1. Имена, прозвища и прочее: Фуруби.
2. OOC Ник (посмотреть в личном кабинете): Littlesister
3. Раса персонажа: Дхарши.
4. Возраст: 21.
5. Вера: Вера в Богиню Смерти.
6. Внешний вид (здесь можно прикрепить арт): Низкорослая девушка с пепельным цветом кожи, 139 роста, белые волосы до плеч, худое телосложение с выраженной мускулатурой, отсутствие религиозных татуировок, что редко для представителей расы в виду особенностей жизни в кабалах, уши направлены вниз, делая её вид довольно грустным. Одета в лохмотья и шкуру, еле прикрывающую тело.
7. Характер (из чего он следует, прошлое персонажа): Меланхоличная. Молчаливая и замкнутая-почти в состоянии мутизма. Если говорит - в основном шепчет. Не доверяет расам кроме дхарши, к мужчинам относится хуже, чем к девушкам. Верит в Богиню смерти и готова приносить ей жертвы, чтобы та дала ей знак. Страдает, когда не получает ответ.
8. Таланты, сильные стороны: Способна переносить суровые условия погоды и невзгоды внутри себя.
9. Слабости, проблемы, уязвимости: Чрезвычайно не доверяет мужчинам всех рас, кроме дхарши. Легкая паранойя.
10. Привычки: Шепчет или отмалчивается. Щелкает ногтями. Делает паузы между фразами/или словами.
11. Мечты, желания, цели: Стать жрицей. Получить знаки от Богини. Обрести дом и верных спутников. Развить какое-то хобби кроме религиозных жертвоприношений. Обрести навыки в чем-то.
12. Языки, которые знает персонаж: Амани, Монтивагус.
2. OOC Ник (посмотреть в личном кабинете): Littlesister
3. Раса персонажа: Дхарши.
4. Возраст: 21.
5. Вера: Вера в Богиню Смерти.
6. Внешний вид (здесь можно прикрепить арт): Низкорослая девушка с пепельным цветом кожи, 139 роста, белые волосы до плеч, худое телосложение с выраженной мускулатурой, отсутствие религиозных татуировок, что редко для представителей расы в виду особенностей жизни в кабалах, уши направлены вниз, делая её вид довольно грустным. Одета в лохмотья и шкуру, еле прикрывающую тело.
7. Характер (из чего он следует, прошлое персонажа): Меланхоличная. Молчаливая и замкнутая-почти в состоянии мутизма. Если говорит - в основном шепчет. Не доверяет расам кроме дхарши, к мужчинам относится хуже, чем к девушкам. Верит в Богиню смерти и готова приносить ей жертвы, чтобы та дала ей знак. Страдает, когда не получает ответ.
8. Таланты, сильные стороны: Способна переносить суровые условия погоды и невзгоды внутри себя.
9. Слабости, проблемы, уязвимости: Чрезвычайно не доверяет мужчинам всех рас, кроме дхарши. Легкая паранойя.
10. Привычки: Шепчет или отмалчивается. Щелкает ногтями. Делает паузы между фразами/или словами.
11. Мечты, желания, цели: Стать жрицей. Получить знаки от Богини. Обрести дом и верных спутников. Развить какое-то хобби кроме религиозных жертвоприношений. Обрести навыки в чем-то.
12. Языки, которые знает персонаж: Амани, Монтивагус.
Предыстория.
В далеких горах Флодмунда существовало племя ядовитого клыка (Рихир-мааз), преимущественно состоящего из воинственных дев и мужей. Силой, скреплявшей клан во что-то единное, была вера в Мать, но называли её иначе - Богиня смерти. Основным времяпровождением и главной отрадой сделались изнурительные, до ломоты в костях и хрипа в груди, тренировки, охота и ритуальные жертвоприношения. Ведь без силы нет жертв, чьи души, с помощью ритуала, можно отправить к матери, а взамен получить души героев, для рождения новых дхарши. Каждый дхарши, по их верованию, это великий воин прошлого, тот, кого сама Богиня когда-то отличила из тысяч павших. Жертвами, чьи души отправлялись к самой Богине, в основном были туши, недавно умерщвленных диких животных, но иногда, в дни больших побед, к ногам алтаря бросали и тела поверженных в схватках разумных существ - врагов, что не сумели уберечь свою жизнь и тем самым доказали её никчемность. В такие мгновения жертвенный крик раздавался особенно горько и громко, отдаваясь гулким эхом меж гор. Но в один день все омрачнилось куда сильней. Лазутчики-охотники из клана Рихир-мааз, рыскавшие в нижних ущельях, наткнулись на одинокого путника. Тот едва волочил ноги, ослабленный хворью, грязный, с мутным взглядом. Жрецы клана, привыкшие вершить судьбы, махнули рукой на предосторожности, ведь какая разница, кто перед ними, если каждый враг в конечном счёте идёт в дар Матери. Того принесли в жертву на ритуальном камне, чья поверхность давно пропиталась чернотой. Кровь спустили над чашей, после чего тело бросили в холодной темной пещере на томление временем. Двое суток оно пролежало там в полном одиночестве, пока трупное окоченение наконец не спало. Тогда жрецы вернулись. Без лишних слов они принялись разделывать умершего - сперва отделили руки, потом пошли внутренности.
Каждый кусок бережно укладывался в определённом порядке. А после началось главное. Сперва жрецы отведали сырого мяса, затем остальные приближенные к ним. Так велит обычай- сожрать поверженного, чтобы забрать его силу себе, впитать чужую жизнь через плоть и кровь. Никто не жевал, торопясь проглотить окоченевшие куски, облизывая пальцы. Рот был полон, а мысли первобытны. Но, к несчастью, тело того путника оказалось зараженно бубонной чумой, что не щадит ни сильного, ни слабого, ни зверя, ни человека. Пока жрецы и их приближённые рвали зубами сырое мясо, болезнь уже переползала с кусков на руки и губы . Никто не придал этому значения. Но спустя несколько дней у жрецов поднялся жар, тело покрылось пятнами, а в пахах и под мышками встали чёрные бубоны - твёрдые как камни, жгучие словно угли. Ещё немного времени и пошли первые жертвы. Дхарши погибали одни за другими, кабал таял на глазах, но жрецы, ослеплённые верой, упрямо не желали смотреть правде в лицо. Они не связывали упадок с заразой, в их глазах это был гнев Матери. То, что они прогневали Богиню, недостаточно ревностно служили, слишком мало жертв принесли за последнее время. И от этого впали в ещё более дикое, почти бешеное религиозное исступление. Обряды теперь проводились чуть ли не каждый день, а то и по два-три за ночь. Когда стало не хватать свежих пленников и зверей, жрецы обратились к павшим собратьям, тем самым дхарши, что только что испустили дух от чумы. Тела умерших разделывали прямо у алтаря и поедали, веря, что так быстрее отправят освободившиеся души к Богине и та, насытившись, отведёт беду. Никто не понимал, что они разносят заразу с новой силой. Каждый укус, каждый глоток имел свои последствия. Болезнь распространялась и нашлись те, кто усомнился. Они заметили, что чума ходит следом за трапезами, что каждый новый труп на алтаре кормит ровно столько же новых могил. Самые наблюдательные, проведя пусть и вероломные, почти богомерзкие рассуждения, сделали страшный вывод: тела больных прокляты самой Богиней. И если ты вкушаешь такую плоть, ты берёшь проклятье себе. Дхарши не наполнялись силой героев, а просто таяли на глазах. Особенно наглядно эта мысль засела в головах лазутчиков, тех, кто привык смотреть по сторонам и складывать два и два. Они всё реже стали проводить время в общине, отмалчивались на общих трапезах, а большую часть дня уделяли разведке в ближайших племенах. Шныряли по ущельям, выспрашивали чужаков, следили за дымами далеко за перевалом. И именно оттуда узнали тяжёлую весть. От чего они узнали, что кабал Рихбар-раа дхарши был разгромлен, его остатки либо присягнули на верность агрессорам из клана Рихзур-баал, где теперь правили совсем иные законы и где мужчины объявили себя выше женщин, переписав все древние обычаи, либо собрали жалкие пожитки и ушли на север, в неизвестность, в поисках нового дома. Но в их собственной общине сеялось семя раздора. Их голоса утонули в общем хоре. Жрецы, чьи лица уже почернели от болезни, а глаза горели нездоровым блеском, объявили сомневающихся предателями, отступниками от веры и теми, кто нарушает обычаи, мешает душам павших воинов отойти к всемилостивой Богине. В тот момент те были хуже врага, что желают, чтобы братья навсегда остались скитаться меж камней, неприкаянные, неуслышанные, забытые. А такое простить нельзя. Итог был жесток, но закономерен. Изгнание. Ни суда, ни права на последнее слово. Отвергнутой оказалась в основном та самая часть лазутчиков, что приносила неудобные новости, а вместе с ними и их дети. Их вытолкнули за черту стоянки под хриплые проклятия, не дав с собой почти ничего, ни вяленого мяса, ни тёплых шкур, ни даже доброго ножа на прощание, но в том и сказалась жестокая ирония судьбы. Изгнанники не были слабаками. Благодаря своим физическим показателям, закалке, выкованной годами изнурительных тренировок и навыкам ориентирования в дикой местности они не сгинули окончательно. Взяв за идею догнать и присоединиться к разгромленному ранее клану Рихбар-раа, они двинулись на север, туда, где по слухам брели остатки некогда грозных воинов. Путь был долог, ноги стёрты в кровь, дети плакали по ночам от голода, но взрослые держались молча. И чудо или же просто упрямство, достойное Богини, случилось. Те немногие, кто был изгнан из клана Ядовитого клыка, на третьи сутки смогли нагнать тот самый кабал. Их приняли, пусть поначалу и с подозрением. Места хватало для всех, горечи тем более. Изгнанники стали разделять с Рихбар-раа совместный быт. Охотились бок о бок, лечили раненых, учили детей держать копьё. Шли дни, недели. Постепенно дхарши отъелись, силы вернулись к воинам, а в груди у мужчин зашевелилась старая, въедливая злоба. Земля, которую отняли, не давала покоя. Мужская часть дхарши решила примкнуть к враждебному кабалу Рихзур-баал и вернуться на свои земли, оставив женщин и детей одних как баллст. Женщины, стоявшие у костра, молча смотрели, как мужчины собирают оружие, делят последние припасы и уходят на юг. Никто не обернулся, не попросил прощения. Женщины с детьми почувствовали себя в опасности, оставленные мужской частью, разочаровавшись в мужской половине окончательно. Но плакать было некогда. Со временем, петляя по глухим тропам, они нашли пристанище всё в тех же окрестностях Флодмунда, где прятались в курганах и вели привычную жизнь.
Жизнь.
В столь тёмное время, время раздоров и гонений, голода и болезней, когда в от племени остались лишь девы с детьми, среди тех немногих малышей оказалась и девочка. Имя которой было Фуруби. На тот момент, когда клан остался без мужчин, в одной из палаток прозвучал пронзительный крик - родились блезняшки, те, кому суждено было стать жрицами, чье существование было защищено самой богиней и адептами. Чьи голоса не звучали до пяти лет, но их все равно защищали , кормили и оберегали. Но, к сожалению, это была судьба не Фуруби. Она была одной из детей пришлых лазутчиц, что некогда были кабалом ядовитого клыка.Фуруби родилась в семье жрецов клана Рихир-мааз. Её мать была жрицей, отец прославленным воином. С самого рождения ей прочили путь служения Богине. Её готовили к этому - учили молитвам, ритуалам, правильному обращению с жертвой. Она знала, какой нож для чего предназначен, как разделывать тушу, чтобы Богиня приняла дар. Её детство было не таким голодным, как у детей лазутчиц. Она получала лучшую еду, тёплые шкуры, защиту. Но она также несла бремя. Её тело считалось избранным, которое нужно беречь для ритуалов. Она не могла драться, не могла бегать, не могла пачкать руки в грязи. Жрицы - не воины. И её мать строго следила за этим. Фуруби запомнила ощущение избранности. Она верила, что Богиня смотрит на неё с одобрением. Что у неё есть цель и смысл. Что она важна.
Когда разразилась чума, её мать и отец погибли одними из первых, съев заражённое мясо, как того требовал обряд. Фуруби было около семи лет. Она осталась сиротой, но всё ещё считалась потенциальной жрицей по рождению. Но вскоре выжившие немногие выжившие кабала, обезумевшие от болезни и страха, нашли "виновных". Они объявили, что старые семьи жрецов прокляты, что именно их гордыня навлекла гнев Богини. Они отобрали у Фуруби статус, шкуры, еду, место у костра. Она была низведена до уровня прислужницы, а затем и вовсе до изгоя. В этот момент её, загнанную в угол и одинокую, находит одна из лазутчиц, собирающихся покидать кабал. Не желая разделить участь больных и умерших и видя, что её кабал отвернулся от нее-та соглашается уйти вместе с лазутчицей в общей надежде догнать разбитый кабал Рихбар-раа и стать жрицей уже в нем. Однако этому не суждено было сбыться. В кабале уже были свои "посланницы" самой Богини смерти - сестры близнецы Ритара и Рирата, что обрекло её на жизнь "дочери лазутчицы", которая умолчала о ее корнях избранницы, чтобы спасти ребенка от верной смерти. Та обрезала её длинные белые волосы, что были признаком слабости и непорочности, готовя к новой судьбе.
Все дети, а особенно лазутчиц были обделены вниманием и предоставлены сами себе, от чего выживали лишь немногие, те, кто с ранних лет хватался за жизнь зубами. Это не обошло Фуруби стороной. С ранних лет её жизнь превратилась в постоянную борьбу - борьбу с холодом, голодом, утратами и несправедливостью, которую приходилось замалчивать. Ежедневные изнурительные тренировки, чтобы стать той, кто будет рисковать своей жизнью на вылазках и защищать тех, кто упавается властью. Фуруби помнила себя всегда голодной, лишь во снах вспоминая дни у костра среди своих настоящих родителей. Не тем голодом, когда урчит в животе, а тем, глубоким, когда желудок будто ссыхается в комок и перестаёт подавать сигналы, а тело начинает поедать само себя - сначала жир, потом мышцы, потом терпение. Жрицы ели первыми. Потом их прислужницы. Потом дочери прислужниц. А потом, если что-то оставалось - лазутчицы и дети лазутчиц. Фуруби рано научилась не смотреть на чужие рты, когда они жуют. Она смотрела в землю, в небо, вдаль - как учила "мать". Лазутчик не тот, кто лучше дерётся. Лазутчик тот, кто видит раньше, чем случится. Она видела жриц каждый день. Они сидели у костра на шкурах, которых другие не смели касаться. Их руки не знали мозолей, только узоры из хны и жирный блеск отваров. Их голоса звучали редко, но когда звучали - даже старые воительницы склоняли головы. Жрицы не ходили на охоту, не мёрзли в дозорах, не тащили на горбу туши убитых оленей. Вместо этого они говорили. О знаках. О снах. О том, что Богиня якобы шепнула одной, а другой приказала молчать до срока. Фуруби завидовала. Ей не хотелось их шкур и не их еды. Ей хотелось того, что она не могла назвать. Спокойствия, может быть. Или права не доказывать каждый свой вдох. Жрицы рождались избранными. Фуруби должна была становиться кем-то через пот, кровь, бессонные ночи, грязь под ногтями. Но Богиня молчала. Ни разу за все годы Фуруби не услышала шороха крыльев над головой, не увидела знака в дыму, не почувствовала холодного дыхания на затылке, о котором шептались жрицы. Она вглядывалась так сильно, что глаза болели, вслушивалась до звона в ушах - ничего. Богиня не говорила с ней. Или говорила с другими. Она стала тренироваться так, будто Богиня наблюдает за ней и ждёт подвига. Просыпалась затемно, пока жрицы ещё досматривают сны о героях и роскоши и бегом по камням, с копьём наперевес, пока дыхание не порвётся в клочья. Бой с деревьями, бой с ветром, бой с собственной слабостью. Мать учила её бить не туда, где ждут, а туда, где больно и стыдно. В пах, в горло, в коленную чашечку. Мышцы её обсохли, жилы выступили под кожей как верёвки, ногти были сломаны или сточены.
Ежедневная охота и тренировки стали нормой. Поддержка матери вселяла в девушку надежду на лучшее. На то, что не всё ещё потеряно. Что есть кто-то, кто прикроет спину, кто не бросит в трудный час. В промежутках между тренировками та обучала девочку Амани, что так же знала из-за необходимости лазутчиц контактировать с другими расами вне кабала. Но в один из дней мать не вернулась с утреннего выслеживания дикого зверя. Фуруби ждала до темноты, до рассвета. Но после перестала ждать. Это случалось. Все воины созданы, чтобы в один из дней не вернуться. Фуруби знала это с детства, видела своими глазами, как уходят и не возвращаются другие. Она лишь надеялась, что этот момент не настанет так рано. Он настал. Как наступает всегда, когда к нему не готов. Лишившись поддержки хоть и не кровной, но родни, Фуруби не стала горевать открыто. В их племени слёзы считались такой же роскошью, как лишняя шкура зимой. Она просто замолчала ещё сильнее. А вокруг тем временем менялось всё. Жрицы, те самые, что сидели на шкурах у костра, всё громче говорили о новой воле Богини. Догматы исказились, переписанные на новый лад. Громкие слова из их уст лились как масло - "Путь героизма не только в том, чтобы держать оружие и проявлять лучшие черты, но и в том, чтобы осмелиться прожить жизнь празднестно. Богиня выбрала нас стать своими "детьми" и мы должны наслаждения каждым моментом существования. Герой - не тот, кто пал в бою, а тот, кто вкусил все радости, какие только можно вкусить и умер с улыбкой". Может мать убрали свои же, потому, что слишком много знала о прежних учениях Богини и усомнилась? Убили и съели, не оставив следов?
Фуруби слушала и молчала. Часть её, та, что помнила слова матери о крови и жертве, хотела спорить. Но её мама умерла, а новая "мать" сгинула неизвестно где и неизвестно как. А Богиня, если она вообще была, не ответила ни разу за все годы. Может, поэтому Фуруби ничего не слышала? Может, Богиня не говорила с ней, так как та сама недостаточно весела? Недостаточно празднична? Недостаточно благодарна за то, что имеет? Девушка приняла новые правила. Она лишь песчинка в этой пляске у костра, где лица сливаются в одно, а имена сгорают быстрее углей. С каждым днём Фуруби всё меньше говорила с соплеменницами. Перешла на редкий шёпот, а потом и вовсе на жесты. Слова потеряли смысл. Жрицы всё равно говорили громче. А те, кто пытался им перечить, быстро замолкали навсегда или уходили в снег, откуда не возвращаются. Она переживала глубоко в сердце душевные терзания о правильности своего пути. О своих поступках. О той же тишине в ночи, когда она взывала к Богине дать ей хотя бы знак, хотя бы намёк, что она не одна, что её видят, что её борьба имеет смысл, что она имеет право быть жрицей. Богиня молчала. Молчала так же уверенно, как в день рождения Фуруби, как в день, когда мама вкусила мясо больного, как в дни, когда другие дети лазутчиц умирали от холода прямо на руках у родителей.
В один из дней местный Лорд Каладог устал от разбоях на его землях. Как и решил , что дикие бабы мешают его людям охотиться. Отряд из восемь человек, с мечами, в стёганых куртках пришли ранним утром. Жрицы, опьянённые после ночного ритуала, приказали сражаться. Воины - все те, кто держал оружие вышли к ним. Фуруби была среди доброволиц. Рядом с ещё тремя девами, чьи имена она не всегда помнила по утрам. Дрались грязно. Без строя, без команд. Кто-то бил копьём, кто-то кинжалом, кто-то просто зубами. Фуруби ударила первого стражника в подколенную ямку, пока он замахивался на соседку. Тот упал на колено, и следующий удар был обухом по затылку, что добил его. Второму она воткнула обломок древка в кадык и стражник упал, захрипел, затих, заливая землю чёрной кровью. Ей разбили лицо , губа треснула, из носа потекла тёплая струйка по подбородку. Кто-то наступил на пальцы, и она услышала хруст, но не поняла сразу, чей это хруст - её или чужой. Кто-то полоснул кинжалом по касательной, распоров кожу на плече. Фуруби не остановилась. Просто потому что остановка означала смерть, а умирать в грязи по приказу пьяных жриц ей не хотелось. Всё кончилось быстро. Потеряв троих, стражники отступили. Но и из их рядов ушли двое - две её соплеменницы, те самые, чьи имена она не всегда помнила по утрам.
Медлить больше было нельзя. Сестры Жрицы - Ритара и Рирата приняли решение. Они бежали на предел. Долго кочуя в пути, дошли до Остфарского порта, где и отбыли на новую землю. Многие члены кабала пошли за ними, не видя других целей, кроме как идти за жрицами, с кем говорит сама Богиня. За ними отправлась и Фуруби.
Последнее редактирование:
