1. Элира Торнувд | Элира | Эли
2 . litee
3. Человек
4. 30 лет
5. Верует в святого Флорэнда
7. Её характер ещё с раннего детства эволюционировал в сложную, многогранную личность. Это не просто "злая" или "добрая" героиня — она воплощение мутировавшей доброты, где фанатизм, психопатия и праведная убеждённость сплелись в неразрывный узел. Элира сочетает харизму, сладкую улыбку и нечеловеческую жестокость, видя свои действия не как злодеяния, а как высшую форму милосердия. Она - зеркало мира Кеменлада: вера, извращённая реальностью, где божественная гармония требует крови для сохранения.
Харизматичная фигура, способная завораживать и пугать одновременно. Её манеры отражают контраст между прошлым и настоящим: мягкость детства смешивается с холодной уверенностью воина и жаждой крови еретиков, грешников и богохульников.
Мировоззрение : искажённая теология Флорэндства, где Милость требует силы.
Мир - тело божественного, оскверняемое грешниками. Грех - не ошибка, а сознательный выбор.
Милость не бесконечна: она для тех, кто хочет её. Отказ - оскорбление бога, требующее очищения.
Смерть - высшая милость: "освободить искру" от гнилой оболочки. Она не видит себя злодейкой - она спасительница.
8. Сильные стороны:
• Убеждённость и стойкость: абсолютная вера делает её неуязвимой к сомнениям. В бою - сфокусирована на цели.
• Харизма: может вдохновлять или пугать. Легко распознает ложь в покаянии.
• Адаптивность: благодаря опыту скитальца - умеет выживать в лесах, новых городах.
• Хороший воин
9. Слабости, проблемы, уязвимости:
• Фанатизм: видит мир чёрно-белым, любой грех существа трактует как предательство.
• Одиночество: никому не доверяет, что делает её уязвимой в долгих конфликтах (ибо отсутствие каких либо союзников).
• Психопатия: не чувствует боли потерь, но это часто может приводить к переоценке сил - она рискует, веря в "божественную защиту".
• Если когда то усомниться в себе довольно сильно, может "отчистить" и саму себя.
10. Привычки:
• Каждое утро молиться, при возможности в церкви. В молитвах проводит около 20-40 минут. После молитвы чистит свой меч святой водой (даже если он и так чистый).
• Перед "казнью" грешников всегда даёт ровно один шанс на покаяние. Если после попытки вытащить покаяние из существа он насмехается, отвергает или игнорирует - действует мгновенно. Это стало железной привычкой, почти рефлексом.
• Помогает слабым и больным, но только если они не оскверняют веру.
• Спит довольно мало, чаще всего лишь вечером даёт себе на сон 4-5 часов, а после всю ночь бодрствует.
• Привыкла прислушиваться к разговорам путников.
• Минимализм в еде и вещах: ест просто (хлеб, ягоды, мясо дичи), избегает роскоши.
11. Мечты, желания, цели:
• Главная мечта и цель: достижение "чистого Кеменлада" - мира, где каждый житель уважает и чтит милость Флорэнда. Нет места равнодушию, насмешкам, торговле святынями, смешению культов или осквернению алтарей. Она верит, что если очистить достаточно осквернителей, мир сам исцелиться и вернётся к гармонии.
• Желает, что бы её действия однажды стали ненужными, что бы вера стала такой сильной и чистой, что ей больше не придётся убивать.
12. Изученные языки:
• Флорэндельский
• Амани (базовый уровень)
Детство Элиры Торнвуд было изумительным, просто ярким и радостным. Да были невзгоды.. Но они почти сразу заканчивались. Она родилась в крохотной деревушке, что притаилась на самой границе между сердцевиною Флоревенделя и дикими, ещё не до конца укрощёнными лесными окраинами. Это были земли, где Западное Флорендство ещё не успело полностью вытеснить старые обычаи: здесь молились Святому Флорэнду, но продолжали оставлять молоко для леших у корней старых деревьев, а по весне плели венки из первоцвета и пели мелодии о любви.
Её мать, Ливия Торнвуд, была травницей и повитухой. Отец, Эйдан, плотничал и чинил телеги.
Элира появилась на свет в ночь полнолуния ранней весны, когда воздух был густым, и повитуха (сама Ливия) потом всю жизнь повторяла:
- Она не плакала. Она просто открыла глаза и улыбнулась... Словно луне! Это было так мило.
С первых дней жизни Элира была другой. Не капризной, не плаксивой - наоборот, удивительно тихой и внимательной. Когда ей было всего несколько месяцев, она уже тянула ручки к цветам, которые Ливия приносила в дом. И засыпала она только если её клали в люльку, обвитую свежими ветками берёзы. К году она начала говорить - не отдельными словами, а целыми фразами, причём всегда мягко, словно боялась кого-то обидеть.
- "Мама, пчёлка устала, дай ей мёда" - сказала она однажды, глядя на насекомое, запутавшееся в паутине у окна. Ливия рассмеялась и освободила пчелу, а потом долго сидела и смотрела на дочь, чувствуя странное благоговение.
В деревне её быстро прозвали "Светлой" или "Маленькой Милостью". Дети постарше сначала дразнили её за чрезмерную доброту - она отдавала свою порцию ягод любому, кто просил, мирила дерущихся мальчишек, подбирала раненых ёжиков и лечила их мазью, которую сама готовила под присмотром матери. Но вскоре дразнилки сменились уважением.
Когда шестилетняя Элира сумела уговорить самого угрюмого кузнеца Гриммара не рубить старую липу на опушке (дерево считалось "памятным", потому что под ним когда-то молился сам Флорэнд, по легендам), даже старейшины перестали считать её просто милым ребёнком.
Её дни проходили в ритме леса и деревни. Утром - помощь матери: сбор трав, плетение венков для алтаря маленькой часовни Флорэнда, что стояла на пригорке. Днём - игры с другими детьми. Вечером она садилась у очага и слушала отца - он рассказывал о пути Святого, о том, как тот учил прощать даже тех, кто плюёт в лицо доброте, потому что в каждом есть искра света, просто иногда она засыпана пеплом.
Однажды, когда Элире было восемь, в их поселение пришёл странник - высокий мужчина в потрёпанном плаще цвета мокрой земли, с глазами, похожими на обсидиан. Он назвался проповедником "истинного Флорендства" и говорил вещи, которых деревенские старейшины не одобряли: что Милость не бесконечна, что прощать можно только тех, кто хочет быть прощённым, а остальных следует "очищать огнём сожаления".
Его слова пугали взрослых, но Элира слушала его часами, сидя у его ног. Она не спорила. Она просто спрашивала:
- А если человек не знает, что он хочет прощения?
- Тогда мы должны показать ему - отвечал странник.
- Показать болью?
- Показать правдой.
После его ухода Элира несколько недель ходила задумчивая. Она начала молиться дольше обычного - не просто повторяя молитвы, а разговаривая с Флорэндом, как с живым.
- "Почему ты дал им свободу выбирать тьму, если знаешь, что они выберут её?" - шептала она в темноте.
Ответа не было, но в её глазах появилось что-то новое - не страх, не грусть, а тихая, почти взрослая решимость понять.
В девять лет случилась первая настоящая проверка. В деревню забрёл раненый волк - огромный, седой, с ошейником из шипов, явно сбежавший из какой-то звериной ямы на ярмарке в соседнем городе. Животное рычало на всех, кто приближался, и уже загрызло двух кур и покалечило собаку. Мужчины собрались убить его копьями.
Элира вышла вперёд - маленькая, босая, с венком из ромашек на голове.
- Он не злой, он просто боится и мучается!...
Она подошла к зверю, несмотря на крики взрослых. Волк зарычал, но не бросился. Элира опустилась на колени, протянула руку и начала тихо молиться. Зверь замер. Через несколько минут он положил голову ей на колени. Дети потом клялись, что видели, как из раны на его боку потёк не кровь, а золотистый свет. Мужчины опустили копья. Волка отпустили в лес. На деле она просто замазала специальной мазью рану, что мучала зверя.
После этого случая её стали звать уже не просто Светлой, а "Дитя Флорэнда". Старейшины разрешили ей помогать в часовне - подметать пол, зажигать свечи, читать маленькие молитвы перед иконой Святого. Она делала это с такой искренностью, что даже самые равнодушные прихожане задерживались подольше, просто чтобы послушать её голос.
Но внутри неё уже зарождалось нечто, чему ещё не было имени. Она начала замечать трещины. Когда кто-то из подростков срывал цветы просто ради забавы и бросал их в грязь - Элира не плакала, как раньше. Она смотрела долго, молча, и в её взгляде появлялось что-то холодное. Когда торговец с юга насмехался над иконой Флорэнда, называя её "деревенским идолом", Элира не убежала домой жаловаться матери. Она подошла к мужчине и тихо спросила:
- Тебе не страшно так говорить?
Торговец рассмеялся. Элира не улыбнулась в ответ. Она просто развернулась и ушла, но всю ночь молилась - не о прощении торговца, а о том, чтобы Флорэнд показал ему правду. Наутро торговец уехал раньше срока, бледный и молчаливый; говорили, ему приснился сон, от которого он не мог отойти несколько дней.
К двенадцати годам Элира уже не была просто доброй девочкой. Она была воплощением идеала Флорендства - той его части, где Милость сияет так ярко, что рядом с ней любая тень кажется невыносимой. Она лечила, мирила, пела, учила младших детей молитвам. Деревня видела в ней надежду. Но в её собственных глазах уже начинал отражаться другой свет - не мягкий, а режущий, как солнечный луч через щель в тёмной комнате. Она всё ещё верила, что каждого можно спасти. Но где-то в глубине души уже задавала вопрос, который позже станет её единственной истиной:
"А если кто-то не хочет спасения... разве не милосерднее будет избавить мир от его присутствия?"
Подростковый возраст Элиры Торнвуд стал временем, когда её детская чистота, начала таять под напором реальности Кеменлада. Это были годы перехода от наивной доброты к убеждённой проповеди, от тихой деревенской жизни к первым столкновениям с миром за пределами деревушки. Она вышла за границы родного поселения не как беглянка или изгнанница, а как юная странница, уже несущая в себе семя той будущей неотступной милости, которая позже превратит её в воительницу. Эти годы были полны света - но света, который постепенно начинал резать глаза тем, кто предпочитал оставаться в тени.
В тринадцать лет Элира впервые покинула поселение надолго. После случая с волком и её растущей репутации «Дитя Флорэнда» старейшины деревни собрались на совет. Они решили, что девочка готова нести свет Святого дальше - не в одиночку, а под присмотром обители. Её отправили в ближайший монастырь Западного Флорендства, скромную каменную крепость на холмах в двух днях пути к северо-западу, недалеко от большой торговой дороги, ведущей в сердце Флоревенделя. Обитель стояла на склоне, окружённая молодыми липами и дубами, с маленьким садом лекарственных трав, колодцем и часовней.
Элира прибыла ранней осенью, когда листья уже начинали золотиться, а воздух пах прелой землёй и дымом от костров. С собой она несла маленький узелок: две смены белья, любимый венок из сухих ромашек, сплетённый ещё в детстве, и деревянную фигурку, вырезанную отцом. Настоятельница, сестра Эверия - пожилая женщина с седыми волосами, заплетёнными в тугую косу, и глазами, которые видели слишком много боли и слишком много чудес - встретила её у ворот.
- Ты не просто пришла учиться, дитя - сказала она, положив руку на плечо Элиры.
- Ты пришла усилить свет Святого - Элира кивнула, хотя внутри неё уже шевельнулся тихий вопрос:
"А что, если свет слишком ярок и слепит тех, кто привык к темноте?"
Жизнь в приюте была строгой, но не жестокой - ритм, который Элира быстро приняла как естественный. Утро начиналось до рассвета: общая молитва в часовне, где сёстры и послушницы пели молитвы Западного Флорендства - мелодии, где акцент делался на всепрощении, милосердии, единстве с природой и следовании пути Странника. После молитвы - завтрак: овсяная каша с мёдом и сушёными ягодами, травяной чай. Днём - труд: уход за садом (Элира особенно любила поливать календулу и зверобой), помощь странникам (многие приходили с лихорадкой, ранами или душевными скорбями), переписывание свитков с житиями святых в скриптории, обучение младших послушниц азам целительства. Элира преуспевала во всём. Её руки, казалось, сами знали, где приложить мазь, чтобы рана затянулась без следа; её голос успокаивал даже самых буйных путников, пришедших с горячкой или проклятием. Она быстро стала любимицей обители - той, к кому шли за советом даже старшие сёстры.
Но именно здесь, среди этих тихих стен, Элира впервые столкнулась с настоящим разнообразием мира - и с его уродливыми трещинами. Странники приносили вести издалека: о торговцах, которые продавали фальшивые реликвии Флорэнда за золото; о разбойниках, грабивших паломников и осквернявших придорожные часовни; о культах, шептавших о «свободе от оков Милости». Однажды в обитель пришёл молодой эльф-отступник из лесов Хобсбурга — красивый, с серебристыми волосами до пояса и глазами, полными усталой насмешки. Он просил убежища на ночь, но отказался преклонить колени перед иконой.
- Ваши цветы красивы, девочка - сказал он Элире, когда она принесла ему хлеб, воду и миску отвара от дорожной усталости
- Но они вянут, если их слишком сильно поливать любовью. Иногда нужно дать им умереть, чтобы родилось что-то новое».
Элира не спорила. Она просто смотрела на него всю ночь, пока он спал у очага в гостевом доме. Утром, когда он уходил, она тихо спросила:
- А если цветок сам выбирает вянуть - разве не грех оставлять его гнить и отравлять землю вокруг?
Эльф рассмеялся коротко, как ветер в сухих листьях, и ушёл, не ответив. Но слова засели в ней, как заноза под кожей. Она начала замечать: не все хотят спасения. Некоторые выбирают увядание сознательно.
К пятнадцати годам Элира уже не просто помогала - она начала проповедовать. Сначала внутри обители: по вечерам, после ужина, сёстры собирались в трапезной, и она читала жития или просто говорила о Милости. Её речи были простыми, но пронзительными: она рассказывала о том, как Святой Флорэнд прошёл по миру босым, чтобы каждый мог прикоснуться к его следам; о том, что милость - это не слабость, а сила, способная исцелить даже самое чёрное сердце. Люди слушали. К ней приходили больные из окрестных деревень, одержимые лёгкими духами, сломленные горем. Она клала руки на их головы, шептала молитвы - и многие действительно чувствовали облегчение. Ходили слухи, что в её присутствии раны затягиваются быстрее, а кошмары отступают. Кто-то даже утверждал, что видел слабое сияние вокруг её пальцев - не магию , а проявление божественной милости.
Однако чем больше она видела, тем острее чувствовала диссонанс. В шестнадцать лет она отправилась в своё первое настоящее паломничество - в одиночку, с коротким кинжалом для защиты от зверей. Путь лежал через приграничные земли Флоревенделя — туда, где Западное Флорендство уже смешивалось с другими верованиями: здесь молились и Старым Духам леса, и Кровавой Луне и даже шептали имена существ из Бездны за хорошую цену. Элира видела, как в одной деревне крестьяне оставляли подношения лешиху, забывая о Святом; как в другой - торговец с юга продавал амулеты с рунами, якобы "усиливающими молитву Флорэнда", но на деле осквернённые символами хаоса.
Каждый такой случай ранил её. Она не кричала, не обвиняла - она подходила и говорила. Мягко. Убедительно.
- "Разве ты не чувствуешь, как тьма крадёт тепло из твоего сердца?"
Но часто в ответ слышала смех, равнодушие или открытую злобу. Один раз группа молодых парней из соседнего городка, напившись на ярмарке, сорвала венок с придорожной статуи Флорэнда и растоптала его в грязи, крича: "Пусть твой святой сам придёт и почистит нам сапоги!" Элира стояла в стороне, наблюдая. Её руки дрожали. Не от страха - от чего-то другого, глубокого и холодного. Она не бросилась защищать статую. Она просто смотрела, как они уходят, и внутри неё что-то перевернулось.
"Они не просто не знают, они выбирают не знать. Они выбирают попирать".
Вернувшись в обитель после трёхмесячного паломничества, она изменилась. Её молитвы удлинились - теперь она не просила прощения для всех без разбора, а просила силы видеть правду. Она начала поститься чаще, отказываясь от еды по нескольку дней, чтобы «очистить взор». Сёстры замечали, но списывали на рвение юности. Только сестра Эверия иногда смотрела на неё с тревогой:
"Милость - это не меч, дитя моё.. Не делай из неё клинок".
В семнадцать лет Элира пережила событие, которое стало последней каплей перед внутренним сломом. Во время большой ярмарки в городке (недалеко от Светлого Приюта) она встретила группу странствующих артистов - ярких, шумных, с раскрашенными лицами и песнями, в которых высмеивались все боги подряд, включая Флорэнда. Они изображали "Святого" как пьяного дурака, который раздаёт цветы проституткам и плачет над разбитыми горшками. Толпа хохотала. Элира стояла среди зрителей, бледная, с сжатыми кулаками. Когда представление закончилось, она подошла к главному актёру " высокому мужчине с крашеной бородой и голосом, пропитанным вином.
"Ты осквернил то, что свято... Ты знаешь это?" - спросила она тихо.
Он рассмеялся: "Свято только то, что мы сами объявляем святым, девочка".
Элира не ответила. Она ушла в лес за городом и просидела там всю ночь, глядя на звёзды сквозь кроны. Впервые она не молилась о прощении для них. Она молилась о суде.
"Покажи им - шептала она - Покажи, что бывает, когда попирают милость".
На утро артисты уехали. А через три дня по дороге разнёсся слух: их повозка слетела с обрыва в реку, никто не выжил. Люди говорили о проклятии или несчастном случае. Элира молчала. Но в её глазах появился новый блеск - не мягкий, а острый, как лезвие.
К восемнадцати годам она уже не была послушницей в полном смысле. Она стала странствующей проповедницей - юной, красивой, с голосом, который заставлял замолкать даже самых циничных слушателей. Её доброта всё ещё сияла: она лечила больных на дорогах, мирила враждующих крестьян, кормила нищих у придорожных костров. Но теперь в этой доброте появилась тень. Она начала отказывать в помощи тем, кто открыто насмехался над верой.
"Если ты плюёшь в лицо милости, то зачем просить её рук?"
Люди пугались этого спокойствия больше, чем крика или угроз.
Она носила простой белый плащ синего цвета - но под ним уже прятала короткий меч, подаренный одним из странствующих рыцарей, видевших в ней потенциал защитницы веры. Она училась владеть им не для битвы, а для защиты - пока ещё искренне веря, что защита милости иногда требует силы. Но внутри росло понимание: милосердие не бесконечно. Есть те, кто заслуживает спасения. И есть те, кто заслуживает очищения — даже если очищение придёт через боль.
Эти годы сделали Элиру не сломленной, а отточенной. Её подростковая жизнь была мостом между детской святостью и взрослой одержимостью. Она всё ещё видела искру божественного в каждом. Но теперь она знала: некоторые искры добровольно гасят себя - и тогда их нужно погасить окончательно, чтобы не дать отравить весь огонь. Она вернулась в Приют лишь на короткое время - попрощаться. Сестра Эверия обняла её крепко и прошептала: "Не теряй себя в пути, дитя". Элира улыбнулась - той самой улыбкой, которая позже станет её визитной карточкой: сладкой, почти материнской, но с холодным блеском в глубине глаз.
"Я не потеряю сестра.. Я найду".
К 20 годам Элира Торнвуд уже не была той юной проповедницей. Она стала чем-то большим и одновременно гораздо более опасным - женщиной, в которой детская доброта не исчезла, а претерпела необратимую метаморфозу. Это был период, когда её внутренний мир начал трескаться не от внешних ударов, а от накопленного осознания: мир Кеменлада не просто болен - он активно выбирает болезнь. И это выбор, который нельзя игнорировать.
Первый настоящий толчок случился зимой, когда Элире только исполнилось девятнадцать. Она остановилась в деревне на границе с землями Хобсбурга - затерянное среди болот и низкорослых сосен поселение, где Западное Флорендство уже давно смешалось с торговыми суевериями и шепотом духов удачи. В деревне бушевала лихорадка - не обычная осенняя, а та, что оставляла на коже чёрные узоры, похожие на корни, оплетающие вены изнутри. Старики называли это "проклятием Бездны", молодые - "плохой водой из старого колодца". Элира осталась на две недели: лечила, молилась над постелями, пела молитвы, прикладывала компрессы из тысячелистника и зверобоя. Почти все выжили. Почти.
Один мальчик, двенадцатилетний Рен, не выжил. Его мать - молодая женщина с усталыми глазами и руками, покрытыми трещинами от постоянной работы в поле - подошла к Элире в последнюю ночь, когда тело уже остыло. Она стояла в дверях, не заходя внутрь, и говорила шёпотом, будто боялась, что слова услышит кто-то кроме них двоих.
- Я знаю, почему он умер. Я... я продала его амулет лешего за три медяка, чтобы купить хлеба. И видимо.. Святой не простил меня...
Элира замерла с мокрой тряпкой в руках... Она не осуждала женщину - ещё нет. Она просто спросила, очень тихо:
- Ты жалеешь?..
- Жалею, что не спасла его, но не жалею, что взяла деньги. Голод хуже смерти..
В ту ночь Элира не спала. Она сидела у тела мальчика, глядя на чёрные узоры, которые теперь казались ей не случайными пятнами болезни, а написанными буквами, написанными выбором... Не проклятием свыше - выбором внизу. Мать выбрала монету вместо веры. Мальчик умер не потому, что милость отвернулась, а потому, что мать отвернулась первой. Это было не наказание богов. Это было следствие. Логичное... И к сожалению... Неизбежное. И самое страшное - повторяемое.
С тех пор Элира начала замечать закономерность повсюду. Не грехи как таковые - их она видела всегда, с детства. А сознательный отказ от спасения. Люди, которые знали о пути Флорэнда, знали о милости - и всё равно выбирали другое. Не по незнанию., а по воле. Они оскверняли рощи не потому, что были злыми от рождения, а потому что им было всё равно. Они насмехались над иконами не из ненависти, а из равнодушия. Они торговали реликвиями не ради выгоды - ради того, чтобы доказать самим себе, что ничего святого нет и никогда не было.
Каждый такой случай добавлял трещину в её картине мира. Раньше она видела в каждом искру света, засыпанную пеплом, которую можно раздуть дыханием любви. Теперь она видела, как некоторые сами тушат эту искру - не случайно, а методично, с улыбкой или зевком. И чем больше она видела таких, тем громче в голове звучал вопрос, который не давал покоя:
"Если они добровольно гасят свет - разве не милосерднее погасить их окончательно, чтобы искра не мучилась в темноте?"
В двадцать лет она пережила видение - не классическое божественное откровение с голосами ангелов и сияющим светом, а нечто гораздо более мучительное и личное. Это случилось в заброшенной роще на севере Флоревенделя, где когда-то стоял алтарь Флорэнда, а теперь торчали обугленные пни и валялись осколки иконы, разбитые молотом. Элира пришла туда, чтобы очистить место - помолиться, восстановить, зажечь новую свечу. Но вместо этого она упала на колени среди пепла и вдруг... увидела.
Не образы. Не видения. Ощущение. Масштабное, всеобъемлющее, как будто весь Кеменлад развернулся перед ней в виде огромного живого тела, пронизанного венами веры. Вены эти - Флорендство в его разных ветвях, культы природы, драконьи ордены, лунные мистерии - несли свет и жизнь ко всем уголкам. Но по ним ползли паразиты. Не внешние враги, а внутренние. Те, кто жил в этих венах, питался ими - и одновременно отравлял. Не потому что хотел уничтожить мир. А потому что ему было наплевать. Они резали вены ради забавы, ради монеты, ради "свободы от оков". И каждая такая рана не просто кровоточила - она распространяла гангрену дальше, заражая соседние участки.
Элира почувствовала эту гангрену в себе - не как болезнь, а как внезапную ясность. Она поняла: милость не бесконечна. Она - ресурс. Её можно раздать всем. Но если кто-то берёт её и выливает в грязь - он крадёт у других. У тех, кто ещё хочет спастись... У тех, кто ещё держит искру. В тот миг что-то в ней сломалось окончательно. Не доброта - она осталась. Но теперь доброта стала избирательной. Жёсткой. Хирургической. Как скальпель, который режет, чтобы спасти.
После видения Элира изменила маршрут. Она больше не шла только по мирным деревням Флоревенделя. Она пошла туда, где вера слабела сильнее всего: на приграничья, в города-рынки Хобсбурга, в таверны у больших дорог, где смешивались паломники, наёмники и еретики. Она слушала. Наблюдала. И начала классифицировать людей в своей голове - неосознанно, но чётко:
- Те, кто не знал - их можно учить.
- Те, кто знал, но заблуждался - их можно вразумить.
- Те, кто знал и отверг - их нужно... убрать, или исправить.
Исправить не всегда словами.
В двадцать один год случился первый инцидент, который она потом будет вспоминать как начало настоящего пути. В придорожной таверне (на тракте между Флоревенделем и южными землями) группа наёмников - бывшие солдаты какого-то мелкого конфликта на юге - пьяно глумилась над маленькой иконой Флорэнда, которую кто-то из путников оставил на полке у очага. Они плевали в неё, ставили на неё кружки с элем, один даже попытался воткнуть нож в лик Святого, хохоча.
Когда они ушли, пошатываясь, она вышла следом. Ночью, в лесу неподалёку от таверны, она нашла их лагерь. Не напала сразу. Просто подошла к костру - белый плащ, тихий голос, мягкая улыбка.
- Вы осквернили образ милости. Вы знаете, что это значит?
Они рассмеялись. Один, самый пьяный, схватил её за руку: "А ты кто такая, сестрёнка? Пришла спасать нас?" Элира не сопротивлялась. Она просто посмотрела ему в глаза и прошептала короткую молитву - ту самую, которую пела в детстве. Мужчина вдруг закричал: она вонзила в его шею кинжал. Это было... проявление. Последствие. Он отпустил её, упал, корчась от боли. Остальные бросились на неё.
Элира выхватила меч - впервые не для защиты, а для действия. Она не убила их всех. Только того, кто первым прикоснулся к иконе. Одним точным ударом перерезала горло. Остальные убежали в лес, крича о ведьме. Элира стояла над телом и не чувствовала ни ужаса, ни вины. Только облегчение. Как будто удалили гнилой зуб - больно, но необходимо. Она опустилась на колени, пропела короткую молитву благодарности и ушла, оставив тело у костра. На утро его нашли - и никто не стал искать виновную. В тех краях слишком много таких историй.
После этого она начала практиковать. Не убийства - очищения. Она выбирала цели не случайно. Только тех, кто открыто, сознательно попирал веру. Торговец, продающий фальшивые мощи в Хобсбургском порту. Жрец-расстрига, смешивающий заповеди Флорэнда с ритуалами Бездны ради "нового просветления". Группа подростков, рисующих мелками на стенах святынь просто "ради забавы" в лесу у дороги. Каждому она давала шанс. Один шанс. Говорила спокойно, почти нежно:
- Ты можешь покаяться прямо сейчас. Или я помогу тебе уйти чистым
Многие каялись - из страха, из внезапного озарения. Некоторые - нет. Те, кто отказывался, умирали. Она получала удовольствие после каждого уничтожения осквернителя, желая получить ещё такого удовольствия. После каждого "очищения" она молилась - не за душу убитого (она уже не верила, что та заслуживает молитвы), а за тех, кто ещё может быть спасён. И благодарила за то, что избавила мир от источника заразы.
В её разуме формировалась новая логика — железная, неумолимая, без единой трещины.
Это не было безумием - это была ее собственная последовательная теология, она не чувствовала себя злодейкой, а необходимостью.
К 22 годам Элира уже не останавливалась на одиночках. Она начала вмешиваться в более крупные осквернения. В одном из приграничных городков она наткнулась на "аукцион святынь" - подпольный рынок в подвале старой таверны, где продавали украденные реликвии: частицы мощей, обломки икон, даже якобы "посох Флорэнда". Организатор, толстый купец открыто заявлял покупателям:
- "Боги - товар. Покупай, пока не подорожало".
Элира вошла под капюшоном. Дождалась, пока торговец поднимет для продажи маленькую икону. Когда он начал торговаться, она вышла вперёд.
- Это не продаётся - сказала она тихо.
Тот рассмеялся. Его охранники двинулись к ней. Началась резня. Элира двигалась среди них, как тень среди света: удар, молитва, следующий. Когда всё закончилось, рынок был пуст. Товары - сожжены в большом костре на улице. Рагнар - мёртв, с иконой, прижатой к его груди. На стене подвала она выжгла кинжалом надпись: "милость не торгуется".
На следующий день жители нашли только пепел и слухи о "белой тени". Элира ушла дальше на север.
К двадцати трём годам психопатия оформилась полностью. Она больше не плакала над мёртвыми. Не молилась за их души часами. Она молилась за тех, кто ещё жив и может быть спасён - и благодарила за то, что избавила мир от тех, кто уже не мог. Её улыбка стала другой: сладкой, почти материнской, но за ней сквозила абсолютная убеждённость. Она не ненавидела грешников лично. Она ненавидела их выбор. И считала своим долгом исправить этот выбор - навсегда.
Она всё ещё лечила раненых путников. Всё ещё пела молитвы у костров. Всё ещё видела искру в каждом встречном. Но теперь, если искра добровольно гасла - Элира гасила её сама. Милосердно и праведно.
Это был не конец доброты. Это было её перерождение в нечто гораздо более страшное - в доброту, которая больше не просит. Которая требует и карает.
Она стояла на пороге полного становления воительницей. Ещё несколько месяцев - и белый плащ окончательно сменится тёмно-зелёным. Ещё несколько очищений - и меч перестанет быть только для защиты. Но пока - это был период тишины перед бурей. Период, когда разум Элиры Торнвуд стал монолитным. Не сломленным. Отточенным до острия.
И этот остриё уже жаждало резать.
Следующие недели она двигалась на северо-восток, вдоль границы Флоревенделя и земель, где Западное Флорендство уже начинало трещать по швам под давлением смешанных культов. Её путь отмечался не громкими событиями, а тихими, почти незаметными изменениями в ней самой. Она перестала искать места, где её ждали как целительницу. Теперь она искала места, где вера истекала кровью - медленно, но неотвратимо.
В маленькой деревне она впервые осознанно провела "испытание веры" на группе людей. Тамошний староста, пожилой мужчина по имени Бран, тайно держал в сарае небольшой алтарь Кровавой Луны — не из фанатизма, а из практицизма: "Луна даёт хороший урожай, если ей подкинуть кровицы". Он не отрицал Флорэнда открыто - просто добавлял к молитвам "маленькие дары". Элира пришла к нему ночью, постучала в дверь и попросила ночлега. Бран впустил - она выглядела уставшей странницей, а не угрозой.
За ужином она тихо спросила:
- Ты оставляешь подношения Луне?
Бран замер с ложкой у рта. Потом кивнул - медленно, как будто признавался в мелкой краже.
- Да. Но Флорэнду я тоже молюсь. Два алтаря - двойная защита
Элира улыбнулась - той самой улыбкой, которая позже станет её визитной карточкой: мягкой, почти ласковой.
- Два алтаря - это осквернение обоих. Ты знаешь это
Она дала ему шанс. Прямо там, за столом.
- Убери алтарь Луны. и сожги его сегодня же. Покайся перед иконой Флорэнда или я помогу тебе выбрать чистоту!...
Бран рассмеялся - нервно, неуверенно.
- Девочка, ты кто такая, чтобы приказывать старосте в его доме?.
Элира не ответила словами. Она просто встала, подошла к иконе в красном углу (маленькая, потемневшая от времени) и положила на неё руку. После с иконой в руке подошла к нему, и схватила за горло сжав его. Он захрипел.
- Я... я сожгу.. сейчас...
Он выполз на двор, дрожащими руками вытащил из сарая чёрный камень с вырезанными фазами луны, облил маслом из лампы и поджёг. Когда пламя взметнулось, Элира стояла рядом и пела тихий гимн благодарности. Бран упал на колени, плача. Она положила руку ему на голову - не для утешения, а для подтверждения.
- Теперь ты чист. Иди спать. Утро будет легче.
На утро деревня проснулась от криков. Бран повесился на старом дубе у околицы - верёвка из его собственного сарая, узел завязан так аккуратно, как будто он делал это всю жизнь. На груди у него висела записка, написанная корявыми буквами:
- Я выбрал неправильно, милость пришла. Спасибо...
Элира уже ушла - задолго до рассвета. Но слухи остались. И они начали распространяться быстрее, чем она двигалась.
К весне двадцати двух лет она достигла небольшого форпоста на стыке трёх земель, где река делила Флоревендель, Хобсбург и дикие лесные территории. Здесь смешались все: паломники, контрабандисты, беглые жрецы, торговцы амулетами.
В центре поселения стоял старый храм Флорэнда - полуразрушенный, с провалившейся крышей, но всё ещё используемый как склад для товаров. Местный "хранитель" - бывший послушник по имени Дарин - превратил его в рынок: продавал "благословлённые" травы (на деле обычные), "освящённые" кинжалы (ржавые), даже якобы "частицу мощей" (куриную кость, обмотанную тряпкой).
Элира пришла туда днём, когда рынок был в разгаре. Она стояла в толпе, слушая торг. Когда Дарин поднял для продажи "кусочек посоха Святого" (просто обструганная палка), она шагнула вперёд.
- Это не посох. Это осквернение.
Толпа затихла. Дарин рассмеялся:
- А ты кто? Ещё одна святоша с севера?
Элира не ответила сразу. Она медленно обошла прилавок, взяла «реликвию» в руки, посмотрела на неё долго, потом положила обратно.
- Я даю тебе один шанс. Сожги всё это и покайся перед настоящим алтарём немедля! Или я очищу это место сама.
Дарин махнул рукой охранникам - четверо крепких мужчин с дубинками. Они двинулись к ней. Элира вздохнула - не от страха, а от усталости. Она выхватила меч одним плавным движением. Первый удар пришёлся по дубинке - переломил её пополам. Второй - по руке второго охранника. Третий и четвёртый просто отступили, увидев кровь. Дарин побледнел.
- Я... я сожгу.."
Он начал метаться, хватая товары и бросая в костёр, который развели посреди рынка. Толпа смотрела молча. Когда пламя взметнулось высоко, Элира подошла к Дарину, положила руку ему на плечо.
- Теперь ты свободен от лжи. Иди и молись. Искренне.
Дарин кивнул, слёзы текли по щекам. Он ушёл в храм - на коленях, прямо по грязи. Элира осталась у костра до тех пор, пока не прогорело всё. Потом повернулась к толпе.
- Кто ещё хочет торговать милостью?
Никто не ответил. На следующий день рынок исчез. Храм начали восстанавливать - медленно, но искренне. Элира ушла дальше.
Эти события укрепляли её убеждённость. Каждый отказ от покаяния, каждый насмешливый взгляд, каждое "мне всё равно»" - всё это подтверждало видение в роще. Мир болен не потому, что слаб. Он болен потому, что выбирает болезнь. И она - лекарство. Жёсткое, но единственно возможное.
К двадцати трём годам она уже почти не сомневалась. Её разум стал как отшлифованный клинок: острый, холодный, безупречный. Она больше не задавала вопросов "почему",а только "как быстро очистить". Но иногда, в редкие моменты одиночества у костра, когда дождь стучал по плащу, она всё ещё вспоминала детство - мать, поющую над раненым птенцом, отца, рассказывающего о страннике. В эти мгновения в ней шевелилась тень - не вина, а лёгкая усталость.
- Если бы все были как тогда... - думала она. - Если бы никто не выбирал тьму...
Но тень быстро уходила. Она тушила костёр, вставала и шла дальше. Потому что мир не ждал. А милость - неотступна.
Этот этап закончился не громким событием, а тихим внутренним щелчком. Однажды ночью, в лесу у реки, она села под старой липой, достала фигурку которую ей сделал её отец, и шептала:
- Я всё ещё твоя дочь. Но теперь я и твоя рука... Та, что отсекает больное, чтобы здоровое жило.
Она убрала фигурку обратно под одежду, встала и пошла в темноту. Белый плащ давно остался где-то позади. Впереди ждал синий цвет неотступной чистоты.
Психопатия родилась. Теперь оставалось только дать ей имя - и оружие.
К двадцати четырём годам Элира Торнвуд перестала быть просто странницей, несущей свет. Она стала клинком этого света - отточенным, холодным, безжалостным к тому, что осмеливалось стоять на его пути. Период её окончательного перерождения не был отмечен громкими битвами или публичными казнями на площадях. Это было тихое, почти незаметное для внешнего мира утверждение новой истины, подкреплённое годами странствий, крови, молитв и того абсолютного внутреннего спокойствия, которое приходит, когда сомнения умирают последними.
Она отказалась от белого плаща Западного Флорендства - слишком мягкого, слишком всепрощающего, слишком заметного в тенях приграничья. Вместо него она сшила новый: синим, который закрывал только её левую руку и плечо...
Клинок стал её продолжением. Уже не короткий кинжал защиты, а полноценный полуторный меч с прямым лезвием и гардой в форме переплетённых лилий. На клинке - гравировка, сделанная ею самой раскалённым шилом: "Милость требует чистоты". Она тренировалась методично, не в монастырских дворах и не под присмотром наставников - в одиночестве, на заброшенных полянах, где когда-то стояли алтари, а теперь только ветер шептал среди пней. Она отрабатывала удары не на чучелах, а на воображаемых противниках: торговце, который плюнул на икону; жреце-отступнике, смешавшем молитвы Флорэнда с заклинаниями Бездны. Каждый удар сопровождался шёпотом молитвы - короткой, как приговор: "Да будет воля Твоя. Да очистится мир".
Её психопатия оформилась в полную, завершённую систему. Она больше не испытывала угрызений совести - не потому что потеряла душу, а потому что переосмыслила её границы. Совесть, по её новой логике - это инструмент милости для тех, кто ещё способен вернуться. Для тех, кто добровольно и окончательно отверг свет, совесть бесполезна. Убивать такого человека - не грех. Это акт высшего милосердия: прекратить его дальнейшее осквернение, избавить искру (которая уже погасла) от ненужных мучений в оболочке, ставшей тюрьмой.
Она начала называть себя "Воительницей Неотступной Милости" - не громко, не для публики. Это имя она шептала в молитвах, когда чистила клинок после очередного «очищения». Слово «неотступная» стало её личным добавлением к учению Западного Флорендства: Милость не отступает, даже когда грешник просит её отступить. Она приходит до конца - либо в виде прощения, либо в виде конца.
В двадцать пять лет Элира впервые столкнулась с организованным сопротивлением - не с одиночками, а с группой. В землях на стыке Флоревенделя и южных торговых путей возник небольшой культ "Освобождённых от Оков" - смесь бывших послушников Западного Флорендства, разочаровавшихся в строгих заповедях, и странников, услышавших шепот Бездны о "свободе через хаос". Они не просто отрицали Флорэнда - они активно пародировали его ритуалы. Их предводитель, бывший монах по имени Ксавир, открыто заявлял на своих сборищах: "Милость - цепь. Мы её сломали. Теперь мы свободны".
Элира пришла к ним одна. Не для диспута - для суда.
Она вошла в их лагерь ночью, под лунным светом Кровавой Луны (что добавляло иронии: именно под этим светом многие из них черпали свою "силу"). Её встретили насмешками. Ксавир вышел вперёд, держа в руках обломок иконы Флорэнда, который он использовал как подставку для кубка с вином.
- Пришла спасать нас, сестра? - усмехнулся он, поднимая кубок в насмешливом тосте.
Элира ответила спокойно, почти ласково:
-Я пришла исполнить то, от чего вы отказались. Милость требует чистоты. Вы выбрали грязь. Теперь я очищу вас.
Бой был коротким и односторонним. Культ не был воинственным - они полагались на слова, на иллюзии, на страх. Элира прошла сквозь них, как нож сквозь гнилую ткань. Она не убивала всех. Тех, кто бросил оружие и встал на колени с настоящим раскаянием - отпустила. Остальных, включая Ксавира - нет. Когда последний из них упал, она опустилась на колени среди тел и пропела молитву - не траурную, а благодарственную.
- Спасибо, что позволили мне послужить. Да упокоятся их искры в свете, которого они отвергли.
После этого случая слухи о ней распространились шире. В Западном Флорендстве её имя вызывало споры: одни называли её святой, другие - еретичкой, третьи - просто опасной. Но официально её не осуждали - слишком многие видели в её действиях "необходимое зло" в мире, где вера слабела с каждым годом. Некоторые храмы даже тайно посылали к ней страждущих - тех, кого не могли исцелить молитвой, тех, кто был одержим или проклят. Элира помогала. А потом, если находила источник осквернения в самом человеке - завершала работу.
Она училась новому. Встречала странствующих воинов - не рыцарей орденов, а одиночек, подобных ей. От одного из них, старого ветерана севера (где Флорендство принимало более суровые формы), она переняла технику - когда клинок ведётся не только мышцами, но и ритмом дыхания, синхронизированным с молитвой. От другой - женщины, бежавшей из культа Кровавой Луны - приёмы скрытного передвижения в лесу, когда тень становится союзницей, а шаги - тише дыхания. Элира не перенимала их веру - только инструменты. Всё подчинялось одной цели.
К двадцати шести годам её разум стал абсолютно монолитным. Она больше не сомневалась. Не колебалась. Каждый раз, когда она встречала осквернителя - будь то торговец фальшивыми реликвиями, жрец, смешивающий заповеди, или просто человек, публично заявивший "мне плевать на вашего Флорэнда". она видела не личность, а болезнь. Болезнь, которую нужно вырезать.
Она стала воином не потому, что любила бой. Она стала им потому, что бой оказался самым эффективным способом очищения. Слова исчерпали себя. Милость требовала меча.
Она была готова скитаться. Пока мир не станет достоин милости - или пока она не падёт, пытаясь его к этому принудить.
Элира решила распространять свои деяния на более далёкие расстояния. Придя на порт, у одного из владельцев кораблей она попросила помочь ей отплыть куда то подальше от этих мест. Ей предложили Заокеанье, и она дала своё согласие.
Она долго думала о своём новом путешествии.. Даже на редкость переживала, что она может оборвать там свою жизнь.
Последнее редактирование:
