[Кузнец-Рудокоп] — Орин

Имя: Орин
ООС ник: Oin
Раса: Гротдор
Возраст: 115
Вера: Атеизм
Не верит в богов, высшие силы или священное пламя. За свою долгую жизнь Орин привык полагаться исключительно на прочность собственного доспеха, тяжесть своего молота и мозолистые руки. Считает религиозные ритуалы пустой тратой времени.
Характер: Монолитный реалист. Орин упрям, и если принял решение — сдвинуть его с места не сможет никто. Абсолютно непреклонен в своих принципах. Суров, хмур и излишне прямолинеен в общении. За 115 лет жизни он повидал немало, поэтому относится к окружающим с глубоким недоверием, но всегда держит свое слово.
Внешность: Плотного и крайне массивного телосложения даже по меркам гротдоров. Плечи широкие, руки покрыты мозолями и мелкими ожогами от летящих искр горна. Из-за долгих лет службы в полумраке шахт Орин рефлекторно прищуривается, отчего его взгляд из-под густых, сросшихся бровей кажется агрессивным и угрюмым. На запястьях и лодыжках отчетливо видны глубокие, потемневшие шрамы от грубых пиратских кандалов.
Сильные стороны: Сила и стойкость: Десятилетия тяжелого кузнечного ремесла и изнурительного труда в забоях закалили его тело. Способен выдерживать огромные нагрузки.
Твердость: Морально устойчив, его сложно запугать, сломать или заставить отказатся от своих слов.
Слабости: Железная поступь: Передвигается тяжело и шумно, особенно в доспехах. Его шаги слышны за версту, к скрытности абсолютно не способен.
Тяжеловес: Из-за массивного телосложения физически не способен к долгому и быстрому бегу. Быстро выдыхается.
Тугоухость: Из-за грохота наковальни и постоянных взрывов породы в шахтах плохо слышит левым ухом. Часто переспрашивает собеседников, поворачиваясь к ним правой стороной, или просто громко басит.
Привычки: В моменты сильного раздражения, злости, стресса или раздумий Орин начинает машинально, с силой растирать и потирать потемневшие шрамы от кандалов на своих запястьях. Из-за глухоты на левое ухо Орин во время беседы рефлекторно поворачивается к собеседнику правой стороной и сближатся, направляя здоровое ухо к говорящему. Из-за той же глухоты Орин плохо контролирует громкость собственного голоса. Ему трудно говорить шепотом — его повседневная речь звучит как грозный, раскатистый бас, а когда он пытается говорить «тихо», это все равно слышно в соседней комнате.
Мечты и цели: Обжится на новом месте.
Языки: Гротдорский: Родной язык. Владеет им в совершенстве. Обучен письменности, чтению и грамоте своего народа в юношестве под Тандаркхадом.
Амани: Крайне примитивный, ломаный разговорный уровень. До плена Орин никогда почти не контактировал с людьми и считал их речь «птичьим лепетом». Находясь около полугода в трюме пиратского судна, он исключительно на слух перенял у матросов базовые, самые грубые слова, ругательства и простые команды, чтобы понимать, чего от него хотят, и избегать лишних побоев. Человеческой грамоте, алфавиту и чтению абсолютно не обучен — любые вывески, контракты, книги или указы на Амани выглядят для него как хаотичные, бессмысленные каракули, в которых он не соображает.

Биография
1.Зарождение.
Орин родился в захудалом шахтёрском лагере у Загорских утёсов близ Тандаркхада. Место было не из лучших, несколько грязных бараков, сколоченных на скорую руку, вечно рвущиеся кожаные ведра, которыми пытались вычерпывать грунтовые воды из нижних штреков, и пара кузниц, дымящих так, что небо казалось черным. Обычный рабочий лагерь, где вкалывали от зари до зари.
Его отец, Свиур, всю жизнь отпахал в забое обычным рудокопом. К старости он заработал согнутую дугой спину и жуткую ломоту в суставах от вечной сырости подземных штреков, зато пальцы у него были как стальные тиски — если хватал за ворот, хрен вырвешься. Мать, Мард, работала на разливке металла, таскала тяжелые ковши со шлаком и следила за тем, чтобы бурый железняк ровно шел по формам. Из-за постоянного жара печей у неё вечно были сожжены брови, а кожа на лице шелушилас

ь от копоти.
Сам Орин появился на свет в самую обычную ночную смену. В соседней штольне из-за паршивой подпорки просел потолок и бахнул мелкий обвал породы. Проходчики, которые как раз вылезли отмываться от угольной пыли, выругались и сказали, что малец с первых минут почуял запах забоя. Назвали его Орином — у них в роду это имя носил каждый третий.
В детстве Орина долго не могли пристроить к какому-то полезному делу. Рос массивным, крупным, но в шахтерских делах от него поначалу было мало толку. Его отправляли помогать на погрузочную платформу, но он вечно отвлекался на устройство креплений.
Мог часами разглядывать, как соединены между собой тяжелые бревна потолочных крепей, вместо того чтобы толкать пустые тачки. Если ему казалось, что крепление сидит косо, он бросал работу и лез руками проверять пазы, намертво перекрывая своей спиной узкий проход для других. Сдвинуть его с места в такие моменты было сложно. Он просто упирался своими ногами в настил и угрюмо сопел, игнорируя крики. Он не терпел, когда работа делалась наспех или криво. Пока все торопилась сдать смену этот малец мог часами хмуро ощупывать деревянный стык, проверяя, выдержит ли опора удар, если сверху пойдёт просадка гранита. Характер у него уже тогда был тяжёлым и прямым, если он вбивал себе в голову, что опора слабая, переспорить его не мог даже родной отец.
После случая на погрузочной платформе Свиур понял, что на тут от сына толку не будет. Он приволок Орина в местную кузницу, к старому и хромому кузнецу Грашу, Свиур долго и тяжело разговаривал с кузнецом, уговаривая того и обещая, что Орин отработает каждый кусок хлеба, а упрямство его со временем выбьется работой. Граш долго ворчал, присматриваясь к угрюмому и массивному малому, но старого забойщика всё-таки уважил и кивнул. Никто Орина здесь не жалел и ковать не учил — года четыре его задачей было просто вкалывать. Он ворочал тяжёлые мешки с углем, выгребал лопатой остывший шлак и часами качал меха, раздувая пламя для чужого молота. Гордость и упрямство не позволяли ему жаловаться отцу, у которого и так по утрам суставы ломило от сырости. Первое время Граш вообще не подпускал его к наковальне. Орин только и делал, что умывался потом у горна, раз за разом проверяя упрямство на прочность. Поначалу от его массивности и полного отсутствия опыта в мастерской было больше шума, чем пользы. Орин то и дело лажал по глупости, он никак не мог приноровиться к тонким рукоятям, то и дело ронял кузнечные клещи прямо на ноги мастеру или случайно задевал широким плечом аккуратно разложенные у верстака пробойники, которые с грохотом разлетались по всему земляному полу. Пару раз он умудрился уронить тяжелые заготовки мимо охлаждающей бадьи, намертво загородив проход своей неповоротливой тушей, пока пытался поднять скользкое железо. Часто обжигался. Как-то раз, убирая мастерскую после долгой смены, Орин решил голыми руками перетащить толстый железный обруч, который остывал у стены. Металл снаружи уже полностью потемнел, но внутри ещё держал лютый, жар. Орин схватил его и сжёг ладонь так, что кожа мгновенно сошла пузырями. Боль была такой бешеной, что из глаза Орина предательски покатилась одинокая слеза, прочертив чистую дорожку на его закопчённой щеке. Но парень не издал ни звука, он лишь яро размазал эту слезу по лицу грязным рукавом, зло сжал зубы и молча сунул руку в бадью с ледяной водой, хмуро глядя на поднимающийся пар. А на следующий день как ни в чём не бывало снова встал к мехам.
Так прошло почти четыре года. Орин за это время ещё больше раздался в плечах, перестал ронять инструмент и выучил назначение всех обжимок лучше, чем собственные пять пальцев. Он часами наблюдал за тем, как Граш парой точных ударов правит кривую ось вагонетки или вытягивает лезвие затупившейся кирки. Орин буквально глаз не спускал с каждого движения Граша, прикидывая, как сам наконец возьмётся за рукоять. И вот, в один из дней, когда из Тандаркхада пришёл крупный заказ на ремонт путевого инструмента и кирок, а Граш в одиночку явно не успевал к сроку, старый кузнец хмуро сплюнул под ноги, достал из-под верстака небольшой подкладной молот и кивнул Орину на свободную наковальню. Когда Граш наконец подпустил его к делу и заставил выковывать простейшие клинья для раскалывания гранитных глыб, сразу проявилась главная проблема Орина его, дурная мощь. Он совершенно не умел аккуратно обстукивать деталь. Орин брал самый тяжёлый ручной молот, наваливался всем своим массивным весом и лупил по раскалённому бруску так, будто пытался вбить его в саму наковальню. Железо от таких ударов сплющивалось в кривую тонкую полосу, грани лопались, и заготовку приходилось выбрасывать в кучу со шлаком. Когда Граш орал на всю кузню, что нужно работать кистью, а не лупить всем плечом, Орин лишь угрюмо хмурился и продолжал гнуть свою линию, упорно пытаясь подчинить упрямый металл чисто своей силой. За этот вечный, оглушительный грохот, от которого у соседей в жилых бараках звенела посуда. Орин переделывал работу по три раза, доводя Граша до кипения, но упорство взяло своё, заготовки из-под его молота выходили грубыми, тяжёлыми, но на удивление прочными. Забойщики из бригады отца, забирая инструмент, быстро поняли, что этот коренастый малый делает вещи на совесть, его клинья сидели в граните намертво и не гнулись под кувалдами. Характер его в лагере зауважали.Орина мало интересовали вычурные узоры на доспехах или ковка лёгких кинжалов, которые он считал зубочистками. Читать и писать на родном языке он кое-как выучился ещё по ходу жизни в лагере, но исключительно ради дела — чтобы банально понимать проходческие отчёты треста и не путаться в схемах. Куда больше его занимало то, как ведут себя готовые железки под настоящей нагрузкой. Он постоянно приставал к горнякам, заглядывавшим в кузню, с прямыми и нудными расспросами, почему у них ломаются именно левые зубья у тяжёлых кирок, какая сталь лучше держит прямой удар о гранит и сколько весит нормальный топор. Старый Граш из-за этих разговоров постоянно бесился и давал подмастерью затрещины, считая, что Орин просто впустую чешет языком с рабочими вместо того чтобы выполнять жёсткую норму по ковке крепежных скоб.
Свой худший и самый памятный промах в кузнице Орин выкинул, когда взялся самостоятельно перековать тяжелую тяжёлую забойную кирку, у которой от долгой работы погнулось острие. Вместо того чтобы аккуратно выправить наконечник, Орин упрямо решил, что металлу лагерного инструмента не хватает твердости. Он засунул ее в самый центр горна, засыпал её сверху углем и так сильно раскачал меха, что пережёг ее, железо внутри стало хрупким и колким, как стекло. На следующий день рудокопы попытались этой киркой вывернуть заклинивший в породе тяжелый гранитный валун. При первом же сильном нажиме тяжелое орудие с сухим треском лопнуло пополам. Острый кусок пережженного металла отлетел прямо в лицо стоявшему рядом забойщику, сильно рассек ему щеку и повредил челюсть. Орин поступил топорно, забрал все свои немногие скопленные медяки и притащил в барак к пострадавшему. Но семья горняка, разозленная глупостью молодого кузнеца, просто швырнула деньги ему в лицо и захлопнула дверь. Тогда Орин затаил обиду, но свое не бросил. Каждую неделю, дожидаясь глубокой ночи, когда лагерь засыпал, он молча приволакивал к их порогу тяжелые мешки с соленой рыбой, крупой и кругами жирного сала, сгружал всё у стены и тихо уходил в темноту штрека, тяжело топая сапогами. Граш после этого отобрал у Орина личный молот и почти на два года оставил его исключительно на черновой работе — таскать руду и чистить печи. Пережженный лом Орин выкидывать не стал, он спрятал обе половины под свой верстак, и каждый раз, когда его слепое упрямство снова брало верх над разумом, гротдор молча смотрел на рваный скол испорченного железа.

2. Становление.
Почти четыре года черновой работы Орин отпахал без единого слова жалобы. Граш, к наковальне его близко не подпускал, выжимая из парня все соки на самой грязной лагерной каторге. Орин добела вычищал печные топки, соскребая зубилом прикипевший к каменным стенкам горна шлак, ворочал неподъемные деревянные клети с кусковой рудой, которые доставляли от подъемников, и лопатой перекидывал тонны угля. Со временем этой работы в четырех стенах кузницы старику Грашу показалось мало. И решил, что парню нужно показать всю цепочку с самого низа, чтобы тот до конца понял, какую цену имеет металл. Кузня лагеря и так работала без отрыва от выработок, поэтому, когда в нижних штреках в очередной раз затопило проходку и не хватало сильных

рук, Граш отправил Орина помогать горнякам. Так, неделя за неделей, он плавно перешел на настоящую рудокопную грязь, оказавшись на самых сырых, и глубоких ярусах выработок. С утра до ночи он согнувшись в тесных, душных штреках, вручную нагружал обломками тяжелого железняка деревянные короба и волоком тащил их по грязи к подъемникам. Когда ломался ворот, Орину вместе с другими приходилось наваливаться всей своей массой на ручные рычаги, часами вычерпывая ледяную грунтовую воду, которая вечно заливала ноги и заставляла суставы ломить от холода. Орин месяцами просто оббивал твердую гранитную корку, расчищая породу для опытных рудокопов. Лажал он здесь поначалу не меньше, чем в кузне. Из-за своего упрямства и привычки решать всё силой Орин в первые же недели умудрился знатно опозориться. Вместо того чтобы аккуратно искать трещины в породе и подбивать под них клинья, Орин пытался брать измором и силой, он наткнулся на тяжёлый, уступ и вместо того, чтобы сменить угол или подбить клинья, принялся лупить по нему. Сталь кирки от такой глухой отдачи перекалилась, рукоять завибрировала в ладонях, но Орин упрямо размахнулся и ударил ещё раз. Сухое дубовое древо не выдержало и с треском лопнуло прямо у него в руках. Острый обломок топорища при отдаче с силой ударил Орина по скуле оставив сильный синяк, а сам стальной носик намертво застрял в трещине. Ещё один опасный промах парень совершил чуть позже на проходке южной части, когда упрямо отказался тратить время на нудную проверку потолка и полез нагружать тачку прямо под нависающим козырьком. Буквально через пару минут прямо за его спиной с глухим грохотом отслоился тяжеленный кусок гранита, который лишь чудом по касательной задел плечо Орина, разнеся деревянную тачку в щепки. За это время руки Грота покрылись въевшейся каменной пылью, которую Трудно было отмыть, а на плечах от тяжелых лямок напекло огромные трудовые мозоли. За эти два года Орин на собственной шкуре, через сорванную спину и мокрую от пота робу, прочувствовал, каким трудом добывается каждый фунт руды.
Когда Граш наконец посчитал, что Орин уяснил цену труда, наказание как он считал закончилось. В конце одной из зим старый кузнец подошёл к верстаку, молча поднял с пола поношенный рабочий молот и швырнул его Орину под ноги. Он поднял его, хмуро обтёр рукоять от пыли и снова встал к своей наковальне. Переучиваться делу пришлось с самых низов. Старик крупные заказы ему по-прежнему не доверял, заставляя неделями напролёт ковать самую унылую мелочь — крепежные скобы, соединительные петли для тяжёлых дверей и мелкие клинья. Орину пришлось ломать самого себя, его мощь, которой с которой он раньше бездумно работал с заготовками, теперь находилась в жестких рамках. Граш часами стоял над ним, контролируя каждый взмах, и стоило Орину занести плечо для слишком сильного удара, как мастер тут же хмуро осаживал того, с силой хлопая тяжелой дубовой рукоятью своего молота по локтю. Он заставлял парня переучиваться и работать только кистью и предплечьем. Орин хмурился, скрежетал зубами, но терпел. Он учился контролировать силу, подбирая тяжесть удара так, чтобы заготовка ложилась ровно, без микротрещин на гранях. Первые месяцы Орин возвращался в барак с растёртыми в кровь предплечьями и дикой ломотой в запястье. Работать только кистью, сдерживая всю свою массу, было настоящей пыткой — его тело рефлекторно требовало вложиться в удар всем весом, отчего Граш раз за разом хлёстко опускал дубовую рукоять ему на руку. Сначала Граш заставлял его ковать по десяткку мелких клиньев в день. Если хотя бы один выходил толще или косил в сторону, мастер заставлял переделывать всю партию.
Через этот монотонный, выматывающий труд пальцы Орина постепенно начали сами, без подсказок Граша, чувствовать вес молота и сопротивление раскалённого железа. Орин начал примечать, что если железняк впотьмах горна светится густым, вишнёвым цветом, металл под ударом мнётся неохотно, словно старая резина, и если ударить чуть сильнее, по граням пойдут трещины. Зато когда Орин вытягивал заготовку, раскалённую до чистого, соломенного оттенка, железо шло под бойком мягко, как воск, и слушалось каждого короткого, выверенного движения кисти. Орин приучал себя слушать сам звук удара, у хорошей, плотной заготовки отскок молота от наковальни был чистым и звонким, а если внутри железа пряталась скрытая пустота, наковальня отзывалась глухим, дребезжащим шипением. Вскоре Граш впервые за долгое время доверил ему не заклепку, а ремонт сломанной оси для тяжелой вагонетки, Орин провозился с ней до рассвета. Он трижды возвращал массивный вал в горн, вымеряя каждый дюйм на глаз и аккуратно, короткими шлепками обуха выправляя изгиб. Утром старик долго молча обстукивал его работу, проверял, а потом просто хмыкнул и велел Орину вторую наковальню у горна себе насовсем. С того дня черновая рутина постепенно сменилась настоящей совместной работой. Граш больше не стоял над душой с дубовой рукоятью, но и поблажек не давал, просто молча делил за день пришедшие из шахт заказы на две кучи. Орину всё чаще доставалась самая тяжёлая, неподатливая работа, требующая выносливости, которой у него было в избытке. Он часами выправлял погнутые под завалами тяжёлые ломы, перековывал массивные упоры для клетей и собирал звенья толстенных цепей, которые он не особо жаловал за то, что от них руки отваливались уже к полудню.
Так шли годы, Орин познавал изнанку этого тяжелого дела. Руки его привыкли к постоянному, неизменному весу тяжелого ручного молота, и вскоре он уже на ощупь, не глядя на верстак, мог безошибочно выхватить из кучи нужные по размеру клещи или пробойник. Он приучил себя подмечать малейшие мелочи в поведении горна, запоминал, как меняется гул пламени, если Граш подбрасывал свежую порцию угля, и как пахнет перегретый металл, когда его слишком долго держат в огне. Каждый пришедший из шахты заказ становился для него новым уроком. Выправляя погнутые под завалами тяжелые железные ломы для ворошения камней, Орин на практике запоминал, в каком именно месте металл дает слабину и где нужно подбить обухом потолще, чтобы укрепить ребро жесткости. Ковка массивных упоров для клетей научила его терпению, торопится тут нельзя было, и Гротдор привыкал, шаг за шагом, вымерять на глаз каждый дюйм, добиваясь идеальной стыковки. Его плечи и спина настолько привыкли к постоянной нагрузке, что Орин перестал замечать усталость. Но помимо работы у наковальни, Орину пришлось головой осваивать то, к чему у него поначалу вообще душа не лежала — чертежи, отчёты и бесконечные расчёты. Когда Граш перестал ковать сам, он заставил Орина вести учёт всего железа и угля в лагере. Он часами сидел у стола при свете масляной лампы, хмуро разглядывая грязные листы со схемами выработок и вентиляционных штреков. Ему нужно было чётко понимать, под каким углом рабочие бьют новую шахту, чтобы заранее рассчитать, сколько толстых стяжных скоб и болтов туда понадобится и какого размера их делать. Пальцы у Орина были массивные, привыкшие к тяжёлому труду, так что тонкий угольный грифель вечно ломался у него в руках, что жутко злило Грота. Но считать приходилось каждую мелочь. Орин прикидывал, сколько мешков угля нужно сжечь, чтобы выковать партию осей, и сколько фунтов сырой руды уйдёт на отливку опор для подъёмников треста. Стоило какому-нибудь вороту на нижнем ярусе заклинить, Орин по одному описанию возчика понимал, какое именно колесо стёрлось и где металл проржавел от сырости. Эта возня с бумагами и цифрами выматывала его сильнее, чем махание молотом, но Орин привык к порядку. Вскоре Граш уже не проверял его записи по приёмке металла, зная, что Гротдор не ошибётся ни на один медяк. Вскоре Граш начал сдавать. Старик с каждым месяцем всё сильнее хромал, по утрам подолгу сидел на лавке, растирая распухши суставы, а Орин молча забирал у него из рук тяжёлые клещи и шёл к горну один. Все это давалось Гроту паршиво. На него навалилась такая гора забот, от которой Орин поначалу зверел. Ему не нравилось быть за старшего, вместо того чтобы спокойно стоять у наковальни и делать своё дело, теперь приходилось лично лаяться с десятниками из забоя, которые вечно требовали выдать инструмент быстрее, хмуро выслушивать жалобы на плохую закалку от шахтеров и постоянно перепроверять запасы, чтобы печи не погасли посреди недели. Из-за этого вечного шума и проблем Орин спал по четыре часа в сутки, ходил до жути злой как и порой в бешенстве швырял заклинившие старые клещи, когда из-за усталости у него самого всё валилось из рук, а угли в горне прогорали раньше времени как в его самые первые, дни в этой кузне. Трудно было ещё и потому, что старые рудокопы, поначалу смотрели на Орина с недоверием. Для них он всё ещё оставался тем самым неуклюжим Гротом, который когда-то пережёг кирку и ломал рукояти в шахте.
Стоило Орину выдать артели партию отремонтированных инструментов, как те начинали придирчиво крутить его в руках, хмуро хмыкать и вслух ворчать. Орина это глухое недоверие задевало, внутри закипала ярость, но он сжимал зубы и молчал. Свои эмоции он выплескивал только ночью, когда кузня Орин назло всем оставался у наковальни до рассвета, упрямо переделывая и выверяя каждую кромку, чтобы ни один забойщик в лагере физически не мог найти в его железе изъян. Нравилось ему во всей этом только одно, момент когда раскалённая заготовка под его ударами наконец становилась ровной деталью. Когда весь этот бумажный расчёт в точности сходился, и выкованное им зубчатое колесо садилось в ржавый ворот подъёмника без единого перекоса. В эти секунды Орин чувствовал спокойное торжество своего упрямства над тупым металлом и чужим недоверием. Совсем вскоре в конце осени когда Граш окончательно слёг, утром просто прислал сопливого мальчишку с ключами от мастерской и своим старым кожаным фартуком, Орин не чувствовал радости. Он просто натянул этот тяжёлый, пахнущий гарью фартук, который был ему слегка тесноват, хмуро оглядел пустую, затихшую кузницу и молча пошёл растапливать горн. Лагерь просыпался, у дверей уже стучали тачками первые умельцы, и Орин без лишних речей забрал из их рук первую погнутую ось, сменив Граша у наковальни.

3. Принятие.
Прощания как такового не было. Граш просто зашёл в кузню в конце недели, тяжело опираясь на свою дубовую клюку, молча оглядел чисто выметенный пол, горящие горны и кучу ровно сложенных осей. Старик скупо кивнул, буркнул под нос, что металл у Орина вроде не пережжён, и, не оборачиваясь, уковылял доживать свой век в тишине. Орин только хмуро посмотрел ему вслед, затянул завязки старого пыльного фартука и вернулся к работе. Орин до конца понял, что значит отвечать за всё самому. Одно дело ковать по указке, и совсем другое когда лагерь несёт к тебе каждую лопнувшую вещь.
В первые годы Орин буквально света не видел. На него разом рухнуло всё то, от чего Граш раньше его ограждал. Теперь Орину приходилось не только у горна стоять, а самому следить за всем хозяйством кузни, и это в первые дни жутко его злило. Ему приходилось до хрипоты спорить с придирчивыми смотрителями, которые упрямо пытались урезать норму выдачи угля, и лично выбивать у кладовщиков новые прочные кожаные ремни для мехов взамен истёршихся. Больше всего Орина выматывала нудная возня с приемкой рудного камня, нужно было проверять каждую тачку с бурым железняком, которую привозили из забоя, следить, чтобы рудокопы не подсовывали пустую породу, и до последнего пересчитыывать мешки с углем, чтобы плавильные печи не затухли посреди дня. Стоило Орину отвлечься хотя бы на полдня, как в кузне начинался полная путаница, угли прогорали раньше времени, а под наковальней скапливались груды неразобранного ржавого лома, который умельцы тащили со всех дальних штолен без разбору.
В эти тяжелые годы у Орина начали намертво закрепляться его привычки, которые остались с ним на всю жизнь. Из-за того, что в мастерской вечно крутились пришлые возчики и забойщики, Орин стал дико ценить свой инструмент. Парень ввёл у себя строгий порядок, перед тем как погасить горн и запереть кузню на засов, он по три раза дотошно пересчитывал все ручные молоты, пробойники и лекала, раскладывая их строго по своим местам. Ему жутко не нравилось, когда кто-то без спроса тянул руки к его вещам, поэтому он стал помечать свои личные кузнечные клещи, так он сразу видел, если инструмент брал кто-то чужой. Орин взял острое зубило и прямо на деревянных рукоятях всех своих личных кузнечных клещей и молотков выбил глубокую, грубую двойную насечку в виде креста.
Работа в одиночку у горна сильно ударила по его здоровью и внешности. Орин часами без продыху, до резкой боли в глазах, вглядывался в слепящий белый жар горящих углей в полумраке закопчённой кузни, пытаясь поймать точный момент для закалки стали. От такого напряжения его глаза стали слезиться, он начал рефлекторно, намертво прищуриваться, даже когда просто разговаривал с кем либо. Из-за этого постоянного прищура его взгляд из-под густых, сросшихся бровей сделался угрюмым, тяжелым, будто гротдор вечно замышлял какую-то пакость или злился на собеседника, хотя на самом деле он просто привык так смотреть на мир через гарь кузнечную. Труднее всего Орину давался ремонт массивных лагерных машин. Когда на дальних штольнях барахлила или лопалась от сырости очередная подъемная клеть, рудокопы бежали к нему. Помощников у него не было, и ему приходилось в одиночку, надрывая жилы, ворочать на наковальне огромные железные звенья горных цепей и выковывать массивные упоры для для тяжелых воротов. Спина и шея от такой каторжной работы за годы окончательно заматерели, став жесткими, а голос от постоянной необходимости перекрикивать грохот собственного молота превратился в тяжелый, бас. Никакого открытого признания или похлопываний по плечу Орин от горняков так и не дождался, рудокопы местные были на похвалу скупыми. О его работе судили исключительно по делу. Лишь со временем ворчания стало поменьше, а те перестали по три раза проверять закалку обуха, когда забирали у него из ремонта свои кирки. В лагере привыкли, что его клинья не раскалывались от первого удара кувалды, а стяжные скобы держали деревянные крепи в штреках ровно столько, сколько нужно было до полной выработки. Заказы к нему шли стабильно, Орин просто молча делал свою работу, а забойщики так же молча её забирали и платили без лишней ругани. Это то и было для него главным признанием.

А позже в кузню начали приходить заказы на боевое железо от местной лагерной стражи, и Орин столкнулся с кучей новых проблем, которые поначалу жутко мотало его. Ополченцам для обхода постоянно требовались тяжёлые топоры, мечи, копья и подобное. До этого Орин ковал только мягкое железо, а тут пришлось работать с упрямой сталью, которая при ковке вела себя совершенно иначе. Орин свирепел и поначалу порол кучу брака, то передерживал заготовку для топора в углях, отчего лезвие шло микротрещинами и крошилось при первой же заточке, то промахивался с закалкой клевцов, и их острые наконечники гнулись как сырое железо. Трудно было ещё и потому, что Орин никак не мог приноровиться к проушинам под рукояти. Чтобы выбить в толстом куске стали ровное отверстие под топорище дубовое, требовался точный удар тяжёлым пробойником. Пальцы у Орина от усталости дрожали, инструмент косил, и проушины выходили кривыми, из-за чего топоры и молоты потом садились на древко наперекосяк. Он сутками не вылезал из кузницы, до хрипоты со старыми стражниками ругался, которые приносили оружие на перековку, и дотошно выпытывал у них, где именно металл лопается при ударе. Орин упрямо переделывал каждый испорченный боёк по три раза. Изящное людское оружие вроде длинных двуручных мечей он делать не умел, считая их бесполезными. Но он научился ковать массивное, грубое рубящее и дробящее железо. Он приучил себя намертво вбивать дополнительный вес в обух топора, чтобы воин мог пробить любую толстую шкуру твари, а грани молотов закаливал в густом масле так, чтобы они не давали сколов при случайном ударе о гранитную стену штрека. Он подолгу вымерял баланс клевцов, делая рукояти толще обычного, под широкую ладонь, чтобы оружие не выскальзывало из рук, когда пальцы покрыты потом. Для ополчения он также собирал тяжёлые, обитые толстыми железными полосами щиты. Стражники быстро привыкли, что железо его грубое, без узоров и позолоты, но надёжное, его секиры и молоты не ломались, а щиты держали сильный удар. Инструмент и оружие уходили из кузни один за другим, Орин просто молча делал свою работу, а стражники так же молча её забирали и платили без лишней болтовни что он и ценил. Точкой в этой многолетней тяготе стал день, когда в кузню, тяжело шаркая больными ногами, завалился Свиур. Отец молча выложил свою старую, полностью стёртую об породу кирку и хмуро попросил сына своего сделать новую, под его слабеющие руки. Орин провозился с этой кайлой до самого рассвета, аккуратно выводя обух и подгоняя вес под слабеющую руку отца. Утром Свиур зашёл в кузню, молча взял готовый инструмент, взвесил его на ладони и пару раз аккуратно тюкнул носиком по наковальне, проверяя баланс. Старик ничего не похвалил, просто хмыкнул из-под усов, сунул старую кирку под мышку и пошагал к подъёмникам, но Орин все понял и без слов. К своим ста годам Орин окончательно обжился у горна. В лагере его знали как угрюмого, упрямого кузнеца, который терпеть не мог пустую болтовню, но чьё железо никогда не лопалось. Работы всегда хватало, Орин просто изо дня в день растапливал печь и делал то, что от него требовалось.

4. Ошибка.
После смерти отца Орин окончательно закопался в работу, пытаясь привычной рутиной заглушить пустоту свою. Каждый его день был похож на предыдущий и состоял из привычной рудничной изнанки: с утра Орин растапливал горн, перебирал принесённые мешки с углем, выправлял погнутые кирки и до единого дюйма выверял пазы на массивных зубчатых колёсах для подъёмников. Когда руки уставали от молота, он садился за верстак и при свете масляной лампы хмуро сверял цифирь в отчётах по приёмке угля, следя, чтобы умельцы не обсчитали мастерскую. Ему нравился этот строгий рабочий порядок, где всё было понятным и предсказуемым. Но длилось это не вечно. Лагерь под Тандаркхадом, кормивший несколько поколений горняков, постепенно приходил в упадо. Руда в нижних штольнях начала иссякать, новые штреки упирались лишь в пустой глухой гранит, а казна городка стремительно пустела из-за постоянного ремонта старых, проржавевших от сырости воротов и рвущихся цепей. Вскоре сверху пришло непреклонное велени, городок сворачивают, добычу полностью прекращают, а все ценные снасти и машины разбирают и вывозят. Для Орина это стало тяжёлым ударом. На его глазах обжитое место, где он родился и провёл больше века, превращалось в мёртвую каменную дыру. Рудокопы один за другим собирали пожитки и уезжали в крупные города, каменные подворья пустели, а в кузницу всё реже заглядывали рудокопы. Орин хмуро смотрел на затухающие угли в горне и понимал, что оставаться здесь больше нет никакого смысла, его ремесло тут больше никому не было нужно. Именно в тот момент, когда Орин разбирал верстак и упаковывал в кожаную скатку свои личный инструмент, тяжелые рашпили с двойной насечкой и закаленные пробойники, в лагерь прибыли посланники крупной купеческой гильдии. Они скупали остатки нераспроданного лагерного железа, оружия и качественной руды, чтобы переправить всё это морем в дальние земли. Узнав, что местный кузнец остался без работы, старший караванщик предложил Орину наняться к ним в качестве сопровождающего мастера следить за железными креплениями ящиков в трюмах, чинить портовые цепи на стоянках и, если понадобится, подгонять баланс тяжелых топоров и секир у охраны каравана. Орин долго хмурился, разглядывая исписанный Гротской грамотой пергамент путаную купеческую бумагу с цифрами оплаты. Уплывать из родного горного края на деревянной посудине по бескрайней воде ему жутко не хотелось, сама мысль о море вызывала у него раздражение. Но упрямый гномий расчёт взял все же верх, сидеть на пустом руднике без единой монеты в кошеле было глупо, а тут предлагали честную плату за привычный ручной труд. Орин молча закинул на плечо тяжёлый мешок со своими проверенными кузнечными клещами, запер пустую кузницу на засов и зашагал к подъёмникам, решив согласиться на этот поход. Cамым тяжёлым перед отъездом стал разговор с матерью, весть о закрытии рудника её подкосила. Семья решила перебраться в сам Тандаркхад, там было теплее, суше, и жила дальняя родня по линии отца. Орин, до последнего наотрез отказывался отпускать её и отца. Он хмуро спорил, до хрипоты доказывая, что бросит купеческий контракт, поедет вместе с ними в город и устроится там в какую-нибудь крупную артель обычным молотобойцем на подхват, лишь бы оставаться рядом и присматривать за матерью. Однако Мард проявила, упрямство. Она хмуро оборвала все его доводы, заявив, что свой век они в этих шахтах уже отжили, и она не позволит сыну хоронить своё дело, прозябая пособником у городских мастеров ради её старости. Она буквально вытолкала Орина из жилища, велев забирать мешки со снастями и убираться из пустеющего лагеря, пока караван не ушёл без него. Коротко отрезала на прощание, «Езжай В городе нам помогать некому, сами среди своих доживём, а тебе в этой выработке ловить больше нечего».
Прощание вышло коротким, сухим, без линией слабости и речей. Орин молча закинул на плечо потяжелевший мешок со своими клещами и молотами, крепко, до хруста обнял мать на погрузочном мосте, скупо кивнул отцу и зашагал к подъёмникам. Мард вместе с последним обозом отправилась в душные каменные подворья Тандаркхада, а Орин потащился к портовым докам.
Морское путешествие с самого начала вызывало у Орина раздражение. Деревянный настил купеческого судна вечно ходил ходуном, под ногами противно хлюпала солёная вода, а скрип мачт мешал спать сильнее, чем самый оглушительный грохот в кузнице. Орин безвылазно сидел в глубоком трюме, хмуро проверяя железные крепления ящиков с оружием и рудой, и старался лишний раз не высовываться наружу. Но роковой поход оборвался ещё хуже чем думал грот. Примерно на вторую неделю пути караван попал в

засаду пиратскую. Нападение произошло на рассвете, пиратские корабли быстро зажали неповоротливое купеческое судно в тиски, посыпались кошки, и на палубе завязалась короткая, грязная резня. Орин, услышав крики стражи, схватил свой тяжёлый молот и попытался выбраться наверх через узкий люк трюма, но из-за своей массивной туши и неповоротливости в тесном пространстве просто не успел вовремя развернуться. Сверху на него навалилась целая орава. Орин успел знатно попортить рёбра двоим нападавшим, но его быстро оглушили тяжёлым обухом по затылку и связали по рукам и ногам. Проснулся он уже в полной темноте, закованный в тяжёлые ржавые кандалы на дне пиратского трюма. Разбойники не стали пускать Грота в расход, решив оставить его в качестве живого рабочего скота, таскать тяжёлые ядра, ворочать бочки с солониной и чинить снасти судовые. Плен этот превратился для Грота в затяжную, изнурительную тяготу, которая оставила на его теле вечные шрамы. Железные обручи цепей намертво въедались в запястья и щиколотки, стирая кожу до мяса и оставляя глубокие, рваные багровые рубцы, которые от сырости постоянно гноились и жутко зудели. Но куда тяжелее Орину давалась тугоухость на левое ухо, которая окончательно добила его в этих сырых застенках. Из-за постоянного, оглушительного грохота пиратских пушек во время редких стычек и завывания штормов в глухом деревянном трюме, его левое ухо перестало слышать почти полностью. Чтобы разобрать, что ему говорят, Орину приходилось постоянно поворачиваться к собеседнику правой стороной или сближаться при разговоре, хмуро щуриться и напряжённо переспрашивать, из-за чего он казался корсарам ещё более глупым и злобным, чем был на самом деле.
Там в этом вонючем трюме Орин впервые столкнулся с чужим языком, Амани. Читать его он, конечно, не умел, но корявую разговорную речь за почти год плена всё-таки кое-как освоил на слух. Он запоминал слова, слушая грязный говор пиратских надсмотрщиков, обрывки разговоров матросов на палубе и тихий ропот таких же пленных рабов из дальних человеческих земель. Орин коверкал слова, путал окончания и говорил на Амани медленно, грязно, короткими и рублеными фразами, то и дело вставляя туда крепкие ругательства на гротдорском, когда не мог вспомнить нужное выражение. Из-за своей комплекции и подкованных сапог он передвигался по палубе с тяжёлым грохотом. Пираты всегда за версту слышали, когда гротдор тащит очередной мешок с порохом вдоль переборок. Орин молча сносил пинки, затаив злобу на весь этот сброд, и упрямо ждал момента, когда его ноги снова коснутся твёрдой, надёжной земли.
Выживать в сыром, вонючем отсеке Гроту пришлось впроголодь. Кормили пленных паршиво, раз в день лишь надсмотрщики швыряли в трюм сухари с червями да баки с тухлой, пахнущей болотом водой. Любой на таком пайке быстро бы загнулся от цинги и лихорадки. Чтобы не растерять силу в тесноте, он не позволял себе подолгу лежать на соломе мокрой. Когда корабль стоял на якоре и надсмотрщики не видели, Орин упрямо разминал затёкшие плечи, ворочал на спор с другими невольниками тяжёлые балластные камни и заставлял себя двигаться, несмотря на ломоту во всём теле. Железные обручи цепей намертво въедались в запястья и щиколотки, стирая кожу и оставляя глубокие, рваные багровые рубцы, которые от морской соли постоянно гноились, горели огнём и жутко зудели.
Работы на него взваливали больше всех, пользуясь его массивным сложением. Орин вручную таскал из порохового погреба тяжелые тридцатифунтовые ядра, в одиночку ворочал дубовые бочки с солониной весом и часами ковырялся в ржавых механизмах якорного ворота, который вечно заклинивало от ржавчины. Пираты быстро приметили, что хмурый грот соображает в железе, если на корабле лопалась стяжная скоба или гнулся пушечный вертлюг, Орина под конвоем гнали к судовому горну. Работать приходилось на качающейся палубе под пинки и брань матросов, он то и дело обжигал пальцы о летящие искры, но дело своё делал упрямо. Если замечал грот, что надсмотрщик заносит над его спиной плеть из-за неторопливости, Орин замирал, хмуро косился из под сросшихся бровей и продолжал в своём темпе. Его несколько раз жестоко пороли за такое упрямство, спина превратилась в сплошное месиво из старых шрамов.

5. Смирение.
Плен оборвался ночью, во время дикого шторма, какого Грот за всю свою жизнь не видел. Чёрная морская вода хлестала изо всех щелей, корабль швыряло по волнам, а сверху, сквозь палубный настил, доносился сплошной ор. Пираты в панике пытались удержать паруса, напрочь позабыв про запертых внизу невольников. Орин сидел на гнилой соломе, упёр

шись ногами в деревянную переборку, и слушал угрюмо, как от нагрузки трещат и скрипят дубовые рёбра судна. В какой то момент раздался оглушительный, треск, корабль на полной скорости согнал днище прямо на острые прибрежные рифы. Ледяная вода хлынула в трюм сплошным бурлящим потоком, мгновенно дойдя Гроту до пояса. Вокруг поднялся страшный крик, невольники в панике метались по затапливаемому отсеку, пытаясь выбить дубовый люк. Понимая, что ключей от кандалов ему никто не принесёт. Орин нащупав с трудом под водой острый железный угол балластного ящика, грот со всей силы, наотмах, ударил по нему соединяющим звеном своих наручней, навалившись сверху всем весом. С удара так шестого хрупкое от ржавчины и соли железо раскололось с треском, освободив руки.
Пробиваться к пролому пришлось сквозь сплошную стену из кричащих узников. Трюм стремительно заполнялся ледяной водой, и другие невольники прикованные, обезумели от страха. Те, кто умудрился сорвать цепи, вслепую метались в темноте, мешая друг другу, топтали упавших и перли к единственному выходу. Немногие, завидев массивную фигуру грота и поняв, что он освободил руки, вцепились в его промокшую робу, с воем умоляя вытащить их или разбить их кандалы. Один из пленных, молодой истощенный парень из людских земель, сидел на соломе рядом с Орином последние полгода, судорожно хватал гротдора за локти, задыхаясь в прибывающей воде. Орин хмуро попытался дернуть его цепь, но железо там было толстым, путевым, и без тяжелого молота расколоть его было невозможно. Вода уже поднялась по самую шею, времени не оставалось вовсе. Гроту пришлось силой, наотмашь отпихивать от себя цепляющиеся бьющиеся в панике руки, понимая, что если он застрянет здесь еще на полминуты, трюм превратится могилу общую. Тяжело дыша гарью и соленой водой, он уперся ногами в плечи утопающих, которые превратились в неуправляемый сброд. Орина облепили со всех сторон, превратив его широкую и массивную живую лестницу. Невольники вгрызались ногтями в его плечи, судорожно хватали за шею и царапали лицо до глубоких кровавых борозд, пытаясь оттолкнуть гротдора вниз и первыми пролезть к спасительной щели, они истошно орали прямо ему в уши, проклинали его и цеплялись мертвой хваткой за бороду, утягивая под воду. Орин, отплевываясь от соленой пены и кузнечной гари, преодолевая боль от десятков рвущих кожу пальцев, упрямо пробивал себе путь наверх. Ему пришлось силой, наотмашь скидывать с себя чужие бьющиеся тела и разжимать судорожно вцепившиеся в его робу руки, понимая, что жалость сейчас погубит всех. Упершись коваными сапогами прямо в плечи, грудь и головы тонущего люда, которые уходили под воду под его тяжелым весом, он рванулся вверх к пробитому потолочному настилу и, цепляясь разбитыми пальцами за острые щепки, вылез наружу.
Вокруг творился ужас, мачты рушились со страшным треском, палубу разрывало волнами, а выжившие корсары в панике прыгали за борт в темноту, надеясь спастись. Грот плавать совершенно не умел. Вдобавок тяжёлые железные обручи кандалов, оставшиеся на его лодыжках, весили прилично и намертво тянули его ко дну, словно гири каменные. Он попытался удержаться у разбитого люка, но устоять на скользком, ходящем ходуном дереве палубы было невозможно. Огромный вал накрыл судно с головой, сбив Орина с ног, и сильным потоком пены его просто смыло за борт, швырнув прямиком в бушующее ледяное месиво. Грот мгновенно ушёл под воду с головой. Ледяная морская соль обожгла свежие кровавые царапины на лице и шее, оставленные невольниками в трюме, а лёгкие забило пеной горькой. Он отчаянно и неуклюже забил руками, пытаясь вынырнуть, но тяжёлое железо на ногах и намокшая до нитки плотная роба неумолимо тащили его на глубину. Вокруг ничего не было видно — только ревущая чёрная бездна и обломки разбивающегося о рифы деревянного остова корабля. Орин уже приготовился к глухой, нелепой смерти на морском дне и начал терять силы, но спасло его то, что сильное прибрежное течение вместе с волнами несло весь хлам кораблекрушения прямо прямо к суше. Его вынесло обратно к поверхности в самый центр пучины, где плавали обломки деревянных остов и разорванных корабельных снастей. барахтаясь в воде и хрипя от удушья, Орин наткнулся рукой на массивный, тяжёлый обломок верхнего борта, оторванный от древесной плоти судна. На нём всё ещё чудом держалось прочное кованое кольцо. Гротдор мёртвой хваткой вцепился в это железо своими разбитыми в кровь пальцами, прильнув грудью к мокрому дереву, чтобы удержать голову над кипящей пучиной. Волны крутили его словно щепку, дым бури отнимал у него последнее тепло, скованные цепями руки сводила судорога от холода. Очередной яростный вал с силой крутанул обломок, и Орина наотмашь накрыло сорвавшейся дубовой доской. Тяжёлый удар пришёлся прямо в темя, свет в глазах гротдора угас, пальцы замкнулись на железе, отдав тело на волю течению. Прибой вышвырнул его на сушу уже на самом рассвете, когда уже буря улеглась, после себя оставив лишь гул и серую пену. Орина с силой проволокло брюхом по острым прибрежным камням, распоров ткань робы и изранив кожу на груди, пока очередной набежавший вал не выплюнул его тушу на песок прибрежный. Очнулся он от того, что дико начал захлёбываться. Орин судорожно перевернулся на бок, упёршись ладонями в мокрым прохладным камням, и разразился тяжёлым кашлем. Из его лёгких выходила горькая морская вода вперемешку с слизью и песчинками. Из кровь текла, смешанная с солью, а в голове стоял такой невыносимый, плотный звон, от которого левое ухо заложило, штормовой грохот пушек и удары досок намертво лишили его слуха на всю левую сторону.
С трудом, шатаясь, грот поднялся на четвереньки. Голова кружилась так сильно, что земля под ним уходила вбок куда то, словно палуба корабля тонущего. Он тяжело опёрся на руки и заставил себя открыть глаза, тут же рефлекторно о

н, до боли зажмурившись от яркого утреннего света, пробивавшегося сквозь туман. Кожа на лице, исцарапанная ногтями тонущих невольников, покрылась серой соляной коркой и до жути горела. На его лодыжках и запястьях всё ещё болтались тяжёлые железные обручи, за годы плена намертво въевшиеся в гноящиеся рваные раны — обрубки цепей противно звякали при каждом шевелении, напоминая о кандалах.
Гротдор хмуро сплюнул кровью на песок прибрежный, утёр лицо грязным, промокшим рукавом и сквозь узкий прищур огляделся вокруг. Берег на сотни шагов вперёд был усеян следами катастрофы, повсюду валялись колотые корабельные доски, обрывки снастей, пустые бочки из-под провианта и посиневшие тела пиратов и невольников, которых прибой всё ещё лениво качал у самой кромки воды. Позади лежало бескрайнее, чужое море, а прямо перед ним, уходя к самому небосклону, глухой и мрачной стеной высился дикий лес. Грот не ведал, в какие земли забросилo его, вокруг не было ни проторенных троп, ни единой живой души. Он остался один на побережье, лишившись кузни, крова и последней монеты. Тело ломило от синяков, каждый шаг отзывался болью в ободранных боках, а в голове стоял такой плотный звон, что Орин едва удерживал равновесие на вязком песке. Кандальные обручи на лодыжках противно звякали, цепляясь за мелкие камни, и нещадно тёрли и без того разбитые ноги. Посидев пару минут, чтобы унять дрожь в коленях. Он хмуро сплюнул, кое-как поднялся, увязая сапогами в мокрой прибрежной жиже, и побрёл прочь от разбитого судна. Грот тяжело поплёлся в сторону деревьев, волоча за собой обрывки цепей. Острая галька сменилась жухлой травой и сухими ветками, которые с треском ломались под ним. Лес встретил его глухой стеной из вековых замшелых дубов и густого колючего кустарника, который цеплялся за промокшее одеяние. Орин углубился под кроны всего на пару ш

агов, чтобы хоть немного укрыться от морского ветра, дувшего в спину. Прищурившись, принялся он осматривать землю под ногами средь корней, пытаясь в низине отысать хотя бы захудалый ручей с пресной водой, чтобы промочить пересохшее горло. Продравшись через очередную стену колючего кустарника, который совсем ему изорвал подол робы, Орин наткнулся на едва заметную, заросшую ложбину. Внизу, текла небольшая лесная речушка. Вода в ней была, холодной и чистой, прибивая к кромкам берега старые коряги и листья. Гротдор, тяжело опустился на колени, опустив лицо в поток, принялся жадно хлебать. С непривычки зубы заломило от ледяного холода, пресная вода наконец смыла едкую морскую соль с его губ разбитых и пересохшего горла. Утолив жажду, он поднялся, вытирая мокрую бороду ладонью, и побрёл дальше вдоль русла реки, углубляясь в чащу. Мешанина из старых дубов становилась всё гуще, свет едва пробивался сквозь плотные кроны, а под ногами веками гнила опавшая листва, в которую Орин проваливался чуть ли не по щиколотку. Обрубки цепей на лодыжках то и дело цеплялись за коряги, заставляя его ворчать под нос. Примерно через полчаса столь пути Орин едва не наткнулся на глухую бревенчатую стену. Посреди огромных стволов, наполовину ушедшее в землю и погребённое под ворохом старого валежника, стояло жилище. В былые времена оно, должно быть, служило приютом какому нибудь охотнику, сейчас же густой мох плотным слоем укрыл покосившуюся кровлю, а нижние венцы сгнили в труху. Тяжёлую дубовую дверь давно сорвало с петель, и она косо застыла в проёме, намертво увязнув в сырой земле. Орин хмуро огляделся, прислушиваясь своим единственным слышащим ухом, вокруг было тихо. Навалившись плечом на дверь, он с хрустом выдавил ее внутрь и зашел. Пахло сыростью, плесенью и старой гнилой древесиной. Внутри всё заросло паутиной, посреди крошечной комнаты стоял развалившийся деревянный стол, пара подгнивших чурбаков вместо стульев, а в углу чернел заваленный обломками камней старый очаг. Потолок, просел, но воду вроде не пропускал, над головой держались толстые, грубо обтёсанные дубовые балки. Для Орина это прибежище казалось спасением. Грот приблизился к очагу и сапогами раскидал обрушившиеся камни, расчищая древний под, после чего опустился на землю, прислонившись спиной своей к бревенчатой стене. Орин решил остаться здесь, чтобы дождаться, пока высохнет его промокшее одеяние, а уже после размышлять, как обустроить это заброшенное пристанище, и свить себе хоть какое-то гнездо.

Нажмите для раскрытия...

[Кузнец-Рудокоп] — Орин

Бдыщь

Форумный душегуб