца, абсолютно обезумевший в порыве голода. С остервенением он рвал животных на куски, упиваясь их агонией и хлещущей во все стороны кровью. Драцилла бросилась на него. Завязалась кровавая драка во мраке хлева, среди распоротых туш и скользкой от крови соломы. Звериные инстинкты смешались с её человеческой яростью, и она оказалась сильнее, повалив уродливую тварь на землю.
В ходе неожиданного, обрывистого разговора, пока поверженный упырь захлебывался собственной черной сукровицей, Драцилла узнала от него, что существ подобных им зовут вампирами, и что некий вышестоящий в иерархии вампир обитает в каменных лабиринтах крупного города неподалеку. Обезумивший кровопийца некогда прислуживал ему, но сбежал, пытаясь ослабить узы.
Оставив ферму, чтобы не навлечь на старика новую беду, Драцилла отправилась в этот город и смогла связаться с владыкой ночи. Его убежище было не каким-нибудь мрачным склепом, оно выглядело словно настоящее святилище. Своды были исписаны классическими астрологическими символами, а на полу красовался алхимический знак Уробороса, в котором этот вампир видел мистическую суть их вечного проклятия. Он пытался постичь природу крови через эзотерические концепции и оккультизм. Однако разговор с ним сорвал все покровы. Под маской утонченного философа и исследователя скрывалось абсолютное чудовище, для которого люди были лишь ходячими сосудами, а низшие вампиры - безвольными чучелами.
Слушая его высокомерные речи, Драцилла вывела для себя единственную истину: все они, от грязных упырей в хлеву до аристократов в бархате, были ужасными отродьями, паразитами на теле мира. Отражением того самого уродства, от которого она страдала всю свою смертную жизнь. Тем не менее, было в этом кровопийце и нечто сродное принципам, какой-то изощрённой солидарности или жалости по отношению к новообращённой. Он изменил её внешний вид своей дисциплиной, избавив её от ужасающих рубцов на теле, которая та одержала при жизни, и дал ей небольшие запасы крови в дорогу. Взамен попросил лишь рассказать о том, как именно Драцилла была обращена. После её рассказа он сотрясал стены хохотом вплоть до рассвета.
Оказалось, что в округе давно разыскивался обезумевший адепт Бездны, принадлежащий к клану Малкавиан, и что на плечи девушки выпала незавидная судьба, которая однажды обернётся для неё вечным кошмаром. Эти слова хорошо врезались ей в память, но снова жить в страхе она отказывалась. Какое бы испытание не пришлось ей пройти, пока она остаётся в этом мире, живой или мёртвой, человеком или чудовищем - борьба будет продолжаться. Ради тех, чьи души жестокий мир так и не смог запятнать.
Ей стало тошно от самой себя и от того, кем она могла стать. Решив полностью изолировать себя от этого падшего мира, она направилась к портам. Там только и было разговоров, что о материке Ультрамар - дикой, неизведанной земле, куда только-только начали сплываться первые корабли с колонистами и отчаянными авантюристами. Там, на краю света, перевернув страницу своей проклятой истории, она надеялась обрести душевный покой, начать новую жизнь и, если богам ещё было какое-то дело до этого бренного мира, найти способ навсегда избавиться от своего проклятия.
Последнее редактирование: