ВКонтакте | ВКонтакте
vk.ru
Род Подбипятка — старинный, хоть и не столь богатый виленский шляхетский род из далёких земель Великого Княжества Виленского(ВКВ), что в крае Хакмаррском. 
Берёт своё начало, как и большая часть схожих родов, от одного матёрого и служивого мужа, коий, не пожелав себя, решил служить одному могучему князю на пограничных землях Хакмаррии. И вполне удачно, потому что за верную службу и подвиг дивный — снесение одним ударом своего меча голов трём вражим рыцарям — в дальнейшем был посвящён сюзереном в рыцари, удостоен шляхетского достоинства, родового герба и личного поместья. В дальнейшие века каждый член рода Подбипятка благодарил молитвой этого мужа за его деяния. А имя этого мужа — Стеванус Подбипятка, славным был жолнером. А умер он, довольно необычно для его стана — природно, от обычной старости, в возрасте около шести десятков лет.
И продолжал род жить: были у него невзгоды и падения, но и возвышения оного имелись. Но говор сейчас будет идти не обо всём роде, а об одном его представителе, коего жизнь помотала хорошенько и дала чего навидаться...
Берёт своё начало, как и большая часть схожих родов, от одного матёрого и служивого мужа, коий, не пожелав себя, решил служить одному могучему князю на пограничных землях Хакмаррии. И вполне удачно, потому что за верную службу и подвиг дивный — снесение одним ударом своего меча голов трём вражим рыцарям — в дальнейшем был посвящён сюзереном в рыцари, удостоен шляхетского достоинства, родового герба и личного поместья. В дальнейшие века каждый член рода Подбипятка благодарил молитвой этого мужа за его деяния. А имя этого мужа — Стеванус Подбипятка, славным был жолнером. А умер он, довольно необычно для его стана — природно, от обычной старости, в возрасте около шести десятков лет.И продолжал род жить: были у него невзгоды и падения, но и возвышения оного имелись. Но говор сейчас будет идти не обо всём роде, а об одном его представителе, коего жизнь помотала хорошенько и дала чего навидаться...
* * *
Его имя — Стовейко Подбипятка. Родился приблизительно в 274 году, в родовом замке на границах Виленского Княжества. В те времена его род был не столь богат, а детей,
кои рождались на свет, несмотря даже на смерти многих рожденных, было много, поэтому был Стовейко то ли пятым, то ли шестым сыном, да и не имело это уже значения, ведь наследства ему точно было не видать.
Из-за этого в дальнейшем его обучили не как продолжателя основной ветви рода, а как мужа, коий смог бы сам жить-поживать и заниматься делом нужным. Ведь окромя как нести бремя стана рыцарского, не было других вариантов, да и не хотелось бы.
Первые годы молодого Стовейко прошли вместе с матерью, как оно и бывает завсегда. Интересно то, что рос он не по дням, а по часам. Было это дело у них родовое, ещё пошло от прародителя рода: все они были долговязыми, хоть и худыми, даже женщины не уступали мужчинам в габаритах, поэтому, хоть и подвергались насмешкам, но зачастую удачно брались замуж за богатых шляхтичей. Мужики же, в свою очередь, были завидными мужьями, да и хорошей службой, из-за своих умений, воспитания и генов никогда не отвергаемы. Впрочем, дальнейшая жизнь Стовейка уже была предначертана и вытоптана многими поколениями.
кои рождались на свет, несмотря даже на смерти многих рожденных, было много, поэтому был Стовейко то ли пятым, то ли шестым сыном, да и не имело это уже значения, ведь наследства ему точно было не видать.Из-за этого в дальнейшем его обучили не как продолжателя основной ветви рода, а как мужа, коий смог бы сам жить-поживать и заниматься делом нужным. Ведь окромя как нести бремя стана рыцарского, не было других вариантов, да и не хотелось бы.
Первые годы молодого Стовейко прошли вместе с матерью, как оно и бывает завсегда. Интересно то, что рос он не по дням, а по часам. Было это дело у них родовое, ещё пошло от прародителя рода: все они были долговязыми, хоть и худыми, даже женщины не уступали мужчинам в габаритах, поэтому, хоть и подвергались насмешкам, но зачастую удачно брались замуж за богатых шляхтичей. Мужики же, в свою очередь, были завидными мужьями, да и хорошей службой, из-за своих умений, воспитания и генов никогда не отвергаемы. Впрочем, дальнейшая жизнь Стовейка уже была предначертана и вытоптана многими поколениями.
* * *
После шестого года жизни материнская юбка и любовь были изменены службой — обычным пажом у одного более влиятельного шляхтича — Корибута Ольдского, который по далёким генам был родственником молодого Стовейка. Первые вдалбливания в голову знаний, муштра, фавор и конфузы постигли его именно в это время. Служба эта была фундаментом, ещё и очень хорошим. Ведь родственный шляхтич был командиром одного из княжеских конных отрядов. Каждый день на глазах молодого Стовейко менялись поля на леса, горы на болота. На приграничье было завались застав и мест, у коих и вполовину не было нужного гарнизона или люда. Так что был он мальчиком на побегушках: убирался, готовил, чистил снаряжение, стирал одежду и всегда был под рукою у пана.
Многое о том времени и не расскажешь, ведь всё придёт к одному: к войне, битвам, стычкам и резне, которые каждый день заливали те земли кровью и трупами. Приграничье — это нескончаемое бранное поле. Завсегда можно было увидеть вдалеке зарево или струйку дыма, которая давала понять, что либо враг уже повержен и трупы уже спалены, либо в очередной раз горит застава или деревушка, которая приведёт к ещё большему костру. 
Впрочем, нападения совершались людьми разных сословий: крестьяне, голота, холопы, солдаты-дезертиры и даже такие же шляхтичи, рыцари, у которых судьба пошла в русло разбойническое, а не служение державное. Молодой Стовейко, хоть и сам лично сразил по великой удаче троих таких за время службы, понимал, почему они решаются на деяния лиходейские, и не был к тому как-то противен, даже напротив, оное было интересно паничу. Ведь у этих шляхетских лиходеев также были и семьи, и родной дом (не у всех), но у части меньшей, они также молились одному Богу, причащались с одной чаши и откусывали с одного куска хлеба, становились на одну и ту же церковную плитку при исповеди, как и остальной люд. Конечно же, и топтали одну землю с другими, хоть и с другими намерениями в голове и душе.
Жизнь шла дальше своим чередом, уже пробил 14-й год отроду молодому Стовейку, и он стал оруженосцем у того же родственного Корибута. Приграничные земли продолжали освещаться от зарев, куда ни глянь — огонь и дым. Но молодому оруженосцу нравилась такая служба, уж это лучше, чем пахать поля или каким городским ремеслом заниматься. Но несколько лет пролетели довольно быстро, дела служебные оставались идентичны, лишь сложнее было — «это завсегда такое со временем становится», — говорили старые жолнеры, а вместе с тем и сослуживцы Стовейка.
И вот восемнадцатилетие. Именно с такого возраста, по тем меркам, хлопец становился уже самостоятельным мужем, вправе которого были многие вещи. Так было и с нашим молодым шляхтичем. Ещё несколько месяцев Стовейко был расквартирован на приграничье со своим отрядом, но вскоре решил уйти и заниматься делами сам. За тройку недель и хорошую часть своей калитки он нашел верную челядь и вместе с ней начал делать то, что умел лучше всего, — воевать. Изначально всё начиналось с патрулирования местностей, сопровождения разных караванов и обозов, охраны важных шишек и тому подобных дел, для которых нужна жолнерская сноровка и умения. Все эти умения были у Стовейка и его челяди, но, кто смел ослушаться приказа или службу нести неисправно, сразу получал хорошего втыка от пана. Доходило временами до того, что как замахнётся пан одной своей огромной рукой на одного, так весь десяток в стороны расходится, или как начнёт о муштре и делах служебных тараторить — не оторвёшь. Но всё это давало свои плоды: гаркни он что кратко один раз — так вторят все это себе в голову надолго, даже до смерти — и такое бывало под его рукой. Много было причуд у величавого пана — как деятельных руками, так и словесных. И длилось подобное с тройку лет, но всему когда-то приходит конец. Вот и такой службе пана Стовейки пришёл конец из-за одного несчастного, как думалось, случая...
Жизнь шла дальше своим чередом, уже пробил 14-й год отроду молодому Стовейку, и он стал оруженосцем у того же родственного Корибута. Приграничные земли продолжали освещаться от зарев, куда ни глянь — огонь и дым. Но молодому оруженосцу нравилась такая служба, уж это лучше, чем пахать поля или каким городским ремеслом заниматься. Но несколько лет пролетели довольно быстро, дела служебные оставались идентичны, лишь сложнее было — «это завсегда такое со временем становится», — говорили старые жолнеры, а вместе с тем и сослуживцы Стовейка.
И вот восемнадцатилетие. Именно с такого возраста, по тем меркам, хлопец становился уже самостоятельным мужем, вправе которого были многие вещи. Так было и с нашим молодым шляхтичем. Ещё несколько месяцев Стовейко был расквартирован на приграничье со своим отрядом, но вскоре решил уйти и заниматься делами сам. За тройку недель и хорошую часть своей калитки он нашел верную челядь и вместе с ней начал делать то, что умел лучше всего, — воевать. Изначально всё начиналось с патрулирования местностей, сопровождения разных караванов и обозов, охраны важных шишек и тому подобных дел, для которых нужна жолнерская сноровка и умения. Все эти умения были у Стовейка и его челяди, но, кто смел ослушаться приказа или службу нести неисправно, сразу получал хорошего втыка от пана. Доходило временами до того, что как замахнётся пан одной своей огромной рукой на одного, так весь десяток в стороны расходится, или как начнёт о муштре и делах служебных тараторить — не оторвёшь. Но всё это давало свои плоды: гаркни он что кратко один раз — так вторят все это себе в голову надолго, даже до смерти — и такое бывало под его рукой. Много было причуд у величавого пана — как деятельных руками, так и словесных. И длилось подобное с тройку лет, но всему когда-то приходит конец. Вот и такой службе пана Стовейки пришёл конец из-за одного несчастного, как думалось, случая...
* * *
В один из осенних дней, сопровождая очередной караван со всяким добром, отряд пана Стовейки проезжал очередной лес на своем пути. Дивный он был: густой, большой, птаство летало над ним, распевая разные песни, зверье лесное — вепри, волки, зайцы, лисы и тому подобное — бродило по густым зарослям. Каждому в том лесу было дело, каждый знал, что он умеет, чего нет, насколько он умён и добычлив. Это всё жизнь, за которую боролись каждый день — в одиночку, группами, стаями, целыми стадами. В чаще лесной течёт себе струмок или озерцо, и есть там рыба добрая, и есть она добыча для всякого зверья, которому сие есть лакомством. Сложно описать всю ту красоту и деяния, которые мог бы увидеть людской глаз. Но людской глаз и не хотел того видеть: вот вдалеке из леса вышло несколько охотников, кои прислуживали пану и добывали ему вкусный ужин; в другом месте лесорубы в такт со звенящим звуком рубят деревья, чтобы еду приготовить и дом прогреть.
А отряд ехал по лесной тропе и вглядывался вдаль, в долгие ряды деревьев, непроходные заросли — не для того чтобы глаз утешить, а чтобы увидеть заранее опасность, которая может их погубить. А опасность была, и не один зоркий глаз не увидел её.
Когда колонна продвигалась через овраг, на середине пути позади колонны послышались какие-то звуки. Когда пан Стовейко подскакал туда, он увидел всадников, которые на полном скаку летели на них. Он сразу понял, к чему всё клонится, но тут и спереди послышались громкие голоса: «Бей! Убивай! Ух-ха! Ух-ха!» А через несколько мгновений со всех четырёх сторон послышался такой вопль, что и кони под всадниками еле держались, чтобы не убежать в страхе. Пан Стовейко заорал как бешеный. Он велел перекрыть возами заднюю часть оврага — откуда они пришли, ведь хотел вырываться с боем вперёд.
Но тут в одного из челядников панских прилетела стрела прямо в шею — точно, метко: это стрелки-лиходеи сверху, по бокам оврага, уже обстреливали отряд из луков и арбалетов. Поначалу у них и впрямь что-то получалось, стрелки уже убили нескольких человек, но и они, взявшись за арбалеты и луки, начали метко выстреливать по одному лиходеев. А тем временем всадники приближались, и уже только каких-то несколько сотен метров разделяло их от пана Стовейко с его людьми. Но кем были те нападающие? Всякому понятно — обычные разбойники, не более. Снаряжение не самое лучшее, а защитных приспособлений, дай Бог, у каждого десятого была кольчуга. В прямом бою им не сравниться с многими челядниками пана, которые были хорошо снаряжены в стальные панцири, кольчуги и шлемы, кои легче было смять шестопером в клочья, чем пробить. Поэтому пан Стовейко решил идти с самыми своими лучшими людьми на прорыв вперёд. Он выстроил тот один десяток людей в три шеренги — сам был в первой. Достав из-за пояса чекан, он поднял его и направил вперёд, давая знать своим людям, что пора. Они все штурхнули своих коней в бока и поехали: сначала шагом, после клусом, а наконец и галопом. Когда дистанция между двумя сторонами всадников уже была не более чем сотня метров, пан Стовейко и его всадники взвесили свои длинные кавалерийские копья вперёд, сжимая щиты в другой руке и прикрывая хорошую часть себя.
Если бы кто видел, как некоторые лиходеи, увидев такой жолнерский люд, уже пытались осадить своих коней и поехать назад, валился бы со смеху. Но уже ничего нельзя было изменить. Несколько десятков лиходеев, которые безладно ещё минуту назад мчали на жертву, сами стали ею. И вот ещё немного — мгновение, секунда, и… столкновение. Сразу послышались громкие крики, стоны и предсмертный вой: кого-то копьё скинуло с коня и намертво прижало к земле, у кого конь под ногами упал и придушил своей тяжестью, кого просто после посекли мечами, размазали чеканами и булавами. Довольно быстро все те три десятка яростных лиходеев превратились в три десятка бездыханных трупов. Конечно, кто-то ещё испускал дух, кого-то ловили предсмертные судороги, а кто-то пытался подняться на ноги, но едина была их судьба — смерть.
После того как пан Стовейко возвратился обратно с отрядом к каравану, там тоже уже всё утихло. Последние недобитки лиходеев, в числе которых некоторые стрелки и всадники позади, убегали куда глаза глядят. Пан послал за ними в погоню людей, и, как выяснилось позже, не зря: все лиходеи были добиты до последнего. Но полегла хорошая часть и людей пана, и некоторые караванщики. Но что-то неспокоило сердце пана, и, когда он слез с коня и снял свой шлем, он понял почему: его люди, которые пошли в погоню за последними, привезли шляхетного пленника. Нет, скорее почти мёртвого, но гордого зверя, который, по словам людей пана, перерубил с две тройки его людей в одиночку. Приглядевшись, пан охнул от страха и удивления, а после так тяжело вздохнул и замолчал на несколько минут. С чего он так? Потому что в этом пленнике он припомнил одного из сыновей Корибута Ольдского — Корията, самого старшего сына родственного шляхтича, который, как знал пан Стовейко, сбежал из дома несколько лет назад и сколотил немалую разбойничую ватагу за деньги, которые украл у батьки во время побега. Но… его уже не спасти, он был весь изрублен и исколот, вскоре просто истечёт кровью. Поэтому после долгих размышлений пан Стовейко всё же решился отвезти умертвлённое тело Корията его отцу. Остальных же лиходеев приказал снести в кучу и спалить, чтобы какая хворь не распространилась.
Через несколько дней пан Подбипятка уже кланялся в ноги Корибуту, рассказывая всё, что только знал и мог, и даже лишнего прибавлял от себя. Родственный шляхтич всё время смотрел в глаза пана Стовейка, выдыхая из своих ноздрей чуть ли не пар, как разбушевавшаяся лошадь, трясся судорожно, как перед смертью. Если бы не челядь и другие сыновья Корибута, он бы уже сто раз изрубил пана Стовейка на мелкие кусочки и скормил вепрям. Как бы ни бил поклоны и ни молил прощения пан Подбипятка — ничего не помогло. Корибут был зол и затаил огромную обиду. Сразу после того как пан Подбипятка уехал от родственного шляхтича, за ним потянулись конные и пешие отряды, которые шли за ним с одной целью — убить его за счёт калитки главы рода Ольдского. Пан Стовейко понимал, что это уже никак не поправить, если только не убить самого родственника. Он решил, собрав побольше людей, уйти далеко за пограничье и пристать к стану разбойничьему — хоть и не по своей воле, но из-за судьбы и меча, который навис над ним и его людьми...
А отряд ехал по лесной тропе и вглядывался вдаль, в долгие ряды деревьев, непроходные заросли — не для того чтобы глаз утешить, а чтобы увидеть заранее опасность, которая может их погубить. А опасность была, и не один зоркий глаз не увидел её.
Когда колонна продвигалась через овраг, на середине пути позади колонны послышались какие-то звуки. Когда пан Стовейко подскакал туда, он увидел всадников, которые на полном скаку летели на них. Он сразу понял, к чему всё клонится, но тут и спереди послышались громкие голоса: «Бей! Убивай! Ух-ха! Ух-ха!» А через несколько мгновений со всех четырёх сторон послышался такой вопль, что и кони под всадниками еле держались, чтобы не убежать в страхе. Пан Стовейко заорал как бешеный. Он велел перекрыть возами заднюю часть оврага — откуда они пришли, ведь хотел вырываться с боем вперёд.
Но тут в одного из челядников панских прилетела стрела прямо в шею — точно, метко: это стрелки-лиходеи сверху, по бокам оврага, уже обстреливали отряд из луков и арбалетов. Поначалу у них и впрямь что-то получалось, стрелки уже убили нескольких человек, но и они, взявшись за арбалеты и луки, начали метко выстреливать по одному лиходеев. А тем временем всадники приближались, и уже только каких-то несколько сотен метров разделяло их от пана Стовейко с его людьми. Но кем были те нападающие? Всякому понятно — обычные разбойники, не более. Снаряжение не самое лучшее, а защитных приспособлений, дай Бог, у каждого десятого была кольчуга. В прямом бою им не сравниться с многими челядниками пана, которые были хорошо снаряжены в стальные панцири, кольчуги и шлемы, кои легче было смять шестопером в клочья, чем пробить. Поэтому пан Стовейко решил идти с самыми своими лучшими людьми на прорыв вперёд. Он выстроил тот один десяток людей в три шеренги — сам был в первой. Достав из-за пояса чекан, он поднял его и направил вперёд, давая знать своим людям, что пора. Они все штурхнули своих коней в бока и поехали: сначала шагом, после клусом, а наконец и галопом. Когда дистанция между двумя сторонами всадников уже была не более чем сотня метров, пан Стовейко и его всадники взвесили свои длинные кавалерийские копья вперёд, сжимая щиты в другой руке и прикрывая хорошую часть себя.Если бы кто видел, как некоторые лиходеи, увидев такой жолнерский люд, уже пытались осадить своих коней и поехать назад, валился бы со смеху. Но уже ничего нельзя было изменить. Несколько десятков лиходеев, которые безладно ещё минуту назад мчали на жертву, сами стали ею. И вот ещё немного — мгновение, секунда, и… столкновение. Сразу послышались громкие крики, стоны и предсмертный вой: кого-то копьё скинуло с коня и намертво прижало к земле, у кого конь под ногами упал и придушил своей тяжестью, кого просто после посекли мечами, размазали чеканами и булавами. Довольно быстро все те три десятка яростных лиходеев превратились в три десятка бездыханных трупов. Конечно, кто-то ещё испускал дух, кого-то ловили предсмертные судороги, а кто-то пытался подняться на ноги, но едина была их судьба — смерть.
После того как пан Стовейко возвратился обратно с отрядом к каравану, там тоже уже всё утихло. Последние недобитки лиходеев, в числе которых некоторые стрелки и всадники позади, убегали куда глаза глядят. Пан послал за ними в погоню людей, и, как выяснилось позже, не зря: все лиходеи были добиты до последнего. Но полегла хорошая часть и людей пана, и некоторые караванщики. Но что-то неспокоило сердце пана, и, когда он слез с коня и снял свой шлем, он понял почему: его люди, которые пошли в погоню за последними, привезли шляхетного пленника. Нет, скорее почти мёртвого, но гордого зверя, который, по словам людей пана, перерубил с две тройки его людей в одиночку. Приглядевшись, пан охнул от страха и удивления, а после так тяжело вздохнул и замолчал на несколько минут. С чего он так? Потому что в этом пленнике он припомнил одного из сыновей Корибута Ольдского — Корията, самого старшего сына родственного шляхтича, который, как знал пан Стовейко, сбежал из дома несколько лет назад и сколотил немалую разбойничую ватагу за деньги, которые украл у батьки во время побега. Но… его уже не спасти, он был весь изрублен и исколот, вскоре просто истечёт кровью. Поэтому после долгих размышлений пан Стовейко всё же решился отвезти умертвлённое тело Корията его отцу. Остальных же лиходеев приказал снести в кучу и спалить, чтобы какая хворь не распространилась.
Через несколько дней пан Подбипятка уже кланялся в ноги Корибуту, рассказывая всё, что только знал и мог, и даже лишнего прибавлял от себя. Родственный шляхтич всё время смотрел в глаза пана Стовейка, выдыхая из своих ноздрей чуть ли не пар, как разбушевавшаяся лошадь, трясся судорожно, как перед смертью. Если бы не челядь и другие сыновья Корибута, он бы уже сто раз изрубил пана Стовейка на мелкие кусочки и скормил вепрям. Как бы ни бил поклоны и ни молил прощения пан Подбипятка — ничего не помогло. Корибут был зол и затаил огромную обиду. Сразу после того как пан Подбипятка уехал от родственного шляхтича, за ним потянулись конные и пешие отряды, которые шли за ним с одной целью — убить его за счёт калитки главы рода Ольдского. Пан Стовейко понимал, что это уже никак не поправить, если только не убить самого родственника. Он решил, собрав побольше людей, уйти далеко за пограничье и пристать к стану разбойничьему — хоть и не по своей воле, но из-за судьбы и меча, который навис над ним и его людьми...
* * *
Дальнейшая судьба пана Стовейки и его людей в последующие десятилетия не столь известна. Поговаривали, что он с головой влился в разбой и, сменив имя, промышлял на приграничье. Ему приписывали многое, даже то, чего он отродясь не совершал и о чём понятия не имел. Но грабёж пограничных застав, деревень, даже небольших замков и укреплений — было на его счету. Но… не трогал он земель рода своего, помнил их с детства, поэтому не смел ступать на них своей ногой, а если кто и предлагал по глупости набег устроить, так сразу тот был выпорот до костей. Но иногда, в тайне от своих людей и любого другого люда, он пытался пробраться на родные земли, чтобы увидеться с родичами и родимое повидать. За это он чуть несколько раз жизнью не поплатился.
Время шло, а дисциплина, на удивление и несмотря на деяния, коими промышлял отряд, была прекрасная и точная. Не исполнил приказ — выпорот, ослушался приказа — выпорот, дурость изволил высказать или показать — выпорот. Но хоть и требовал пан дисциплины железной, но и платил за это по счетам. Многие, не зная, куда девать деньги, зашивали их под сёдла, поэтому при езде был слышен отчётливый звон металла, а когда товарищ какой с отряда умирал, сначала обворовывали не его тело, а его конское седло. Многие с панского отряда хотели бы, чтобы так их жизнь продолжалась ещё долго, а некоторые — чтобы их жизнь так и закончилась. Но пан хотел иного, хоть и за десятки лет он много увидел, узнал и научился, но всего этого не хватало, чтобы забыть о прошлом и о том, что в этом прошлом произошло.
В один из хмурых дней в лагере пана Стовейки, который находился на приграничье в холмистых округах, обсуждался очередной план набега на приграничье. Самые верные люди пана — его офицеры — собрались в панской палатке и что-то долго себе обсуждали, а пан Подбипятка сидел на стуле, смотря в одну точку, о чём-то задумавшись. Его задум и говор верных людей остановился, когда небольшой отряд людей, посланный в разведку, вернулся с пленным — довольно побитым, но таким, что если подлатать, говорить будет. Так, по приказу пана, и сделали: напоили, накормили, где надо перевязали. А через некоторое время встал он в цепях перед паном и офицерами.
По одёжке было сразу видно, что хоть это и был кавалерист, но рядовой — обычный. Он весь дрожал от страха и сам дал понять своим поведением, что готов рассказать всё, что понадобится другой стороне.
— Ха-с, чавой за сучий потрох! — вмиг гаркнул один из офицеров, угрожая пленному кинжалом. — Кто таков? Кому услужишь?
А пленный и слова не мог сказать, лишь что-то бубнил про себя. Тут уже офицер хотел ему выколоть чего или под палец сталь засадить, но его жестом остановил пан Подбипятка и повелел налить пленному чего покрепче. Приказ был быстро выполнен.
— Б-большая вам дяка… Ми-милейший пан, — уже более уверенно проговорил пленный пану Стовейко.
— Рибонько, как звать тебя? — кратко спросил пан.
— Радвилагус, ваша млость, — ответил на вопрос пленный.
— Чего ты тут забыл, что парни мои тебя изловили? Искал кого или в разведку послан кем?
— М-моне милейшин пан Корибут Ольдский, как и-и… многух, многух своих людей в развідку шлёт. А д-для того он это делает, чтобе отыскать якоие разбойника давнуго, усие силы на то спрямовал, усие! С як несколько сотен вояков отборных, усие, вот вам крест Божий! — пленный быстро перекрестился.
Пан побелел и покрылся потом от слов пленного, но виду не подал:
— Чего же думает его милость Ольдский делать, если найдёт того разбойника?
— Нападёт, ваша млость, со усем, что у него есть, ей Боже, и с жестокостью! Очень злуй он на нуего, за товой, что сынку его убил когда-то!
— Что же, жолнер! Я тебя отпущу, но… за одного условия: пойди и скажи пану своему, что нашёлся тот разбойник, коий сына его убил! Расскажи ему всё! — и тут пан враз расхохотался, да не как прежде, а как вепрь какой, который уже вкушает победу в сражении. — Передашь ему, что я буду ждать его через семь дней со всеми своими людьми на поле за лесом, за тем самым лесом, в котором сын его и был умертвлён.
От таких слов пленник побелел, покрылся потом и остолбенел в такой мере, что его пришлось на руках уносить от палатки панской. А пан между тем сказал своим офицерам:
— Что же, браточки-офицеры мои, пора! Настал тот час, когда мы либо вконец сложим головы вражие, либо сами поляжем в земле! Молитесь, и будет ждать вас прощение после смерти!
А офицеры в ответ кричали:
— Виват! Виват пан Подбипятка!
— Порубим богодырных!
— Бей! Убивай!..
Время шло, а дисциплина, на удивление и несмотря на деяния, коими промышлял отряд, была прекрасная и точная. Не исполнил приказ — выпорот, ослушался приказа — выпорот, дурость изволил высказать или показать — выпорот. Но хоть и требовал пан дисциплины железной, но и платил за это по счетам. Многие, не зная, куда девать деньги, зашивали их под сёдла, поэтому при езде был слышен отчётливый звон металла, а когда товарищ какой с отряда умирал, сначала обворовывали не его тело, а его конское седло. Многие с панского отряда хотели бы, чтобы так их жизнь продолжалась ещё долго, а некоторые — чтобы их жизнь так и закончилась. Но пан хотел иного, хоть и за десятки лет он много увидел, узнал и научился, но всего этого не хватало, чтобы забыть о прошлом и о том, что в этом прошлом произошло.
В один из хмурых дней в лагере пана Стовейки, который находился на приграничье в холмистых округах, обсуждался очередной план набега на приграничье. Самые верные люди пана — его офицеры — собрались в панской палатке и что-то долго себе обсуждали, а пан Подбипятка сидел на стуле, смотря в одну точку, о чём-то задумавшись. Его задум и говор верных людей остановился, когда небольшой отряд людей, посланный в разведку, вернулся с пленным — довольно побитым, но таким, что если подлатать, говорить будет. Так, по приказу пана, и сделали: напоили, накормили, где надо перевязали. А через некоторое время встал он в цепях перед паном и офицерами.
По одёжке было сразу видно, что хоть это и был кавалерист, но рядовой — обычный. Он весь дрожал от страха и сам дал понять своим поведением, что готов рассказать всё, что понадобится другой стороне.
— Ха-с, чавой за сучий потрох! — вмиг гаркнул один из офицеров, угрожая пленному кинжалом. — Кто таков? Кому услужишь?
А пленный и слова не мог сказать, лишь что-то бубнил про себя. Тут уже офицер хотел ему выколоть чего или под палец сталь засадить, но его жестом остановил пан Подбипятка и повелел налить пленному чего покрепче. Приказ был быстро выполнен.
— Б-большая вам дяка… Ми-милейший пан, — уже более уверенно проговорил пленный пану Стовейко.
— Рибонько, как звать тебя? — кратко спросил пан.
— Радвилагус, ваша млость, — ответил на вопрос пленный.
— Чего ты тут забыл, что парни мои тебя изловили? Искал кого или в разведку послан кем?
— М-моне милейшин пан Корибут Ольдский, как и-и… многух, многух своих людей в развідку шлёт. А д-для того он это делает, чтобе отыскать якоие разбойника давнуго, усие силы на то спрямовал, усие! С як несколько сотен вояков отборных, усие, вот вам крест Божий! — пленный быстро перекрестился.
Пан побелел и покрылся потом от слов пленного, но виду не подал:
— Чего же думает его милость Ольдский делать, если найдёт того разбойника?
— Нападёт, ваша млость, со усем, что у него есть, ей Боже, и с жестокостью! Очень злуй он на нуего, за товой, что сынку его убил когда-то!
— Что же, жолнер! Я тебя отпущу, но… за одного условия: пойди и скажи пану своему, что нашёлся тот разбойник, коий сына его убил! Расскажи ему всё! — и тут пан враз расхохотался, да не как прежде, а как вепрь какой, который уже вкушает победу в сражении. — Передашь ему, что я буду ждать его через семь дней со всеми своими людьми на поле за лесом, за тем самым лесом, в котором сын его и был умертвлён.
От таких слов пленник побелел, покрылся потом и остолбенел в такой мере, что его пришлось на руках уносить от палатки панской. А пан между тем сказал своим офицерам:
— Что же, браточки-офицеры мои, пора! Настал тот час, когда мы либо вконец сложим головы вражие, либо сами поляжем в земле! Молитесь, и будет ждать вас прощение после смерти!
А офицеры в ответ кричали:
— Виват! Виват пан Подбипятка!
— Порубим богодырных!
— Бей! Убивай!..
* * *
Неделя прошла довольно быстро для всех тех, кто знал, что должно случиться. Пан Подбипятка со своими людьми, коих у него было чуть больше чем полторы сотни, прибыли ранним утром первыми на земь, которая вскоре должна была покрыться кровью. Пан несколько раз со своими офицерами объезжал бранное поле, раздавая указания каждому по отдельности. И всё должно было получиться по словам пана именно так: большая часть людей, около сотни вместе с ними и пан, залягут чуть далее, в глубине леса, и в нужный момент по сигналу рожка выйдут из леса и ударят прямо в центр вражеских войск. Остальная же часть отряда пана должна была стать приманкой для всего войска Корибута, пытаясь как можно дольше истощать вражеские шеренги, гоняя тех по полю и обстреливая так-сяк из луков и арбалетов. План был довольно неплохой. Каждый молился, чтобы он сработал, особенно пан Подбипятка.
Вдали завиднелись стяги Ольдского — множество стягов. На первый взгляд, вражины было до пяти сотен: разношёрстного люду, но не столь плохо. Злой Корибут собрал всё, что смог, и, думается, он был рад видеть людей пана Стовейки, поэтому-то он, собрав лишь большую часть своей разношёрстной кавалерии — около двух сотен, сразу ринулся в бой под звуки рожка. Этого и ожидал пан Стовейко.
И началось долгое кружение по полю, если можно так сказать. Целый час, или может чуть больше, передовой корибутский отряд, неся небольшие потери, гонялся за легче снаряжённым и оттого более быстрым отрядом пана Стовейки. За это время к такому гонению присоединилась и остальная часть кавалерии — ещё не более полусотни человек, а остальная половина войска — это местное ополчение.
Когда офицеры пана Стовейки поняли, что пора заканчивать с погоней, и помчали прямо в лес, Корибут, подумав, что враг хочет сбежать, погнал всю свою кавалерию за ней. И вот дистанция до леса понемногу уменьшалась: верста, полверсты, четыреста метров, триста… В этот момент прозвучал сигнал рожка, и из леса вышел чуть меньший лес копий. Они все как один штурхнули коней в бока и помчали, как завсегда, как они умели, как делали это уже десятки и сотни раз. И когда между двумя отрядами осталось чуть меньше полутора сотен метров, передовой отряд пана Стовейки разъединился и помчал в две разные стороны. А перед вражиной корибутской завиднелся лес копий, которые уже были направлены на него, и оставались считаные мгновения, когда этот лес снесёт в пух и прах зазнавшегося и дурного шляхтича, а вместе с ним и его войско. А Корибут Ольдский… его разум был заполнен яростью, ненавистью и хотением отмщения. Он настолько закрылся в себе и возжелал мстить, что вмиг потеряет всё!
А два войска столкнулись между собой. Какое бранное поле, какая сеча! Многие тогда умерли сразу, и хорошо — дальнейшего бы они не выдержали. Пар из ноздрей коней сотворил туман, коий укутал всё место сражения. Солдаты с обеих сторон сражались доблестно, каждый делал что мог: рубил, колол, кусал, царапал. Разговор шёл уже не о победе, а о выживании. Пехота Корибута никак не могла поспеть на помощь кавалерии, а если бы и попыталась, её бы остановил передовой отряд пана Стовейки, который после того как основной бой завязался на полную катушку, помчался обстреливать пехоту. Многие из пехотинцев, которые были простыми холопами или прислугой, сразу кидали оружие на земь и либо пытались сдаться в плен, либо просто убегали — но никто не ушёл, всех убивали, никому не давали шанса на жизнь.
Битва уже начала стихать. Солнце уже стояло высоко над горизонтом, разгоняя холод утра и освещая поле боя. Крики и стоны раненых приглушались лязгом стали, свистом болтов и стрел. Земля, что недавно была устелена листвой спелого дерева, превратилась в кровавый котёл, в который с каждой минутой подбрасывали всё больше ингредиентов. Вот уже солдаты пана Подбипятки, будучи с ног до головы залитыми кровью, со смехом гнали последних пехотинцев и с насмешкой на лице убивали их. Вот всадников ловили на арканы и катили прямо по земле, задушивая тех насмерть. Но где-то в самом центре бранного поля виднелся круг из всадников пана Стовейки. В этом круге рубились пан Стовейко Подбипятка и пан Корибут Ольдский. Они осаживали коней, пытались бить конскими копытами друг друга. А когда пан Подбипятка всё же смог скинуть с коня старого Корибута и нанёс тому непоправимые ранения, он тяжело начал вздыхать и, сняв свой шлем и кинув тот на земь, начал подходить к лежавшему, как он думал, без сознания Корибуту. Но когда тот наклонился, чтобы добить того кинжалом в шею, Корибут резко сжал в руке свой кинжал и провёл им по лицу Стовейки, оставив рану, которая останется с ним навсегда как напоминание об этом дне. Пан Стовейко быстро среагировал и после недолгой борьбы на земле сам воткнул свой кинжал в оба глаза Корибута, а после и в шею. И так закончилась жизнь Корибута Ольдского, коий не смог смириться со смертью сына своего и… поплатился за это уже своей жизнью.
Долго горели вражие трупы, кои были спалены в одном великом костре, который жарил как из Преисподни. А люди пана Стовейки были похоронены в земле со всем причитаемым. А тело Корибута было посажено на палю, а к шее прибита табличка со словами: «Был сын — не стало сына, было всё — не стало ничего»...
Вдали завиднелись стяги Ольдского — множество стягов. На первый взгляд, вражины было до пяти сотен: разношёрстного люду, но не столь плохо. Злой Корибут собрал всё, что смог, и, думается, он был рад видеть людей пана Стовейки, поэтому-то он, собрав лишь большую часть своей разношёрстной кавалерии — около двух сотен, сразу ринулся в бой под звуки рожка. Этого и ожидал пан Стовейко.
И началось долгое кружение по полю, если можно так сказать. Целый час, или может чуть больше, передовой корибутский отряд, неся небольшие потери, гонялся за легче снаряжённым и оттого более быстрым отрядом пана Стовейки. За это время к такому гонению присоединилась и остальная часть кавалерии — ещё не более полусотни человек, а остальная половина войска — это местное ополчение.
Когда офицеры пана Стовейки поняли, что пора заканчивать с погоней, и помчали прямо в лес, Корибут, подумав, что враг хочет сбежать, погнал всю свою кавалерию за ней. И вот дистанция до леса понемногу уменьшалась: верста, полверсты, четыреста метров, триста… В этот момент прозвучал сигнал рожка, и из леса вышел чуть меньший лес копий. Они все как один штурхнули коней в бока и помчали, как завсегда, как они умели, как делали это уже десятки и сотни раз. И когда между двумя отрядами осталось чуть меньше полутора сотен метров, передовой отряд пана Стовейки разъединился и помчал в две разные стороны. А перед вражиной корибутской завиднелся лес копий, которые уже были направлены на него, и оставались считаные мгновения, когда этот лес снесёт в пух и прах зазнавшегося и дурного шляхтича, а вместе с ним и его войско. А Корибут Ольдский… его разум был заполнен яростью, ненавистью и хотением отмщения. Он настолько закрылся в себе и возжелал мстить, что вмиг потеряет всё!
А два войска столкнулись между собой. Какое бранное поле, какая сеча! Многие тогда умерли сразу, и хорошо — дальнейшего бы они не выдержали. Пар из ноздрей коней сотворил туман, коий укутал всё место сражения. Солдаты с обеих сторон сражались доблестно, каждый делал что мог: рубил, колол, кусал, царапал. Разговор шёл уже не о победе, а о выживании. Пехота Корибута никак не могла поспеть на помощь кавалерии, а если бы и попыталась, её бы остановил передовой отряд пана Стовейки, который после того как основной бой завязался на полную катушку, помчался обстреливать пехоту. Многие из пехотинцев, которые были простыми холопами или прислугой, сразу кидали оружие на земь и либо пытались сдаться в плен, либо просто убегали — но никто не ушёл, всех убивали, никому не давали шанса на жизнь.
Битва уже начала стихать. Солнце уже стояло высоко над горизонтом, разгоняя холод утра и освещая поле боя. Крики и стоны раненых приглушались лязгом стали, свистом болтов и стрел. Земля, что недавно была устелена листвой спелого дерева, превратилась в кровавый котёл, в который с каждой минутой подбрасывали всё больше ингредиентов. Вот уже солдаты пана Подбипятки, будучи с ног до головы залитыми кровью, со смехом гнали последних пехотинцев и с насмешкой на лице убивали их. Вот всадников ловили на арканы и катили прямо по земле, задушивая тех насмерть. Но где-то в самом центре бранного поля виднелся круг из всадников пана Стовейки. В этом круге рубились пан Стовейко Подбипятка и пан Корибут Ольдский. Они осаживали коней, пытались бить конскими копытами друг друга. А когда пан Подбипятка всё же смог скинуть с коня старого Корибута и нанёс тому непоправимые ранения, он тяжело начал вздыхать и, сняв свой шлем и кинув тот на земь, начал подходить к лежавшему, как он думал, без сознания Корибуту. Но когда тот наклонился, чтобы добить того кинжалом в шею, Корибут резко сжал в руке свой кинжал и провёл им по лицу Стовейки, оставив рану, которая останется с ним навсегда как напоминание об этом дне. Пан Стовейко быстро среагировал и после недолгой борьбы на земле сам воткнул свой кинжал в оба глаза Корибута, а после и в шею. И так закончилась жизнь Корибута Ольдского, коий не смог смириться со смертью сына своего и… поплатился за это уже своей жизнью.
Долго горели вражие трупы, кои были спалены в одном великом костре, который жарил как из Преисподни. А люди пана Стовейки были похоронены в земле со всем причитаемым. А тело Корибута было посажено на палю, а к шее прибита табличка со словами: «Был сын — не стало сына, было всё — не стало ничего»...
* * *
После этого события прошло несколько месяцев. Пану Стовейко уже перевалило за четвёртый десяток. Он решил распустить весь отряд (то, что от него осталось) и дать людям право делать всё, что они хотят. Многие хотели остаться с ним, почти все, но всем он отказал. Лишь самые настырные — их была тройка — остались с паном в качестве челяди и сказали, что никогда не расскажут о том, что было в панском и их прошлом.
Пан Подбипятка ещё несколько лет прятался далеко на приграничье, не хотя вылезать из этого края. Но… когда в один из дней он услышал от своего челядника о том, что какой-то шляхтич, именем коего Войшелк Торвальдсон, собирает людей, кои готовы на риск души поплыть в далёкие земли Заокеанья, в нём что-то ожило. Он решил, что это его шанс, шанс на новую, чистую жизнь, где люди не узнают о прошлом его и деяниях, в прошлом содеянных. Поэтому вместе с немногочисленной челядью он направился к Торвальдсону. Он сразу приглянулся тому. И вскоре, через несколько месяцев, они отплыли. Путь их был долгий, но верный и для многих спасительный.
Плавание, хоть и отличилось некоторыми конфузами, но не было смертельным — корабль причалил к землям Заокеанья...
Пан Подбипятка ещё несколько лет прятался далеко на приграничье, не хотя вылезать из этого края. Но… когда в один из дней он услышал от своего челядника о том, что какой-то шляхтич, именем коего Войшелк Торвальдсон, собирает людей, кои готовы на риск души поплыть в далёкие земли Заокеанья, в нём что-то ожило. Он решил, что это его шанс, шанс на новую, чистую жизнь, где люди не узнают о прошлом его и деяниях, в прошлом содеянных. Поэтому вместе с немногочисленной челядью он направился к Торвальдсону. Он сразу приглянулся тому. И вскоре, через несколько месяцев, они отплыли. Путь их был долгий, но верный и для многих спасительный.
Плавание, хоть и отличилось некоторыми конфузами, но не было смертельным — корабль причалил к землям Заокеанья...
1. Имена, прозвища и прочее: Стовейко Подбипятка, герба Сорвиглавец, из Мышикишек.
2. OOC Ник: Stoveiko.
3. Раса персонажа: Человек, хакмаррец, виленец.
4. Возраст: 44 года.
5. Вера: Западное Флорендство(Иоганно-флорендство - Иоганство).
6. Внешний вид: Был это человек такого высокого роста, что головой почти касался любого потолка в придорожных тавернах; небывалая худоба делала его совсем долговязым. Хотя весь он был кожа да кости, широкие плечи и жилистая шея свидетельствовали о недюжинной силе. На удивление впалый живот наводил на мысль, что человек приехал из голодного края, однако одет он был добротно — в роскошный жёлтый жупан, который хорошо на нём сидел, да длинную и широкую накидку из полевого зверя, скреплённую серебряной застёжкой на груди, а обут в высокие сапоги. Широкий и туго набитый красный тканевый пояс, не имея на чем держаться, спадал на самые бедра, а к поясу был привязан крижацкий меч в ножнах, такой длинный, что тому рослому мужу навершием почти до подмышек доставал.
Лицо оного, как и весь облик этого мужа, отличаясь худобой, украшалось двумя обвислыми бровями и парой таких же обвислых льняного цвета усов. Из-под нависших бровей сурово и тяжело глядели голубовато-темные очи. А от левой брови и до самого низа худой щеки виднелся уже давно заживший шрам. (Скин и скрин внешности будет в самом низу).
7. Характер: Человек этот суровый и грозный. В разговорах он многословен, если служба не требует иного. К всякому новому и неизваданому, он относиться с настороженостью и опаской - особенно к нелюдям и иноверцам. Во многом он полагаеться на веру. На людях он держится степенно; а "братьям по оружию" всегда готов помочь. Во время бойни страха у него нету, матёрый солдат всегда знает, что сможет выбраться с любой передряги. Если и говорить прямо: мужик это старой, суровой закалки.
8. Таланты, сильные стороны:
Периферийное зрение — навык, отточенный годами битв, стычек и обычных прогулок по воровским городам и крепостям. Всегда нужно знать, что творится по сторонам, да и о дороге не забывать.
Чрезмерная физическая сила — добродетельная родословная, генетика и муштра. Всё это позволило стать одним из тех крепких обученных людей, которых во всём мире можно пересчитать по пальцам рук.
Полная рыцарская подготовка — бой на мечах, клевцах и копьях, конные дуэли на рыцарских пиках, плавание, стрельба из лука и арбалета, а также метание кинжалов и боевых топоров, и многое другое. Жизнь его была насыщенной и полной учёбы, ведь, как говорят в народе: "сколько живешь, столько и учишься".
Грамотность — хоть он и не полиглот, но всё же умеет писать и читать на многих языках.
Яства — хоть он и был человеком благородным и не бедным, но всё же на жолнерской пище порой приходилось держаться. Поэтому не составляло для него проблемы есть и пить то, что иной шляхтич не стал бы ни есть, ни пить даже ради спасения собственной жизни.
9. Слабости, проблемы, уязвимости:
Заметность — его фигура очень выделяется среди других, и это неудивительно: такого крепкого мужа увидишь не каждый день. Кто увидит его однажды, не забудет никогда.
Неуклюжесть — из-за своих габаритов обычная трапеза или поклон давались ему с трудом и выглядели не слишком элегантно. Но что удивительно, в бою это ничуть не мешало ему рубить врагов слева направо.
10. Привычки:
Подтягивание пояса — лишь из-за своей худобы пояс постоянно спадает, поэтому и приходится его подтягивать во время разговора снова и снова.
Регулярные религиозные обрядности — перед принятием пищи, перед сном или даже в простом разговоре краткая молитва или благодарность Богу всегда уместна.
Жестикуляция — махнуть рукой или головой, рассказывая о подвиге своего предка — обычное дело; но и в других делах оно невольно дает о себе знать.
Огласка — врагов своих или людей незнакомых любит звать "рибоньками", а людей верных и стану схожего — "браточки".
11. Мечты, желания, цели: Набить сполна свою калитку, дожить до старости, найти новую отчизну.
12. Языки, которые знает персонаж: Амани, Хакмаррский, Говарь, Виленский.
13. Роли персонажа: Воин-выпускник, Грабитель.
2. OOC Ник: Stoveiko.
3. Раса персонажа: Человек, хакмаррец, виленец.
4. Возраст: 44 года.
5. Вера: Западное Флорендство(Иоганно-флорендство - Иоганство).
6. Внешний вид: Был это человек такого высокого роста, что головой почти касался любого потолка в придорожных тавернах; небывалая худоба делала его совсем долговязым. Хотя весь он был кожа да кости, широкие плечи и жилистая шея свидетельствовали о недюжинной силе. На удивление впалый живот наводил на мысль, что человек приехал из голодного края, однако одет он был добротно — в роскошный жёлтый жупан, который хорошо на нём сидел, да длинную и широкую накидку из полевого зверя, скреплённую серебряной застёжкой на груди, а обут в высокие сапоги. Широкий и туго набитый красный тканевый пояс, не имея на чем держаться, спадал на самые бедра, а к поясу был привязан крижацкий меч в ножнах, такой длинный, что тому рослому мужу навершием почти до подмышек доставал.
Лицо оного, как и весь облик этого мужа, отличаясь худобой, украшалось двумя обвислыми бровями и парой таких же обвислых льняного цвета усов. Из-под нависших бровей сурово и тяжело глядели голубовато-темные очи. А от левой брови и до самого низа худой щеки виднелся уже давно заживший шрам. (Скин и скрин внешности будет в самом низу).
7. Характер: Человек этот суровый и грозный. В разговорах он многословен, если служба не требует иного. К всякому новому и неизваданому, он относиться с настороженостью и опаской - особенно к нелюдям и иноверцам. Во многом он полагаеться на веру. На людях он держится степенно; а "братьям по оружию" всегда готов помочь. Во время бойни страха у него нету, матёрый солдат всегда знает, что сможет выбраться с любой передряги. Если и говорить прямо: мужик это старой, суровой закалки.
8. Таланты, сильные стороны:
Периферийное зрение — навык, отточенный годами битв, стычек и обычных прогулок по воровским городам и крепостям. Всегда нужно знать, что творится по сторонам, да и о дороге не забывать.
Чрезмерная физическая сила — добродетельная родословная, генетика и муштра. Всё это позволило стать одним из тех крепких обученных людей, которых во всём мире можно пересчитать по пальцам рук.
Полная рыцарская подготовка — бой на мечах, клевцах и копьях, конные дуэли на рыцарских пиках, плавание, стрельба из лука и арбалета, а также метание кинжалов и боевых топоров, и многое другое. Жизнь его была насыщенной и полной учёбы, ведь, как говорят в народе: "сколько живешь, столько и учишься".
Грамотность — хоть он и не полиглот, но всё же умеет писать и читать на многих языках.
Яства — хоть он и был человеком благородным и не бедным, но всё же на жолнерской пище порой приходилось держаться. Поэтому не составляло для него проблемы есть и пить то, что иной шляхтич не стал бы ни есть, ни пить даже ради спасения собственной жизни.
9. Слабости, проблемы, уязвимости:
Заметность — его фигура очень выделяется среди других, и это неудивительно: такого крепкого мужа увидишь не каждый день. Кто увидит его однажды, не забудет никогда.
Неуклюжесть — из-за своих габаритов обычная трапеза или поклон давались ему с трудом и выглядели не слишком элегантно. Но что удивительно, в бою это ничуть не мешало ему рубить врагов слева направо.
10. Привычки:
Подтягивание пояса — лишь из-за своей худобы пояс постоянно спадает, поэтому и приходится его подтягивать во время разговора снова и снова.
Регулярные религиозные обрядности — перед принятием пищи, перед сном или даже в простом разговоре краткая молитва или благодарность Богу всегда уместна.
Жестикуляция — махнуть рукой или головой, рассказывая о подвиге своего предка — обычное дело; но и в других делах оно невольно дает о себе знать.
Огласка — врагов своих или людей незнакомых любит звать "рибоньками", а людей верных и стану схожего — "браточки".
11. Мечты, желания, цели: Набить сполна свою калитку, дожить до старости, найти новую отчизну.
12. Языки, которые знает персонаж: Амани, Хакмаррский, Говарь, Виленский.
13. Роли персонажа: Воин-выпускник, Грабитель.
Последнее редактирование:
