Оформление пилится.
Начало начал.
Ночь. Скромно одетая женщина вглядывается в темноту улицы за пыльным, слегка мутным стеклом. Лицо дамы было усыпано морщинами, чётко различимыми в свете десятков свечей, коими полнилась комната, отдалённо напоминавшая богато обставленные покои. Тонкий звон напольных часов едва различимым эхом бился о толстые стены.
В воздухе стоял чётко различимый аромат шаволги, исходивший от одной из немногих лампадок, что висели на стенах залы. Дым струился неспешно: поднимался вверх, а затем медленно оседал у полов, стоило ему остыть.
Столь живописную и мирную картину нарушало лишь одно несоответствие - инкрустированное камнями и златом кресло в центре комнаты. При незнании его предназначения оно могло вызвать ужас или смех: в самом центре, заместо мягкой подушки, набитой пушниной или пером, зияло отверстие, подстать тем стульям, что не стеснялись использовать пыточных дел мастера.
Впрочем, знакомые с обычаями знатных домов господа уже поняли бы, что это была «родильная зала», а женщина, стоящая у окна и смотрящая куда-то в пустоту, - повитуха, готовящаяся к очередным родам в стенах поместья.
Непрерывный ход монотонного и неумолимого часового маятника был заглушён звуком, абсолютно не вписывающимся в сложившуюся обстановку - скрипом входной двери.
Пожилая служанка встала ровно, смиренно поправляя одежды в ожидании знатных господ, что и распорядились днём ранее отомкнуть комнату и привести её в порядок. Фигура пожилой дамы, робко стоящей близ окна и державшей руки по швам, казалась, без толики иронии, комичной - несмотря на всю серьёзность происходящего.
Впрочем, долго ждать гостей залы не пришлось.
Стоило тяжёлым дверям из морёного дуба разомкнуться с неприятным лязгом, как в комнату вошёл пожилой мужчина, казавшийся совсем сморщенным даже на фоне иссохшей, пребывающей в ступоре повитухи.
Одежды на нём были тёмные, подстать полумраку, окутавшему комнату, однако не лишённые нотки помпезности, присущей всей сложившейся картине и собравшимся людям. Несведущий в делах духовных мог предположить, что это был пресвитер или даже архиерей, заприметив золотые и серебряные побрякушки с неизвестными письменами и символами - представитель какого-нибудь забытого в летах ответвления Флорендства или Световеры, готовящийся, в случае чего, крестить и отпеть мертворождённое дитя.
Что, в прочем, было далеко от правды чуть более, чем полностью. Уж слишком его наряд был отличен от того, что можно было встретить на служителях храмов и церквей на всей территории Флореса и за его пределами.
Следом за важного вида господином вошли различного рода служки, камердинеры, батраки и холопы, что спешно заполняют дорогую залу. Убранство её остро контрастировало с набежавшей массой.
Каждый встал словно фигура на шахматной доске. Подстать этому, словно по указке незримого знамения, чевальерский архитектор и декоратор, занимавшийся оформлением интерьеров в особняке долгие десятилетия назад, потребовал выложить пол дорогой монзанской плиткой, повторяющей узор шахматной клетки.
Одежды на собравшихся были вымыты и выглажены; кто-то вырядился в дорогие кафтаны, сшитые долгие годы назад швецами в одном из близлежащих городов за пару-другую десятков медяков.
Все стояли, не смея шелохнуться, в преддверии чего-то крайне знаменательного.
Наконец в помещение зашла дама, что всем своим видом взывала к порядку и спокойствию. По её плечам струились локоны оттенка крайне светлого блонда, а глаза, словно крохотные белесые озерца, не позволяли никому из присутствующих отвести взгляд.
Надет на ней был дорого украшенный кожаный пояс, обрамлённый серебром и камнями, да сорочка, обрамленная позабытыми хакмаррскими письменами, вплетёнными в белое полотно ткани то красной, то серебристой нитью.
И, конечно же, выделялся живот - приковывающий внимания не меньше, чем сама хозяйка этих владений.
Стянув с себя пояс и небрежно передав его служкам, бледная, словно сама луна, дева устроилась поудобнее в кресле, жестом подзывая кого-то из толпы и не роняя ни одного лишнего слова.
Повитуха, пребывавшая до сего момента в некотором трансе, наконец встрепенулась и понеслась к баронессе настолько быстро, насколько это было возможно в ее возрасте, одаривая всех господ громким, неприятным шарканьем.
Наконец, склонившись над хозяйкой, что-то причитая себе под нос, да держа в дланях какое-то тряпье с настоями, она отдала команду тужиться..
За дверьми.
Древним и общепринятым обычаям следовали не только те, кто сейчас лицезрел пришествие новой души в этот мир, но и прочие жители родового поместья, стоящего на самом отшибе Друнгара. Как известно, муж не мог присутствовать в такой момент близ своей суженой, ограничиваясь пребыванием где-то неподалёку.
Мужчина в годах - лет пятидесяти, и ни годом меньше - сидел на одной из кушеток, коими были усеяны коридоры, что, словно кротовые норы, пронизывали насквозь весь особняк.
Одет он был под стать своему окружению, но совсем не под стать собственному виду: тёмно-серый колет, такие же серые о-де-шосс, казавшиеся почти смешными на его крохотной фигуре, да пара пулен на стопах.
Образ, несомненно, грациозный и благородный - окажись он на любом жителе Флореса, кроме этого мужчины. Седеющий белесый волос сливался в грязную массу с его одеяниями; тускнеющий взгляд голубых глаз, да два извечных спутника некоторых благородных родов - поражающий воображение низкий рост и выпяченная вперёд челюсть, которую не смогли бы скрыть даже вошедшие в столице в моду белые фрезы.
Рядом с мужчиной стоял его бессменный камердинер, нервно трущий очки подолом собственной одежды. Несмотря на то, что тот ростом также не выделялся, фигура служки казалась почти массивной, стоило рядом появиться его крохотному господину.
- Честное слово, это переходит все границы! Возмутительно… - наконец проверещал барон, разбивая повисшее молчание. - Жан, при вас не найдётся колоды для Стринта и доброй выпивки? Мне это решительно надоело…
Вельможу на полуслове оборвал привычный, но в данный момент столь неожиданный лязг дубовых дверей, а за ним раздался топот десятков ног.
Слуги покидали покои, унося с собой пепел от шаволги, тазы и бадьи с водой, насквозь промокшую сорочку, да дражайший пояс, обрамлённый металлом.
Наконец, закрывая двери и двигаясь позади остальных, показался пожилой и иссушенный представитель духовенства. Словно пастух, ведущий своё стадо, тот замыкал разношёрстную толпу слуг, разбегающуюся по коридорам.
Стоило ему заприметить ранее вскочившего вельможу, как на его лице пробежала улыбка, покрывшая уставший лик ещё сотней-другой складок и морщин.
- Доброй ночи, месье Готье. - Он перевёл взгляд на прислугу, всё ещё пытавшуюся оттереть пятно с очков. - Доброй ночи и Вам, Жан.
Старик покинул толпу, останавливаясь перед парой господ. Откашлявшись, он продолжил, игнорируя неспособность паренька привести окуляры в порядок.
- Мадам здорова, её жизни ничего не угрожает, можете не переживать.. - представитель духовенства снова откашлялся в свой сморщенный, похожий на сухофрукт кулак, пытаясь перевести дух. - Что до дитя..
Господин встрепенулся, почти нахохлился в ожидании ответа. Это было не обычное переживание отца и мужа за будущее чадо и жену, но ужас и нетерпение, присущие представителям знатных родов в момент, когда решается судьба всей их родословной.
- Девочка. Госпожа Сорха распорядилась, чтобы, в соответствии с хакмаррской традицией, её назвали.. - старик взглянул на бумаги, причмокивая и пытаясь уцепиться подслеповатым глазом за нужную строчку. - Екатерина. Екатерина из Фредлига..
Последние слова были сказаны почти неслышно. Впрочем, достаточно громко, чтобы разозлить лэрда.
- Хакмаррской?! В-вы в своём уме произносить такое… - мужчина мгновенно умолк, стоило взгляду старика упасть на него. Пара мгновений - и он продолжил уже заметно тише. - Впрочем, не смею спорить с позицией своей супруги. Однако же прошу при мне использовать имя Катерина. Катерина де Брево.
Владелец родового поместья, несмотря на свою явную хакмаррскую принадлежность по крови, говорил на амани с отчётливым флорским акцентом. Вероятно, он был представителем одной из волн миграции во Флоревендель в одну из сотен непрекращающихся войн между соседями - потомком тех, кто однажды возжелал обосноваться на этих землях.
- Конечно, мессер, не имею никаких возражений. - Старичок продолжил причмокивая бегать тусклыми глазами по записанному на пергаменте. - Госпоже потребуется сорок дней отдыха и травяные настои, список которых я уже сообщил слугам.
Старец взглянул в окно, словно пытаясь вспомнить какую-то деталь.
- Ох, чуть не запамятовал! - он коснулся дланью своего лба. - Дитя рождено под знаком полулуния… Хорошее знамение для дома де Брево.
Тут уже камердинер Жан переглянулся с присутствующими своим подслеповатым взглядом. Он не слышал о подобном ни в писаниях Световеры, ни в писаниях Флорендства, пускай и знал о них не слишком много.
Впрочем, уловив суровый взгляд барона, он не рискнул задавать лишние вопросы.
Засим светловолосый мужчина в годах попрощался со стариком, отпустил слугу и направился в родильную залу, готовясь впервые в жизни увидеть новорождённое дитя.
Право рождения.
Появление на свет ребёнка в любом из знатных домов Кеменлада - не просто момент неописуемого счастья для родителей и их окружения.
Это самая настоящая лотерея. И прежде всего - лотерея крови.
Род де Брево, подобно многим другим семействам Флореса, стремился удержать и сосредоточить в своих дланях как можно больше силы и богатства. Смерть даже самого дальнего родственника, чья кровь переплеталась с десятками иных династий, нередко становилась поводом для ожесточённых войн за наследство - в попытке урвать хотя бы крохи чужого состояния.
В таких условиях появилось решение, которое вельможам казалось элегантным, но неизбежно порождало новые проблемы - кровосмешение.
Династийные браки между дальними родственниками стали настолько обыденным явлением среди знати, что пары, состоящие из господ друг-другу не приходящихся в общем-то ни кем, зачастую исключались из внеочередной гонки за богатством какого-нибудь почившего дядюшки.
Если же подобный союз всё-таки заключался вне родственных связей, отсутствие родства старались тщательно скрывать и не афишировать, дабы не допустить притязаний чужаков на имущество и титулы семейства.
Впрочем, к пребольшому несчастью аристократии, каждое подобное дитя приближало родословную к её закономерному концу - хотя широкой публике это известно не было.
Дети умирали всегда - во все времена и при любых обстоятельствах.
Но одной из самых частых трагедий среди детей, рождённых вследствие близкородственных связей является «смерть в колыбели». Именно так лекари называли уже ставший известным в столичных городах «синдром внезапной детской смерти».
Однако наследники, рождённые от родственников, значительно чаще сталкивались со внезапной смертью во сне: достаточно было уложить их в неправильное положение, выбрать слишком мягкие перины или укрыть чрезмерно тёплым одеялом, чем часто грешили излишне встревоженные матери.
Если же малышу всё-таки суждено преодолеть тяготы первых месяцев жизни, будущее его нередко оказывалась немногим лучше смерти.
Судьба, словно умелый палач, выбирала из своего арсенала самые изощрённые способы заставить несчастного страдать: эпилепсия, нанизм, гидроцефалия, олигофрения, атрофия, гемофилия и множество иных заболеваний, упоминание которых покажется и без преувеличения излишним.
Большинство из них связаны с нарушением работы всех органов ни в чем неповинного плода запретной любви - болезнями, которые столетиями накапливались в подобных родах, постепенно увеличивая шансы на «победу» в этой мрачной лотерее.
Однако, несмотря на присутствие подобных нарушений у отца девочки, кровь матери оказались куда более сильной, что вызывало удивление у гостей поместья. По крайней мере, так это объяснялось большинством.
Её волосы не были столь бледны, глаза казались гораздо живее. Не наблюдалось ни выпяченной челюсти, ни аномально низкого роста.
Впрочем, далеко не все пороки можно обнаружить невооружённым взглядом. Большинство из них проявляются сильно позже момента, когда ребенка можно подбросить одной из служанок, избегая подозрений толпы. Порой требуются годы, прежде чем скрытая в крови порча напомнит о себе.
Первые месяцы жизни Катерины де Брево не дали поводов для беспокойства. Девочка росла тихой - на удивление тихой для младенца. Плакала редко, почти не требовала к себе внимания и могла подолгу лежать в колыбели, наблюдая за тем, как слуги с особым трепетом носятся во круг нее.
Кормилица однажды заметила, что дитя было спокойно «сверх меры». До того спокойно, что жители поместья чувствовали себя не в своей тарелке близь детской кроватки. В прочем, болтовня о подобном не расходилась - привычная осторожность людей, что провели всю свою жизнь в домах благородных господ.
Легкое беспокойство сменилось аккуратными слухами и ночными россказнями, когда даже самые спокойные и закоренелые из слуг не могли более закрывать глаза на эту картину.
Ребенок мог не спать часами, предпочитая ползать в колыбели или держаться за бортик люльки. Она могла отказываться от еды и капризничать, что определенно не было похоже на детские колики и обычную шаловливость, что все же редкостью для дитя в таком возрасте не являлось.
К трём годам Катерина говорила мало, не смотря на первоклассное воспитание и лучших тюторов. Она могла часами сидеть у окна, наблюдая за двором: за людьми, за лошадьми, за падающим снегом зимой и рыжей листвой осенью.
Болтовня стихла, стоило малышке подрасти и покинуть осточертевшую всем люльку. В конце-концов, дети даже самых знатных родов были не от мира сего. Особенно те, в чьих жилах слишком долго течет одна и та же кровь.
Первые уроки власти.
Ранние годы детства юной Катерины прошли под стать иным баловням судьбы, жившим в поместье. Родители девчушки позаботились не только о её досуге, задаривая малышку множеством кукол, но и о её обучении. Десятки тюторов сменяли друг друга почти ежедневно, прибывая из самой столицы Друнгара, Цнарда.
Несмотря на то, что привычная практика подразумевала начало обучения значительно позже, родители не смели давать спуску ни учителям, ни ребёнку. Уже в четыре года маленькую Екатерину обучали азбуке и основам грамоты.
Наследница почти полностью отказалась от игр со своей умопомрачительной коллекцией кукол. Эту роскошь у неё отнял строгий распорядок дня.
Юная особа посвящала утро весьма аскетичному завтраку, после чего часами изучала грамоту, дававшуюся ей особым трудом. После обеда с ней беседовали носители языков и представители духовенства, способные обучить её основам различных наречий. К завершению дня она углублялась в чтение хроник, хранившихся в сотнях и тысячах пергаментов и книг, небрежно разбросанных в семейной библиотеке, скрытой где-то в глубине поместья.
Более того, планка была поставлена почти неподъёмная. Амани, флоревендельский и самое непосильное для ребёнка такого возраста, сакруманский, быстро набиравший популярность среди знати.
Тюторы и учителя считали подобные требования неразумными и почти комично невозможными, полагая, что родители лишь пытаются выжать максимум из вложенных средств. Всё же излишняя скупость у сильных мира сего скорее правило, чем исключение.
Однако две вещи всё же позволяли этой системе существовать. Щедрое жалование и поразительные способности ребёнка.
Способности девочки превзошли непомерные ожидания её родителей. Она схватывала материал на лету, опережая своих сверстников, которые лишь спустя долгие годы приступили бы к попыткам вдолбить в головы основы письменности. Чадо нередко вдавалось в самые глубокие и подчас не относящиеся к теме тонкости, стремясь задать как можно больше вопросов.
Поначалу столичные учителя испытывали сильнейшее чувство гордости, как за себя, так и за крайне способную ученицу. Это продолжалось ровно до того момента, пока та не начала копаться в их пергаментах, книгах и даже в беседах с прочими взрослыми, чутко вслушиваясь в целые пласты информации, большую часть которой она всё ещё не могла понять.
Именно это и приводило к их постоянной ротации. Катерина не стеснялась делиться услышанным и прочитанным с другими жителями поместья, пытаясь выведать хотя бы крупицу того, что ей удалось узнать. Нередко это вынуждало неудачливых наставников спешно ретироваться, стоило отроку разузнать что-то слишком личное или приватное.
Не прошло и нескольких лет, как каждый житель дома был осведомлён об излишней любознательности и внимательности Катерины. Служанки старались отделаться неловкой улыбкой при встрече, кухарки спешно возвращались на кухни, запирая двери, а родственники предпочитали скрываться в собственных покоях.
Странности в целом преследовали юную флорку на протяжении всего её взросления. Помимо почти маниакального желания узнать как можно больше, собирая и накапливая письменные источники и книги, от учебников до религиозной и художественной литературы, личных записей и дневников взрослых, ребёнок почти не запоминал лиц.
Ни одна из попыток привить ей этот навык не увенчалась успехом. Девочке приходилось полагаться на множество косвенных признаков, большую часть которых разделяло бесчисленное количество людей. Дурная кровь давала о себе знать в самых неожиданных моментах, и с возрастом это становилось лишь заметнее.
Заметнее становилось и то, что предел возможностей чада простирался далеко за пределы гуманитарных наук. К десяти годам Екатерина уже помогала камердинеру своего отца в попытках управиться с родовым бюджетом.
Она высчитывала суммы податей от крестьян и прихожан местной церквушки, отходившие её семье, сортировала списки расходов, исключая лишнее, и внимательно прислушивалась к каждому совету подслеповатого помощника её непутёвого родителя.
Со временем стало ясно, что девчушка оказалась лучшей из всего помёта дома де Брево. Дальние родственники стали всё чаще подсылать своих детей в попытках привлечь внимание беловолосой наследницы или её родителей.
Осознавая, какая возможность оказалась в их руках, госпожа Сорха и господин Готье принялись за обучение своего крайне способного дитя нормам этикета, выстраивая самый важный столп её будущего.
Зачастую именно манеры и этикет, опережая по своей важности грамоту и прикладные науки, определяли, какое положение среди прочей знати займёт тот или иной представитель рода. В конце концов, даже самую дурную кровь можно было вывести в люди, научи её носителя правильно приветствовать знатных господ и пользоваться столовыми приборами.
Именно эти изнурительные годы выковали в Екатерине понимание ключевых тонкостей мира, не прощающего ни единой ошибки. Мира аристократии.
Но главным испытанием в жизни девушки стали не тяготы академической жизни в стенах родового поместья и даже не постепенное отстранение прислуги и родных, что сторонились чудаковатости, но один единственный день, выбившийся из цепи привычного существования.
И кровь воззвала к ней..
Солнечное осеннее утро. Пора была на удивление приятной, давая в последний раз ухватиться за уходящий теплый сезон.
В простонародье его прозвали «бабьим летом» или «l'été de la Saint-Maurille», если речь идет о том, чему учили тюторы Катерину с самого детства.
Примечательна эта пора в самом зените алиэля тем, что следом за первыми заморозками наступает период, когда земля оставляет последний шанс понежиться в лучах теплого солнца или покрасоваться утренним туманом, что простирался по бескрайним лугам Флореса.
- Jeune dame, bonjour! - за дверьми покоев дворянки был слышен цокот знакомых деве каблуков. Это был камердинер Жан. - Вы проснулись? Катерина, Вы помните, какой сегодня день?
Раздалось несколько настойчивых ударов в дубовые двери, что отрезали покои девушки от остального поместья. Стоило юной наследнице раскрыть глаза в попытках отогнать сонливость прочь, как в проеме показалась темноволосая голова.
- Mademoiselle, не тревожу? - прощебетала, словно напуганная пташка служанка. Не дожидаясь ответа врывается в комнату, придерживая фартук руками. - Ma dame Сорха велела..
Следом в комнате появился любимец ее отца - служка Жан. За десяток лет его темные волосы успели покрыться сединой, а очки покрыться царапинами. Он откашлялся и приступил к своей речи, перебивая прислугу.
- Госпожа Сорха велела разбудить Вас и подготовить к сегодняшним мероприятиям.. - он вопросительно взглянул на деву, что растерянно пыталась открыть зенки, определенно проигрывая битву усталости. - Demoiselle Catherine! Сегодня день Вашего шестнадцатилетия. Monsieur Готье спустит на нас всех собак, если мы сорвем церемонию!
За весьма нелепыми оправдания скрывалась немного другая, пускай и весьма близкая истина. Готье де Брево был человеком мягким, почти робким. Его здоровье и в молодости оставляло желать лучшего, но сейчас он пребывал в состоянии еще более плачевном и в некотором роде жалком.
Камердинер боялся Сорхи: госпожи столь же доброй, сколь неумолимой в случае непослушания со стороны прислуги.
- Жан.. Вашей учтивости нет границ, без сомнений. Но спешу сообщить, что мне и без того известна дата своего рождения. - она приподнялась в постели. На лице светловолосой девушки виднелась пара синяков под глазами. Юная госпожа не высыпалась последние месяцы. - Laisse-moi tranquille!
Последнюю фразу та сопроводила весьма пренебрежительным жестом. Завидев его, а следом и состояние Катерины, напыщенный камердинер учтиво поклонился, покидая покои, уводя за собой служанку. Где-то в коридоре он недовольно фыркнул. Дева чудом смогла расслышать столь неприличный звук, что должны были приглушить двери, бросая мужчине вслед недовольный взгляд.
Еще пара минут и в комнату вошла камеристка. Она держала в руках несколько платьев, да прочие одежды, из коих могла выбрать хозяйка.
Екатерина, ранее не стеснявшаяся расспрашивать приближенных о всевозможных событиях, была немногословна. Ее не покидали тяжелые мысли, крадущие бесценные часы сна недопустимо долго. Эти же мысли, больше похожие на горячечные сны, похитили у нее ранее непреодолимую любовь к книгам и манускриптам, что при первой возможности доставляли из всех городов, до куда могли дотянуться загребущие руки ее рода: от Иполо и до Авалма.
Наконец, когда горничная завершила свою кропотливую работу не только над нарядом госпожи, но и над ее прической, девы направились в обеденную залу. Там именинницу ждали не только родители, но и непрошеные гости. Их присутствие выдали их же весьма громкие разговоры, что эхом отдавались в просторных коридорах поместья.
Шум в обеденной зале становился всё отчётливее по мере того, как Екатерина приближалась к тяжёлым дверям. Голоса, ранее казавшиеся лишь далёким гулом, постепенно разделялись на десятки отдельных разговоров. Смеялись женщины, спорили мужчины, кто-то громко стучал кубком по столу, требуя вина. Дом де Брево, обычно погружённый в строгую и почти монашескую тишину, на одно утро превратился в подобие ярмарки.
Стоило створкам раскрыться, как деву встретил густой запах вина, жареного мяса и пряностей. Вдоль длинного стола уже разместились дальние ветви рода: кузены, тётушки, несколько почти незнакомых ей мужчин, которых она видела лишь однажды в детстве. Каждый говорил громче соседа, словно пытаясь доказать своё право на присутствие в этом доме.
Господин Готье сидел во главе стола, кутаясь в тяжёлый камзол. Его лицо казалось ещё более бледным, чем обычно, а плечи опустились под невидимой тяжестью бесконечных забот. Однако сегодня он пытался выглядеть торжественно. Увидев дочь, мужчина поспешно приподнялся, опираясь ладонями о стол.
- Ma fille, - произнёс он мягким, но слегка дрожащим голосом. - Подойди ближе. Сегодня дом де Брево чествует тебя.
Разговоры на мгновение стихли. Несколько пар глаз с нескрываемым любопытством уставились на юную наследницу. Некоторые из присутствующих изучали её столь пристально, словно перед ними стоял не человек, а редкий зверь, выставленный на торги.
Катерина чувствовала их взгляды почти физически. Её виски слегка пульсировали, а в груди медленно разгоралось странное раздражение, которому она не могла дать объяснения. Запахи казались чрезмерно резкими, голоса - слишком громкими. Даже скрип стула о каменный пол отдавался неприятной дрожью где-то глубоко внутри ее воспаленного сознания.
Среди гостей особенно выделялся один юноша. Он сидел по правую руку от Готье и держался с тем самоуверенным достоинством, какое обычно свойственно людям, чьё положение ещё слишком недавно стало высоким. Тёмные волосы были тщательно уложены, а на пальце блестел новый перстень с гербом младшей ветви рода.
- Вот она, - усмехнулся он, лениво откинувшись на спинку стула. - Признаться, я ожидал увидеть куда более грозное создание. О вас ходит немало занятных слухов, mademoiselle.
Некоторые из родственников тихо рассмеялись. Другие сделали вид, будто не расслышали сказанного.
Готье неловко кашлянул, бросив на юношу предупреждающий взгляд, но тот лишь развёл руками, словно сказанное было безобидной шуткой.
- Не стоит хмуриться, mon oncle. Мы же семья! Верно? - он ехидно улыбнулся старику. - В конечном итоге, если Боги нам благоволят - мы могли бы стать ближе.
Эти слова сопровождались лёгким поклоном в сторону Катерины. Поклон был достаточно учтивым, чтобы его нельзя было назвать оскорблением, но в нём чувствовалась насмешка.
Именно в этот момент деву настигло новое, куда более странное ощущение. И кровь воззвала к ней.
Катерина не помнила, как покинула залу. Тело двигалось само, повинуясь инстинкту, который она не могла назвать разумным.
Гул голосов за спиной стихал, уступая место стуку собственного сердца, отдававшемуся в висках так сильно, что каждый удар грозил расколоть череп. Коридоры поместья, знакомые до последней трещины, вдруг стали чужими - узкими, тёмными, пропитанными запахами, которых она раньше не замечала: прелая древесина, мышиный помёт, ржавчина на дверных петлях, старая кровь на камнях пола.
Она ощущала всё сразу, и мозг не успевал сортировать мир, принимая его единым пластом.
Ноги принесли её во внутренний двор, где плиты поросли мхом, и даже в полдень царил сырой полумрак. Здесь пахло землёй и увядающими травами - единственным знаком привычного мира.
Катерина оперлась о стену, пытаясь вспомнить, как дышат люди, когда мир перестаёт подчиняться законам. Пальцы скребли камень, оставляя глубокие борозды.
- Mademoiselle! Погодите! - голос догнал её, режущий и противный. - Ваш батюшка…
Он появился в арке, и Екатерина впервые увидела его по-настоящему. Не лицо - лица она не могла запомнить из-за болезни. Она увидела кровь, бьющуюся в жилах, запах пота, вино, душный аромат горячей кожи. Его сердце билось часто и нагло, и каждый вдох обещал новую глупую фразу.
- Оставьте меня, - её голос прозвучал низко, хрипло, чужим рыком. Бедолага на мгновение споткнулся.
- Не смейте приказывать мне, - он шагнул вперёд. Шаг стал последней каплей, разрушившей хрупкую плотину сознания несчастной. - Я старше тебя, и если мой дражайший дядюшка рассчитывает..
Он не договорил. Боль вспыхнула в Катерине, глубже любой боли в мышцах или костях, горела в крови, переплавляя каждую клетку, ломая человеческую форму. Позвоночник выгнулся дугой, выбрасывая ярость, что копилась годами. Одежда повисла лохмотьями.
Парень отшатнулся, но было поздно. Она чувствовала каждую деталь новой формы: мощь, распиравшую грудь, тяжесть когтей, волчью морду, зубы, не предназначенные для яств поместья. Шерсть встала дыбом, и мир предстал окончательно - мир запахов, звуков, крови.
Кузен упал, когда она бросилась вперед. Его крик оборвался, едва начавшись. Лапа прижала его к земле, когти, длиной в три добрых дюйма, вонзились в горло. В глазах Катерины горел голод, о котором пишут в страшных сказках для непослушных детишек. Он был здесь, под ней, и кровь его пахла так, что сводило челюсти. Одно движение - и голос бы замолк навсегда.
- Довольно, дитя.
Раздался давно забытый голос старика. Он прозвучал тихо, но с силой достаточной, чтобы Катерина замерла. Он был здесь, возник из тени арки во все тех же черных одеждах, со все тем же морщинистым лицом.
- Отпусти его, - старик шагнул. Катерина зарычала, прижимая добычу крепче, словно отстаивая право на нее. Запах мочи несчастного смешался с кровью. - Он не стоит того.
Голос щебетал неспешно. В нем была сила почти неуловимая, сила старшего. Катерина чувствовала его власть и понимала, что против этого не пойдёшь. Когти дрогнули. Парень замер, боясь дышать. Она перевела взгляд на беднягу и вдруг увидела его снова - не добычу, а человека, жалкого и перепуганного. Запах страха оказался отвратительным, приторным, недостойным её гнева.
Туша дрогнула, лапа поднялась. Старик шагнул вперёд, заслоняя наглого родственника.
- Тише, - голос убаюкивал. - Ты сильнее гнева, Помнящая-Первый-Снег, за тобой стоит иное знамение.. Смотри на меня.
Катерина вдохнула. Тело начало сжиматься, ломаться, перестраиваться в привычную форму. Боль вернулась, но теперь несла самое обыкновенное опустошение. Плиты двора ударили по ладоням и коленям, стоило ей рухнуть на земь.
- Хорошо, - старец опустился рядом, набрасывая плащ, пропахший шаволгой и травой. - Ты жива и ты справилась. Выдохни.
Он поднял её на руки, словно младенца, как то было шестнадцать лет назад. Катерина позволила унести себя в темноту коридоров. Позади остался лежать представитель младшей ветви, глядя в небо неподвижным взглядом. Далеко в обеденной зале всё ещё гремели голоса, не подозревавших, что мир перевернулся для одной из них.
О той, кто Помнит первый снег.
Пробуждение было медленным и тягучим, словно она выбиралась из глубокого омута.
Первым вернулось обоняние. Запах шаволги - тот самый, что сопровождал её появление на свет, окутывал все помещение. Травы, воск, старая древесина, чьё-то присутствие. Кто-то сидел рядом, дышал ровно и глубоко.
Вторым вернулось тело. Оно болело. Не так, как после падения с лошади или долгой болезни, что преследовали ее на протяжении всей ее жизни - глубже, словно каждую кость вынули, переплавили и вставили обратно. Мышцы помнили иную форму, иную мощь, и теперь отказывались подчиняться привычным командам.
Наконец Катерина открыла глаза.
Комната была незнакома. Не её покои, не обеденная зала, не библиотека. Это не было похоже на комнату вовсе. Скорее пещера, освещённая десятком свечей, расставленных со странной симметрией. Каменистые стены скрывали тяжёлые гобелены с вышитыми на них волками, лунами, деревьями с корнями, уходящими глубоко в землю. В углу тлел очаг, и его дым уходил в узкое отверстие под потолком, где начинался дымоход.
- Очнулась? - голос раздался слева, и Катерина повернула голову быстрее, чем успела подумать.
Старик сидел в кресле у стены. Без своих церемониальных одежд, в простой тёмной рясе, подпоясанной вервие. Руки его покоились на коленях, в свете свечей он казался не столько человеком, сколько корнем старого дерева, случайно принявшим человеческую форму.
- Где я? - голос сел, сорванный криком.
- В месте, где никто тебя не найдёт. - старец поднялся, двигаясь с той же неестественной плавностью, что и во дворе. - В каэрне. Или святилище. В доме, что старше этого поместья на пару сотен лет, хоть и стоит прямо под ним.
Он приблизился, протягивая глиняную кружку с отваром, от которого пахло мятой и чем-то горьким, лекарственным.
- Пей. Тебе нужно восстановить силы.
Катерина приняла кружку, заметив, как дрожат пальцы. Руки казались чужими.
- Тот паренек?.. - она нервно вздохнула, мотая головой.
- Жив, - старик прервал её, прежде чем та сформулирует вопрос и сделает неверные выводы. - Испуган, унижен, но жив. И никогда не вспомнит, что именно увидел.
Катерина сделала глоток. Тёплый отвар обжег горло.
- Что со мной? - она подняла взгляд на старика. она все также не могла разглядеть лицо человека пред собой. - Что я такое и что это было?
- Ты - дитя двух миров, Катерина де Брево. - старик опустился на край её ложа, и деревянная рама жалобно скрипнула под его весом. - Принадлежащая к древнейшему роду тех, кто хранит равновесие между миром духов и миром плоти.
Он помолчал, глядя куда-то сквозь неё, вглубь веков, пытаясь понять, отзовется ли в ней что-то.
- Ты - Гару. Мы - Народ луны. Те, кто помнит, каким был мир до того, как люди построили свои города и забыли истинный язык.
Катерина молчала, переваривая услышанное. Этого не было ни в одном из тех манускриптов, что она собирала на протяжении всей своей жизни.
- А мать.. Госпожа Сорха знает? - спросила она наконец.
- Твоя мать - одна из нас. И одна из лучших, - в голосе старика послышалась гордость. - Она ждала твоего Перехода шестнадцать лет. Готовилась. Молилась духам, чтобы ты не погибла в первый же миг, как многие щенки.
- Щенки? - Катерина поморщилась. Слово казалось унизительным для той, кто еще пару дней назад распоряжалась всеми средствами рода.
- Да. До момента, как ты пройдешь Обряд Перехода - ты остаешься щенком. - старик улыбнулся, и его морщины собрались в сотни мелких складок. - И тебе предстоит многому научиться, прежде чем ты сможешь называть себя взрослым представителем Дома.
Он поднялся, подходя к одному из гобеленов. Коснулся вышитого полотна, и ткань на мгновение дрогнула, словно живая.
- Ты спросила, что ты такое. И я отвечу. - он вольяжно прогуливался по зале, оглядывая дорого обрамленные баннеры.
Катерина села на ложе, кутаясь в шерстяное одеяло, пахнущее зверем и лесом.
Он вернулся в кресло, и пламя свечей дрогнуло, словно под порывом невидимого ветра.
- Слушай же, дитя полулуния. Слушай и запоминай..
Следующие дни она не покидала покои, стоящие глубоко в глубинах каэрна, слушая истории о предках, готовясь к Обряду Перехода.
Тропами великих.
Мать ждала её в самом сердце каэрна, там, где корни старого дуба, выросшего ещё в те времена, когда первые люди Флореса лишь робко ставили свои шатры у кромки лесов, пробивали каменную кладку и, медленно раздвигая тяжёлые плиты, впивались в сырую землю, а стены подземного зала всё ещё хранили тепло костров, зажжённых поколениями Гару задолго до того, как на этих землях появились первые замки и первые империи.
Сорха сидела у подножия алтаря - грубого валуна, изрезанного древними знаками, которые Катерина не могла прочесть ни разумом, ни памятью, но которые всё же отзывались в ней.
Она подняла голову и долго смотрела на дочь, прежде чем заговорить, и когда слова наконец прозвучали, голос её был уже не тем спокойным и властным голосом хозяйки поместья, каким Катерина привыкла слышать его за длинным столом зала, а иным - более низким, тяжёлым, будто идущим из самой глубины этой земли.
- Подойди ближе, дитя, ибо время притворства закончилось и больше нет нужды скрывать от тебя то, что столетиями скрывали от людей, - сказала она медленно, и в этих словах не было ни просьбы, ни мягкости, лишь простая, спокойная уверенность в том, что дочь подчинится, - ты уже знаешь, кто мы среди людей, но до сих пор видела лишь половину правды, а сегодня узнаешь вторую.
Катерина подошла, и теперь, оказавшись совсем рядом, она ясно увидела, как изменилась мать за те несколько дней, что она сама провела в замкнутых комнатах и глухих коридорах каэрна: исчезла привычная надменность баронессы де Брево, исчезла холодная властность женщины, привыкшей распоряжаться судьбами людей так же легко, как урожаем на собственных полях, и вместо неё перед Екатериной стояла фигура куда более древняя и тяжёлая, женщина с волосами цвета выбеленной кости и глазами, в которых отражался тот холодный свет, каким смотрит на землю ночная луна.
Сорха поднялась, медленно протянула руку и коснулась груди дочери, там, где под тонкой тканью билось сердце.
- В тебе течёт кровь де Брево, кровь людей, что столетиями владели этими землями, строили замки, вели войны и оставляли после себя длинные цепи имён, но под этой кровью есть и другая, более древняя и куда более тяжёлая ноша, - словно ручейком лилась речь ее матери, - Ибо в тебе живёт искра Гаи, той самой земли, что породила леса, реки и горы, на которых стоят наши дома, и потому тот, кто ранит её плоть, становится твоим врагом так же неизбежно, как если бы поднял руку на нас самих.
Лишь теперь Катерина заметила фигуры в полумраке за спиной матери: старого теурга, которого она знала с детства и чьё присутствие всегда ощущалось скорее как тяжёлое давление в воздухе, чем как присутствие человека, и двоих незнакомцев в звериных шкурах, чьи лица скрывали глубокие капюшоны.
- Сегодня начинается твой Обряд Перехода, - продолжила Сорха, медленно отходя к стене, где на старых железных крюках висело оружие, - но начнётся он не здесь, не под защитой каэрна и не среди камней, что помнят наши имена, ибо щенок не становится воином в тепле и безопасности родного логова.
Она сняла со стены один из клинков, тяжёлый и грубый, будто выкованный руками мастеров, живших задолго до нынешних кузниц.
- В Хакмарри, на землях наших предков, поселилась тварь, вампир, слуга Вирма, и он оскверняет место, где наши пращуры впервые научились говорить с духами; ты отправишься туда вместе с другими щенками, найдёшь его логово и вернёшься с доказательством того, что эта земля очищена.
- Значит, мне предстоит не просто дойти до тех болот, но найти тварь и пережить встречу с ней, а затем принести обратно знак её гибели, чтобы никто не усомнился в том, что дело завершено? - Катерина промолвила, не отводя взгляда.
- Не трофей делает тебя Гару, дитя, но дорога, которую ты пройдёшь ради него, - Сорха кивнула, - И кровь, которую тебе придётся пролить по пути.
Старый теург шагнул вперёд, развернул свёрток тёмной ткани и протянул ей грубый дорожный плащ, меховые обмотки и кожаный доспех.
- Ты пойдёшь не одна, дите, ибо вместе с тобой на эту дорогу ступят другие щенки, - он глухо откашлялся, что стало уже привычным, - Те, кому так же близок их первый обряд.
Они шли на восток семнадцать дней. Уже на пятый Катерина перестала считать, потому что дорога начала стираться в одно длинное, бесконечное движение через меняющийся мир: сперва остались позади леса Флореса, густые и тёмные, затем пришли широкие поля, где ветер гнал по сухой траве длинные серебристые волны, потом редкие перелески, тянущие к небу кривые ветви, словно старые пальцы, и наконец началась Хакмарри - земля холодная, ветреная и пропитанная тем странным запахом древней скорби, которого Катерина прежде никогда не чувствовала.
Казимир, огромный степняк, медлительный в словах и движениях, но обладавший силой такой тяжёлой и спокойной, что он нёс на плечах груз, под которым давно сломалась бы любая лошадь; Божена, сухая и жилистая девушка с глазами мутной болотной воды, говорившая мало, но видевшая куда больше остальных; старый теург, имени которого Катерина так и не услышала, и двое братьев из племени Потомков Вольдра, Ингвар и Хальк, светловолосые великаны, пахнущие морской солью, кровью и вечной войной.
Первый след они нашли на восьмой день, когда Божена вдруг остановилась у узкого ручья, опустилась на колени и долго водила ладонью над чёрной водой, словно слушала что-то, скрытое под её неподвижной поверхностью.
- Он был здесь недавно, - сказала она наконец тихим, сухим голосом, - вода уже мертва и запах гнили ещё не успел уйти; он один, но сила его велика, и если мы будем неосторожны..
Она не стала договаривать. Ингвар лишь крепче сжал рукоять топора, и в его голосе прозвучала грубая уверенность воина, привыкшего решать подобные вопросы не словами.
- Один вампир - это не стая, а значит, его можно убить, вопрос лишь в том, сколько в нем дури..
На тринадцатый день лес закончился, и перед ними раскинулось болото - широкое, ржавое, дышащее холодным паром даже в вечерней прохладе, будто сама земля здесь медленно гнила изнутри.
- Здесь его логово, и дальше вы пойдёте без меня, ибо таков закон: в самое сердце тьмы щенки должны входить сами, иначе обряд не будет стоить ничего. - Старый теург остановился у самой кромки воды.
- Значит, ты приведёшь нас сюда и останешься ждать, пока мы останемся гнить в этой трясине. - Казимир мрачно посмотрел на него, словно несогласный с таким решением.
- Я привёл вас туда, куда должен был привести, а дальше дорога принадлежит вам. - Старик спокойно опёрся на посох, утомленный дорогой не меньше выводка.
Следующие события прошли в полумраке для девы. Усталость брала свое и нежная дворянка прошла их, словно в горячке.
Вампир умер быстро, но его смерть оказалась не такой, какой её ожидали щенки: стоило кости в его шее хрустнуть под челюстями Катерины, как тело твари начало распадаться прямо у них на глазах, словно годы и века внезапно настигли его плоть, превращая её в тёмную, вонючую массу гниющей плоти и тряпья.
Когда туман рассеялся и бой закончился, Катерина заметила среди остатков одежды тяжёлый серебряный медальон на потемневшей цепи, который, судя по всему, вампир носил на груди. Девчушка забрала его.
Ингвар долго смотрел на неё, тяжело дыша и прижимая руку к глубокой ране на боку, после чего хрипло сказал, что прыжок был хорошим и что если бы она промахнулась хотя бы на мгновение, они бы лежали рядом с Хальком, который уже не поднимется.
Казимир лежал рядом с братом Ингвара неподвижно. Божена тоже. Домой вернулось лишь двое - совсем не щенков.
Эпилог.
Годы после Обряда не запомнились Катерине как череда отдельных дней, ибо память её, и без того капризная к человеческим лицам и именам, куда охотнее удерживала запахи ветров, холод камня под лапами и тяжёлое дыхание духов, чем пустую суету поместья. Однако именно тогда началась та долгая дорога, на которой щенок медленно перестаёт быть щенком.
Иногда ей казалось, что она слышала голоса тех, чья кровь текла в её жилах задолго до того, как род де Брево впервые поднял свои стены на каменистом холме Друнгара. Именно они помогали ей окончательно понять, что истинно, а что ложно. Что дозволено, а что недопустимо..
Именно там, в редкие часы, когда она уходила из человеческого мира в Умбру, ступая на зыбкую тропу, где каждая ветвь и каждый камень имели отражение более древнее и суровое, чем их земная оболочка, Катерина впервые услышала о том, что в ней самой существует порядок, который духи называли её Аурбисом - внутренним кругом законов и равновесий, связывающих долг, кровь, ярость и память.
И когда она наконец приняла этот круг, позволив ему стать не просто бременем, но мерой собственного существования, старшие Гару сказали, что она нашла тропу Филодокса, того, кто судит и удерживает стаю от падения в безумие, ибо даже самый яростный воин однажды нуждается в голосе, который скажет ему, где проходит граница между праведной яростью и безумной резнёй. То, что было ей предназначено с момента рождения под знаком полулуния.
Так начались её годы службы, сначала как клиата, после фостерна - юной, но уже признанной среди своих, - когда ей поручали дела, в которых требовалась не сила когтя, а холодный расчёт и терпение: споры между стаями, старые долги, забытые клятвы, редкие переговоры с духами, что не желали говорить с теми, кто приходит лишь с оружием.
Затем, спустя годы испытаний, она стала адреном, и вместе с этим титулом на её плечи легло куда больше, чем просто право голоса среди старших, ибо именно тогда мать впервые позволила ей коснуться дел, о которых в доме де Брево почти не говорили вслух.
Дом Зимнего Снега - так называли старую и почти исчезнувшую ветвь Серебряных Клыков, когда-то державшую эти земли задолго до появления нынешних границ и титулов, но давно расколотую войнами, предательствами и медленным забвением.
Немногие из оставшихся помнили даже само имя этого дома, однако Сорха хранила его как хранят старый клинок, вытащенный из пепла павшего замка, и потому постепенно передавала дочери не только управление поместьем и его бесконечными человеческими заботами - налогами, землями, крестьянскими жалобами и тяжёлыми книгами доходов.
Но и куда более хрупкую работу восстановления утраченной стаи, поиска потомков, напоминания духам и Гару о том, что Дом ещё жив, пока живы его клятвы.
Именно в те годы в её жизни появился Тибо - сначала всего лишь щенок с упрямыми глазами и слишком быстрым языком, которого привели в каэрн после его Перехода.
А затем клиат, уже знающий вкус крови и страх перед собственным гневом, - и по воле старших именно Катерина стала его наставницей, ибо считалось, что лишь тот, кто умеет судить других, способен научить молодого Гару сдерживать самого себя.
Мальчишка рос рядом с ней, сперва как раздражающий шум за спиной, затем как ученик, повторяющий её решения и ошибки, и лишь годы спустя она заметила, что его шаги по камням каэрна стали такими же уверенными, какими когда-то стали её собственные.
Время текло медленно и тяжело, как зимняя река под льдом, и когда Катерине исполнилось тридцать пять лет - девятнадцать долгих лет после того дня, когда кровь впервые воззвала к ней во дворе поместья, - Сорха вызвала её в ту же подземную залу под корнями старого дуба, где когда-то началась её дорога.
И сказала без лишних слов, что Дом Зимнего Снега не может вечно оставаться тенью среди других домов, ибо на далёких берегах Ультрамара появились следы старых врагов и забытых союзов.
А потому настало время отправить туда небольшую группу тех, кто способен говорить от имени стаи.
Катерина выслушала приказ спокойно, как слушают неизбежную перемену ветра, ибо к тому времени она уже знала: судьба Филодокса редко позволяет долго оставаться в одном месте, и если духи открывают новую дорогу, значит, прежняя уже закончилась.
Потому спустя несколько дней она покинула родовое поместье вместе с небольшой стаей - Тибо среди них, уже не щенок, но всё ещё её ученик.
И когда ворота дома де Брево медленно закрылись за их спинами, Помнящая-Первый-Снег лишь на мгновение обернулась, словно пытаясь запомнить не лица людей, которые всё равно ускользали из её памяти, а сам холодный воздух этих земель, где когда-то началась её история и где однажды ей, возможно, ещё предстояло вынести свой самый тяжёлый суд.
Впереди был Ультрамар.
Ночь. Скромно одетая женщина вглядывается в темноту улицы за пыльным, слегка мутным стеклом. Лицо дамы было усыпано морщинами, чётко различимыми в свете десятков свечей, коими полнилась комната, отдалённо напоминавшая богато обставленные покои. Тонкий звон напольных часов едва различимым эхом бился о толстые стены.
В воздухе стоял чётко различимый аромат шаволги, исходивший от одной из немногих лампадок, что висели на стенах залы. Дым струился неспешно: поднимался вверх, а затем медленно оседал у полов, стоило ему остыть.
Столь живописную и мирную картину нарушало лишь одно несоответствие - инкрустированное камнями и златом кресло в центре комнаты. При незнании его предназначения оно могло вызвать ужас или смех: в самом центре, заместо мягкой подушки, набитой пушниной или пером, зияло отверстие, подстать тем стульям, что не стеснялись использовать пыточных дел мастера.
Впрочем, знакомые с обычаями знатных домов господа уже поняли бы, что это была «родильная зала», а женщина, стоящая у окна и смотрящая куда-то в пустоту, - повитуха, готовящаяся к очередным родам в стенах поместья.
Непрерывный ход монотонного и неумолимого часового маятника был заглушён звуком, абсолютно не вписывающимся в сложившуюся обстановку - скрипом входной двери.
Пожилая служанка встала ровно, смиренно поправляя одежды в ожидании знатных господ, что и распорядились днём ранее отомкнуть комнату и привести её в порядок. Фигура пожилой дамы, робко стоящей близ окна и державшей руки по швам, казалась, без толики иронии, комичной - несмотря на всю серьёзность происходящего.
Впрочем, долго ждать гостей залы не пришлось.
Стоило тяжёлым дверям из морёного дуба разомкнуться с неприятным лязгом, как в комнату вошёл пожилой мужчина, казавшийся совсем сморщенным даже на фоне иссохшей, пребывающей в ступоре повитухи.
Одежды на нём были тёмные, подстать полумраку, окутавшему комнату, однако не лишённые нотки помпезности, присущей всей сложившейся картине и собравшимся людям. Несведущий в делах духовных мог предположить, что это был пресвитер или даже архиерей, заприметив золотые и серебряные побрякушки с неизвестными письменами и символами - представитель какого-нибудь забытого в летах ответвления Флорендства или Световеры, готовящийся, в случае чего, крестить и отпеть мертворождённое дитя.
Что, в прочем, было далеко от правды чуть более, чем полностью. Уж слишком его наряд был отличен от того, что можно было встретить на служителях храмов и церквей на всей территории Флореса и за его пределами.
Следом за важного вида господином вошли различного рода служки, камердинеры, батраки и холопы, что спешно заполняют дорогую залу. Убранство её остро контрастировало с набежавшей массой.
Каждый встал словно фигура на шахматной доске. Подстать этому, словно по указке незримого знамения, чевальерский архитектор и декоратор, занимавшийся оформлением интерьеров в особняке долгие десятилетия назад, потребовал выложить пол дорогой монзанской плиткой, повторяющей узор шахматной клетки.
Одежды на собравшихся были вымыты и выглажены; кто-то вырядился в дорогие кафтаны, сшитые долгие годы назад швецами в одном из близлежащих городов за пару-другую десятков медяков.
Все стояли, не смея шелохнуться, в преддверии чего-то крайне знаменательного.
Наконец в помещение зашла дама, что всем своим видом взывала к порядку и спокойствию. По её плечам струились локоны оттенка крайне светлого блонда, а глаза, словно крохотные белесые озерца, не позволяли никому из присутствующих отвести взгляд.
Надет на ней был дорого украшенный кожаный пояс, обрамлённый серебром и камнями, да сорочка, обрамленная позабытыми хакмаррскими письменами, вплетёнными в белое полотно ткани то красной, то серебристой нитью.
И, конечно же, выделялся живот - приковывающий внимания не меньше, чем сама хозяйка этих владений.
Стянув с себя пояс и небрежно передав его служкам, бледная, словно сама луна, дева устроилась поудобнее в кресле, жестом подзывая кого-то из толпы и не роняя ни одного лишнего слова.
Повитуха, пребывавшая до сего момента в некотором трансе, наконец встрепенулась и понеслась к баронессе настолько быстро, насколько это было возможно в ее возрасте, одаривая всех господ громким, неприятным шарканьем.
Наконец, склонившись над хозяйкой, что-то причитая себе под нос, да держа в дланях какое-то тряпье с настоями, она отдала команду тужиться..
За дверьми.
Древним и общепринятым обычаям следовали не только те, кто сейчас лицезрел пришествие новой души в этот мир, но и прочие жители родового поместья, стоящего на самом отшибе Друнгара. Как известно, муж не мог присутствовать в такой момент близ своей суженой, ограничиваясь пребыванием где-то неподалёку.
Мужчина в годах - лет пятидесяти, и ни годом меньше - сидел на одной из кушеток, коими были усеяны коридоры, что, словно кротовые норы, пронизывали насквозь весь особняк.
Одет он был под стать своему окружению, но совсем не под стать собственному виду: тёмно-серый колет, такие же серые о-де-шосс, казавшиеся почти смешными на его крохотной фигуре, да пара пулен на стопах.
Образ, несомненно, грациозный и благородный - окажись он на любом жителе Флореса, кроме этого мужчины. Седеющий белесый волос сливался в грязную массу с его одеяниями; тускнеющий взгляд голубых глаз, да два извечных спутника некоторых благородных родов - поражающий воображение низкий рост и выпяченная вперёд челюсть, которую не смогли бы скрыть даже вошедшие в столице в моду белые фрезы.
Рядом с мужчиной стоял его бессменный камердинер, нервно трущий очки подолом собственной одежды. Несмотря на то, что тот ростом также не выделялся, фигура служки казалась почти массивной, стоило рядом появиться его крохотному господину.
- Честное слово, это переходит все границы! Возмутительно… - наконец проверещал барон, разбивая повисшее молчание. - Жан, при вас не найдётся колоды для Стринта и доброй выпивки? Мне это решительно надоело…
Вельможу на полуслове оборвал привычный, но в данный момент столь неожиданный лязг дубовых дверей, а за ним раздался топот десятков ног.
Слуги покидали покои, унося с собой пепел от шаволги, тазы и бадьи с водой, насквозь промокшую сорочку, да дражайший пояс, обрамлённый металлом.
Наконец, закрывая двери и двигаясь позади остальных, показался пожилой и иссушенный представитель духовенства. Словно пастух, ведущий своё стадо, тот замыкал разношёрстную толпу слуг, разбегающуюся по коридорам.
Стоило ему заприметить ранее вскочившего вельможу, как на его лице пробежала улыбка, покрывшая уставший лик ещё сотней-другой складок и морщин.
- Доброй ночи, месье Готье. - Он перевёл взгляд на прислугу, всё ещё пытавшуюся оттереть пятно с очков. - Доброй ночи и Вам, Жан.
Старик покинул толпу, останавливаясь перед парой господ. Откашлявшись, он продолжил, игнорируя неспособность паренька привести окуляры в порядок.
- Мадам здорова, её жизни ничего не угрожает, можете не переживать.. - представитель духовенства снова откашлялся в свой сморщенный, похожий на сухофрукт кулак, пытаясь перевести дух. - Что до дитя..
Господин встрепенулся, почти нахохлился в ожидании ответа. Это было не обычное переживание отца и мужа за будущее чадо и жену, но ужас и нетерпение, присущие представителям знатных родов в момент, когда решается судьба всей их родословной.
- Девочка. Госпожа Сорха распорядилась, чтобы, в соответствии с хакмаррской традицией, её назвали.. - старик взглянул на бумаги, причмокивая и пытаясь уцепиться подслеповатым глазом за нужную строчку. - Екатерина. Екатерина из Фредлига..
Последние слова были сказаны почти неслышно. Впрочем, достаточно громко, чтобы разозлить лэрда.
- Хакмаррской?! В-вы в своём уме произносить такое… - мужчина мгновенно умолк, стоило взгляду старика упасть на него. Пара мгновений - и он продолжил уже заметно тише. - Впрочем, не смею спорить с позицией своей супруги. Однако же прошу при мне использовать имя Катерина. Катерина де Брево.
Владелец родового поместья, несмотря на свою явную хакмаррскую принадлежность по крови, говорил на амани с отчётливым флорским акцентом. Вероятно, он был представителем одной из волн миграции во Флоревендель в одну из сотен непрекращающихся войн между соседями - потомком тех, кто однажды возжелал обосноваться на этих землях.
- Конечно, мессер, не имею никаких возражений. - Старичок продолжил причмокивая бегать тусклыми глазами по записанному на пергаменте. - Госпоже потребуется сорок дней отдыха и травяные настои, список которых я уже сообщил слугам.
Старец взглянул в окно, словно пытаясь вспомнить какую-то деталь.
- Ох, чуть не запамятовал! - он коснулся дланью своего лба. - Дитя рождено под знаком полулуния… Хорошее знамение для дома де Брево.
Тут уже камердинер Жан переглянулся с присутствующими своим подслеповатым взглядом. Он не слышал о подобном ни в писаниях Световеры, ни в писаниях Флорендства, пускай и знал о них не слишком много.
Впрочем, уловив суровый взгляд барона, он не рискнул задавать лишние вопросы.
Засим светловолосый мужчина в годах попрощался со стариком, отпустил слугу и направился в родильную залу, готовясь впервые в жизни увидеть новорождённое дитя.
Право рождения.
Появление на свет ребёнка в любом из знатных домов Кеменлада - не просто момент неописуемого счастья для родителей и их окружения.
Это самая настоящая лотерея. И прежде всего - лотерея крови.
Род де Брево, подобно многим другим семействам Флореса, стремился удержать и сосредоточить в своих дланях как можно больше силы и богатства. Смерть даже самого дальнего родственника, чья кровь переплеталась с десятками иных династий, нередко становилась поводом для ожесточённых войн за наследство - в попытке урвать хотя бы крохи чужого состояния.
В таких условиях появилось решение, которое вельможам казалось элегантным, но неизбежно порождало новые проблемы - кровосмешение.
Династийные браки между дальними родственниками стали настолько обыденным явлением среди знати, что пары, состоящие из господ друг-другу не приходящихся в общем-то ни кем, зачастую исключались из внеочередной гонки за богатством какого-нибудь почившего дядюшки.
Если же подобный союз всё-таки заключался вне родственных связей, отсутствие родства старались тщательно скрывать и не афишировать, дабы не допустить притязаний чужаков на имущество и титулы семейства.
Впрочем, к пребольшому несчастью аристократии, каждое подобное дитя приближало родословную к её закономерному концу - хотя широкой публике это известно не было.
Дети умирали всегда - во все времена и при любых обстоятельствах.
Но одной из самых частых трагедий среди детей, рождённых вследствие близкородственных связей является «смерть в колыбели». Именно так лекари называли уже ставший известным в столичных городах «синдром внезапной детской смерти».
Однако наследники, рождённые от родственников, значительно чаще сталкивались со внезапной смертью во сне: достаточно было уложить их в неправильное положение, выбрать слишком мягкие перины или укрыть чрезмерно тёплым одеялом, чем часто грешили излишне встревоженные матери.
Если же малышу всё-таки суждено преодолеть тяготы первых месяцев жизни, будущее его нередко оказывалась немногим лучше смерти.
Судьба, словно умелый палач, выбирала из своего арсенала самые изощрённые способы заставить несчастного страдать: эпилепсия, нанизм, гидроцефалия, олигофрения, атрофия, гемофилия и множество иных заболеваний, упоминание которых покажется и без преувеличения излишним.
Большинство из них связаны с нарушением работы всех органов ни в чем неповинного плода запретной любви - болезнями, которые столетиями накапливались в подобных родах, постепенно увеличивая шансы на «победу» в этой мрачной лотерее.
Однако, несмотря на присутствие подобных нарушений у отца девочки, кровь матери оказались куда более сильной, что вызывало удивление у гостей поместья. По крайней мере, так это объяснялось большинством.
Её волосы не были столь бледны, глаза казались гораздо живее. Не наблюдалось ни выпяченной челюсти, ни аномально низкого роста.
Впрочем, далеко не все пороки можно обнаружить невооружённым взглядом. Большинство из них проявляются сильно позже момента, когда ребенка можно подбросить одной из служанок, избегая подозрений толпы. Порой требуются годы, прежде чем скрытая в крови порча напомнит о себе.
Первые месяцы жизни Катерины де Брево не дали поводов для беспокойства. Девочка росла тихой - на удивление тихой для младенца. Плакала редко, почти не требовала к себе внимания и могла подолгу лежать в колыбели, наблюдая за тем, как слуги с особым трепетом носятся во круг нее.
Кормилица однажды заметила, что дитя было спокойно «сверх меры». До того спокойно, что жители поместья чувствовали себя не в своей тарелке близь детской кроватки. В прочем, болтовня о подобном не расходилась - привычная осторожность людей, что провели всю свою жизнь в домах благородных господ.
Легкое беспокойство сменилось аккуратными слухами и ночными россказнями, когда даже самые спокойные и закоренелые из слуг не могли более закрывать глаза на эту картину.
Ребенок мог не спать часами, предпочитая ползать в колыбели или держаться за бортик люльки. Она могла отказываться от еды и капризничать, что определенно не было похоже на детские колики и обычную шаловливость, что все же редкостью для дитя в таком возрасте не являлось.
К трём годам Катерина говорила мало, не смотря на первоклассное воспитание и лучших тюторов. Она могла часами сидеть у окна, наблюдая за двором: за людьми, за лошадьми, за падающим снегом зимой и рыжей листвой осенью.
Болтовня стихла, стоило малышке подрасти и покинуть осточертевшую всем люльку. В конце-концов, дети даже самых знатных родов были не от мира сего. Особенно те, в чьих жилах слишком долго течет одна и та же кровь.
Первые уроки власти.
Ранние годы детства юной Катерины прошли под стать иным баловням судьбы, жившим в поместье. Родители девчушки позаботились не только о её досуге, задаривая малышку множеством кукол, но и о её обучении. Десятки тюторов сменяли друг друга почти ежедневно, прибывая из самой столицы Друнгара, Цнарда.
Несмотря на то, что привычная практика подразумевала начало обучения значительно позже, родители не смели давать спуску ни учителям, ни ребёнку. Уже в четыре года маленькую Екатерину обучали азбуке и основам грамоты.
Наследница почти полностью отказалась от игр со своей умопомрачительной коллекцией кукол. Эту роскошь у неё отнял строгий распорядок дня.
Юная особа посвящала утро весьма аскетичному завтраку, после чего часами изучала грамоту, дававшуюся ей особым трудом. После обеда с ней беседовали носители языков и представители духовенства, способные обучить её основам различных наречий. К завершению дня она углублялась в чтение хроник, хранившихся в сотнях и тысячах пергаментов и книг, небрежно разбросанных в семейной библиотеке, скрытой где-то в глубине поместья.
Более того, планка была поставлена почти неподъёмная. Амани, флоревендельский и самое непосильное для ребёнка такого возраста, сакруманский, быстро набиравший популярность среди знати.
Тюторы и учителя считали подобные требования неразумными и почти комично невозможными, полагая, что родители лишь пытаются выжать максимум из вложенных средств. Всё же излишняя скупость у сильных мира сего скорее правило, чем исключение.
Однако две вещи всё же позволяли этой системе существовать. Щедрое жалование и поразительные способности ребёнка.
Способности девочки превзошли непомерные ожидания её родителей. Она схватывала материал на лету, опережая своих сверстников, которые лишь спустя долгие годы приступили бы к попыткам вдолбить в головы основы письменности. Чадо нередко вдавалось в самые глубокие и подчас не относящиеся к теме тонкости, стремясь задать как можно больше вопросов.
Поначалу столичные учителя испытывали сильнейшее чувство гордости, как за себя, так и за крайне способную ученицу. Это продолжалось ровно до того момента, пока та не начала копаться в их пергаментах, книгах и даже в беседах с прочими взрослыми, чутко вслушиваясь в целые пласты информации, большую часть которой она всё ещё не могла понять.
Именно это и приводило к их постоянной ротации. Катерина не стеснялась делиться услышанным и прочитанным с другими жителями поместья, пытаясь выведать хотя бы крупицу того, что ей удалось узнать. Нередко это вынуждало неудачливых наставников спешно ретироваться, стоило отроку разузнать что-то слишком личное или приватное.
Не прошло и нескольких лет, как каждый житель дома был осведомлён об излишней любознательности и внимательности Катерины. Служанки старались отделаться неловкой улыбкой при встрече, кухарки спешно возвращались на кухни, запирая двери, а родственники предпочитали скрываться в собственных покоях.
Странности в целом преследовали юную флорку на протяжении всего её взросления. Помимо почти маниакального желания узнать как можно больше, собирая и накапливая письменные источники и книги, от учебников до религиозной и художественной литературы, личных записей и дневников взрослых, ребёнок почти не запоминал лиц.
Ни одна из попыток привить ей этот навык не увенчалась успехом. Девочке приходилось полагаться на множество косвенных признаков, большую часть которых разделяло бесчисленное количество людей. Дурная кровь давала о себе знать в самых неожиданных моментах, и с возрастом это становилось лишь заметнее.
Заметнее становилось и то, что предел возможностей чада простирался далеко за пределы гуманитарных наук. К десяти годам Екатерина уже помогала камердинеру своего отца в попытках управиться с родовым бюджетом.
Она высчитывала суммы податей от крестьян и прихожан местной церквушки, отходившие её семье, сортировала списки расходов, исключая лишнее, и внимательно прислушивалась к каждому совету подслеповатого помощника её непутёвого родителя.
Со временем стало ясно, что девчушка оказалась лучшей из всего помёта дома де Брево. Дальние родственники стали всё чаще подсылать своих детей в попытках привлечь внимание беловолосой наследницы или её родителей.
Осознавая, какая возможность оказалась в их руках, госпожа Сорха и господин Готье принялись за обучение своего крайне способного дитя нормам этикета, выстраивая самый важный столп её будущего.
Зачастую именно манеры и этикет, опережая по своей важности грамоту и прикладные науки, определяли, какое положение среди прочей знати займёт тот или иной представитель рода. В конце концов, даже самую дурную кровь можно было вывести в люди, научи её носителя правильно приветствовать знатных господ и пользоваться столовыми приборами.
Именно эти изнурительные годы выковали в Екатерине понимание ключевых тонкостей мира, не прощающего ни единой ошибки. Мира аристократии.
Но главным испытанием в жизни девушки стали не тяготы академической жизни в стенах родового поместья и даже не постепенное отстранение прислуги и родных, что сторонились чудаковатости, но один единственный день, выбившийся из цепи привычного существования.
И кровь воззвала к ней..
Солнечное осеннее утро. Пора была на удивление приятной, давая в последний раз ухватиться за уходящий теплый сезон.
В простонародье его прозвали «бабьим летом» или «l'été de la Saint-Maurille», если речь идет о том, чему учили тюторы Катерину с самого детства.
Примечательна эта пора в самом зените алиэля тем, что следом за первыми заморозками наступает период, когда земля оставляет последний шанс понежиться в лучах теплого солнца или покрасоваться утренним туманом, что простирался по бескрайним лугам Флореса.
- Jeune dame, bonjour! - за дверьми покоев дворянки был слышен цокот знакомых деве каблуков. Это был камердинер Жан. - Вы проснулись? Катерина, Вы помните, какой сегодня день?
Раздалось несколько настойчивых ударов в дубовые двери, что отрезали покои девушки от остального поместья. Стоило юной наследнице раскрыть глаза в попытках отогнать сонливость прочь, как в проеме показалась темноволосая голова.
- Mademoiselle, не тревожу? - прощебетала, словно напуганная пташка служанка. Не дожидаясь ответа врывается в комнату, придерживая фартук руками. - Ma dame Сорха велела..
Следом в комнате появился любимец ее отца - служка Жан. За десяток лет его темные волосы успели покрыться сединой, а очки покрыться царапинами. Он откашлялся и приступил к своей речи, перебивая прислугу.
- Госпожа Сорха велела разбудить Вас и подготовить к сегодняшним мероприятиям.. - он вопросительно взглянул на деву, что растерянно пыталась открыть зенки, определенно проигрывая битву усталости. - Demoiselle Catherine! Сегодня день Вашего шестнадцатилетия. Monsieur Готье спустит на нас всех собак, если мы сорвем церемонию!
За весьма нелепыми оправдания скрывалась немного другая, пускай и весьма близкая истина. Готье де Брево был человеком мягким, почти робким. Его здоровье и в молодости оставляло желать лучшего, но сейчас он пребывал в состоянии еще более плачевном и в некотором роде жалком.
Камердинер боялся Сорхи: госпожи столь же доброй, сколь неумолимой в случае непослушания со стороны прислуги.
- Жан.. Вашей учтивости нет границ, без сомнений. Но спешу сообщить, что мне и без того известна дата своего рождения. - она приподнялась в постели. На лице светловолосой девушки виднелась пара синяков под глазами. Юная госпожа не высыпалась последние месяцы. - Laisse-moi tranquille!
Последнюю фразу та сопроводила весьма пренебрежительным жестом. Завидев его, а следом и состояние Катерины, напыщенный камердинер учтиво поклонился, покидая покои, уводя за собой служанку. Где-то в коридоре он недовольно фыркнул. Дева чудом смогла расслышать столь неприличный звук, что должны были приглушить двери, бросая мужчине вслед недовольный взгляд.
Еще пара минут и в комнату вошла камеристка. Она держала в руках несколько платьев, да прочие одежды, из коих могла выбрать хозяйка.
Екатерина, ранее не стеснявшаяся расспрашивать приближенных о всевозможных событиях, была немногословна. Ее не покидали тяжелые мысли, крадущие бесценные часы сна недопустимо долго. Эти же мысли, больше похожие на горячечные сны, похитили у нее ранее непреодолимую любовь к книгам и манускриптам, что при первой возможности доставляли из всех городов, до куда могли дотянуться загребущие руки ее рода: от Иполо и до Авалма.
Наконец, когда горничная завершила свою кропотливую работу не только над нарядом госпожи, но и над ее прической, девы направились в обеденную залу. Там именинницу ждали не только родители, но и непрошеные гости. Их присутствие выдали их же весьма громкие разговоры, что эхом отдавались в просторных коридорах поместья.
Шум в обеденной зале становился всё отчётливее по мере того, как Екатерина приближалась к тяжёлым дверям. Голоса, ранее казавшиеся лишь далёким гулом, постепенно разделялись на десятки отдельных разговоров. Смеялись женщины, спорили мужчины, кто-то громко стучал кубком по столу, требуя вина. Дом де Брево, обычно погружённый в строгую и почти монашескую тишину, на одно утро превратился в подобие ярмарки.
Стоило створкам раскрыться, как деву встретил густой запах вина, жареного мяса и пряностей. Вдоль длинного стола уже разместились дальние ветви рода: кузены, тётушки, несколько почти незнакомых ей мужчин, которых она видела лишь однажды в детстве. Каждый говорил громче соседа, словно пытаясь доказать своё право на присутствие в этом доме.
Господин Готье сидел во главе стола, кутаясь в тяжёлый камзол. Его лицо казалось ещё более бледным, чем обычно, а плечи опустились под невидимой тяжестью бесконечных забот. Однако сегодня он пытался выглядеть торжественно. Увидев дочь, мужчина поспешно приподнялся, опираясь ладонями о стол.
- Ma fille, - произнёс он мягким, но слегка дрожащим голосом. - Подойди ближе. Сегодня дом де Брево чествует тебя.
Разговоры на мгновение стихли. Несколько пар глаз с нескрываемым любопытством уставились на юную наследницу. Некоторые из присутствующих изучали её столь пристально, словно перед ними стоял не человек, а редкий зверь, выставленный на торги.
Катерина чувствовала их взгляды почти физически. Её виски слегка пульсировали, а в груди медленно разгоралось странное раздражение, которому она не могла дать объяснения. Запахи казались чрезмерно резкими, голоса - слишком громкими. Даже скрип стула о каменный пол отдавался неприятной дрожью где-то глубоко внутри ее воспаленного сознания.
Среди гостей особенно выделялся один юноша. Он сидел по правую руку от Готье и держался с тем самоуверенным достоинством, какое обычно свойственно людям, чьё положение ещё слишком недавно стало высоким. Тёмные волосы были тщательно уложены, а на пальце блестел новый перстень с гербом младшей ветви рода.
- Вот она, - усмехнулся он, лениво откинувшись на спинку стула. - Признаться, я ожидал увидеть куда более грозное создание. О вас ходит немало занятных слухов, mademoiselle.
Некоторые из родственников тихо рассмеялись. Другие сделали вид, будто не расслышали сказанного.
Готье неловко кашлянул, бросив на юношу предупреждающий взгляд, но тот лишь развёл руками, словно сказанное было безобидной шуткой.
- Не стоит хмуриться, mon oncle. Мы же семья! Верно? - он ехидно улыбнулся старику. - В конечном итоге, если Боги нам благоволят - мы могли бы стать ближе.
Эти слова сопровождались лёгким поклоном в сторону Катерины. Поклон был достаточно учтивым, чтобы его нельзя было назвать оскорблением, но в нём чувствовалась насмешка.
Именно в этот момент деву настигло новое, куда более странное ощущение. И кровь воззвала к ней.
Катерина не помнила, как покинула залу. Тело двигалось само, повинуясь инстинкту, который она не могла назвать разумным.
Гул голосов за спиной стихал, уступая место стуку собственного сердца, отдававшемуся в висках так сильно, что каждый удар грозил расколоть череп. Коридоры поместья, знакомые до последней трещины, вдруг стали чужими - узкими, тёмными, пропитанными запахами, которых она раньше не замечала: прелая древесина, мышиный помёт, ржавчина на дверных петлях, старая кровь на камнях пола.
Она ощущала всё сразу, и мозг не успевал сортировать мир, принимая его единым пластом.
Ноги принесли её во внутренний двор, где плиты поросли мхом, и даже в полдень царил сырой полумрак. Здесь пахло землёй и увядающими травами - единственным знаком привычного мира.
Катерина оперлась о стену, пытаясь вспомнить, как дышат люди, когда мир перестаёт подчиняться законам. Пальцы скребли камень, оставляя глубокие борозды.
- Mademoiselle! Погодите! - голос догнал её, режущий и противный. - Ваш батюшка…
Он появился в арке, и Екатерина впервые увидела его по-настоящему. Не лицо - лица она не могла запомнить из-за болезни. Она увидела кровь, бьющуюся в жилах, запах пота, вино, душный аромат горячей кожи. Его сердце билось часто и нагло, и каждый вдох обещал новую глупую фразу.
- Оставьте меня, - её голос прозвучал низко, хрипло, чужим рыком. Бедолага на мгновение споткнулся.
- Не смейте приказывать мне, - он шагнул вперёд. Шаг стал последней каплей, разрушившей хрупкую плотину сознания несчастной. - Я старше тебя, и если мой дражайший дядюшка рассчитывает..
Он не договорил. Боль вспыхнула в Катерине, глубже любой боли в мышцах или костях, горела в крови, переплавляя каждую клетку, ломая человеческую форму. Позвоночник выгнулся дугой, выбрасывая ярость, что копилась годами. Одежда повисла лохмотьями.
Парень отшатнулся, но было поздно. Она чувствовала каждую деталь новой формы: мощь, распиравшую грудь, тяжесть когтей, волчью морду, зубы, не предназначенные для яств поместья. Шерсть встала дыбом, и мир предстал окончательно - мир запахов, звуков, крови.
Кузен упал, когда она бросилась вперед. Его крик оборвался, едва начавшись. Лапа прижала его к земле, когти, длиной в три добрых дюйма, вонзились в горло. В глазах Катерины горел голод, о котором пишут в страшных сказках для непослушных детишек. Он был здесь, под ней, и кровь его пахла так, что сводило челюсти. Одно движение - и голос бы замолк навсегда.
- Довольно, дитя.
Раздался давно забытый голос старика. Он прозвучал тихо, но с силой достаточной, чтобы Катерина замерла. Он был здесь, возник из тени арки во все тех же черных одеждах, со все тем же морщинистым лицом.
- Отпусти его, - старик шагнул. Катерина зарычала, прижимая добычу крепче, словно отстаивая право на нее. Запах мочи несчастного смешался с кровью. - Он не стоит того.
Голос щебетал неспешно. В нем была сила почти неуловимая, сила старшего. Катерина чувствовала его власть и понимала, что против этого не пойдёшь. Когти дрогнули. Парень замер, боясь дышать. Она перевела взгляд на беднягу и вдруг увидела его снова - не добычу, а человека, жалкого и перепуганного. Запах страха оказался отвратительным, приторным, недостойным её гнева.
Туша дрогнула, лапа поднялась. Старик шагнул вперёд, заслоняя наглого родственника.
- Тише, - голос убаюкивал. - Ты сильнее гнева, Помнящая-Первый-Снег, за тобой стоит иное знамение.. Смотри на меня.
Катерина вдохнула. Тело начало сжиматься, ломаться, перестраиваться в привычную форму. Боль вернулась, но теперь несла самое обыкновенное опустошение. Плиты двора ударили по ладоням и коленям, стоило ей рухнуть на земь.
- Хорошо, - старец опустился рядом, набрасывая плащ, пропахший шаволгой и травой. - Ты жива и ты справилась. Выдохни.
Он поднял её на руки, словно младенца, как то было шестнадцать лет назад. Катерина позволила унести себя в темноту коридоров. Позади остался лежать представитель младшей ветви, глядя в небо неподвижным взглядом. Далеко в обеденной зале всё ещё гремели голоса, не подозревавших, что мир перевернулся для одной из них.
О той, кто Помнит первый снег.
Пробуждение было медленным и тягучим, словно она выбиралась из глубокого омута.
Первым вернулось обоняние. Запах шаволги - тот самый, что сопровождал её появление на свет, окутывал все помещение. Травы, воск, старая древесина, чьё-то присутствие. Кто-то сидел рядом, дышал ровно и глубоко.
Вторым вернулось тело. Оно болело. Не так, как после падения с лошади или долгой болезни, что преследовали ее на протяжении всей ее жизни - глубже, словно каждую кость вынули, переплавили и вставили обратно. Мышцы помнили иную форму, иную мощь, и теперь отказывались подчиняться привычным командам.
Наконец Катерина открыла глаза.
Комната была незнакома. Не её покои, не обеденная зала, не библиотека. Это не было похоже на комнату вовсе. Скорее пещера, освещённая десятком свечей, расставленных со странной симметрией. Каменистые стены скрывали тяжёлые гобелены с вышитыми на них волками, лунами, деревьями с корнями, уходящими глубоко в землю. В углу тлел очаг, и его дым уходил в узкое отверстие под потолком, где начинался дымоход.
- Очнулась? - голос раздался слева, и Катерина повернула голову быстрее, чем успела подумать.
Старик сидел в кресле у стены. Без своих церемониальных одежд, в простой тёмной рясе, подпоясанной вервие. Руки его покоились на коленях, в свете свечей он казался не столько человеком, сколько корнем старого дерева, случайно принявшим человеческую форму.
- Где я? - голос сел, сорванный криком.
- В месте, где никто тебя не найдёт. - старец поднялся, двигаясь с той же неестественной плавностью, что и во дворе. - В каэрне. Или святилище. В доме, что старше этого поместья на пару сотен лет, хоть и стоит прямо под ним.
Он приблизился, протягивая глиняную кружку с отваром, от которого пахло мятой и чем-то горьким, лекарственным.
- Пей. Тебе нужно восстановить силы.
Катерина приняла кружку, заметив, как дрожат пальцы. Руки казались чужими.
- Тот паренек?.. - она нервно вздохнула, мотая головой.
- Жив, - старик прервал её, прежде чем та сформулирует вопрос и сделает неверные выводы. - Испуган, унижен, но жив. И никогда не вспомнит, что именно увидел.
Катерина сделала глоток. Тёплый отвар обжег горло.
- Что со мной? - она подняла взгляд на старика. она все также не могла разглядеть лицо человека пред собой. - Что я такое и что это было?
- Ты - дитя двух миров, Катерина де Брево. - старик опустился на край её ложа, и деревянная рама жалобно скрипнула под его весом. - Принадлежащая к древнейшему роду тех, кто хранит равновесие между миром духов и миром плоти.
Он помолчал, глядя куда-то сквозь неё, вглубь веков, пытаясь понять, отзовется ли в ней что-то.
- Ты - Гару. Мы - Народ луны. Те, кто помнит, каким был мир до того, как люди построили свои города и забыли истинный язык.
Катерина молчала, переваривая услышанное. Этого не было ни в одном из тех манускриптов, что она собирала на протяжении всей своей жизни.
- А мать.. Госпожа Сорха знает? - спросила она наконец.
- Твоя мать - одна из нас. И одна из лучших, - в голосе старика послышалась гордость. - Она ждала твоего Перехода шестнадцать лет. Готовилась. Молилась духам, чтобы ты не погибла в первый же миг, как многие щенки.
- Щенки? - Катерина поморщилась. Слово казалось унизительным для той, кто еще пару дней назад распоряжалась всеми средствами рода.
- Да. До момента, как ты пройдешь Обряд Перехода - ты остаешься щенком. - старик улыбнулся, и его морщины собрались в сотни мелких складок. - И тебе предстоит многому научиться, прежде чем ты сможешь называть себя взрослым представителем Дома.
Он поднялся, подходя к одному из гобеленов. Коснулся вышитого полотна, и ткань на мгновение дрогнула, словно живая.
- Ты спросила, что ты такое. И я отвечу. - он вольяжно прогуливался по зале, оглядывая дорого обрамленные баннеры.
Катерина села на ложе, кутаясь в шерстяное одеяло, пахнущее зверем и лесом.
Он вернулся в кресло, и пламя свечей дрогнуло, словно под порывом невидимого ветра.
- Слушай же, дитя полулуния. Слушай и запоминай..
Следующие дни она не покидала покои, стоящие глубоко в глубинах каэрна, слушая истории о предках, готовясь к Обряду Перехода.
Тропами великих.
Мать ждала её в самом сердце каэрна, там, где корни старого дуба, выросшего ещё в те времена, когда первые люди Флореса лишь робко ставили свои шатры у кромки лесов, пробивали каменную кладку и, медленно раздвигая тяжёлые плиты, впивались в сырую землю, а стены подземного зала всё ещё хранили тепло костров, зажжённых поколениями Гару задолго до того, как на этих землях появились первые замки и первые империи.
Сорха сидела у подножия алтаря - грубого валуна, изрезанного древними знаками, которые Катерина не могла прочесть ни разумом, ни памятью, но которые всё же отзывались в ней.
Она подняла голову и долго смотрела на дочь, прежде чем заговорить, и когда слова наконец прозвучали, голос её был уже не тем спокойным и властным голосом хозяйки поместья, каким Катерина привыкла слышать его за длинным столом зала, а иным - более низким, тяжёлым, будто идущим из самой глубины этой земли.
- Подойди ближе, дитя, ибо время притворства закончилось и больше нет нужды скрывать от тебя то, что столетиями скрывали от людей, - сказала она медленно, и в этих словах не было ни просьбы, ни мягкости, лишь простая, спокойная уверенность в том, что дочь подчинится, - ты уже знаешь, кто мы среди людей, но до сих пор видела лишь половину правды, а сегодня узнаешь вторую.
Катерина подошла, и теперь, оказавшись совсем рядом, она ясно увидела, как изменилась мать за те несколько дней, что она сама провела в замкнутых комнатах и глухих коридорах каэрна: исчезла привычная надменность баронессы де Брево, исчезла холодная властность женщины, привыкшей распоряжаться судьбами людей так же легко, как урожаем на собственных полях, и вместо неё перед Екатериной стояла фигура куда более древняя и тяжёлая, женщина с волосами цвета выбеленной кости и глазами, в которых отражался тот холодный свет, каким смотрит на землю ночная луна.
Сорха поднялась, медленно протянула руку и коснулась груди дочери, там, где под тонкой тканью билось сердце.
- В тебе течёт кровь де Брево, кровь людей, что столетиями владели этими землями, строили замки, вели войны и оставляли после себя длинные цепи имён, но под этой кровью есть и другая, более древняя и куда более тяжёлая ноша, - словно ручейком лилась речь ее матери, - Ибо в тебе живёт искра Гаи, той самой земли, что породила леса, реки и горы, на которых стоят наши дома, и потому тот, кто ранит её плоть, становится твоим врагом так же неизбежно, как если бы поднял руку на нас самих.
Лишь теперь Катерина заметила фигуры в полумраке за спиной матери: старого теурга, которого она знала с детства и чьё присутствие всегда ощущалось скорее как тяжёлое давление в воздухе, чем как присутствие человека, и двоих незнакомцев в звериных шкурах, чьи лица скрывали глубокие капюшоны.
- Сегодня начинается твой Обряд Перехода, - продолжила Сорха, медленно отходя к стене, где на старых железных крюках висело оружие, - но начнётся он не здесь, не под защитой каэрна и не среди камней, что помнят наши имена, ибо щенок не становится воином в тепле и безопасности родного логова.
Она сняла со стены один из клинков, тяжёлый и грубый, будто выкованный руками мастеров, живших задолго до нынешних кузниц.
- В Хакмарри, на землях наших предков, поселилась тварь, вампир, слуга Вирма, и он оскверняет место, где наши пращуры впервые научились говорить с духами; ты отправишься туда вместе с другими щенками, найдёшь его логово и вернёшься с доказательством того, что эта земля очищена.
- Значит, мне предстоит не просто дойти до тех болот, но найти тварь и пережить встречу с ней, а затем принести обратно знак её гибели, чтобы никто не усомнился в том, что дело завершено? - Катерина промолвила, не отводя взгляда.
- Не трофей делает тебя Гару, дитя, но дорога, которую ты пройдёшь ради него, - Сорха кивнула, - И кровь, которую тебе придётся пролить по пути.
Старый теург шагнул вперёд, развернул свёрток тёмной ткани и протянул ей грубый дорожный плащ, меховые обмотки и кожаный доспех.
- Ты пойдёшь не одна, дите, ибо вместе с тобой на эту дорогу ступят другие щенки, - он глухо откашлялся, что стало уже привычным, - Те, кому так же близок их первый обряд.
Они шли на восток семнадцать дней. Уже на пятый Катерина перестала считать, потому что дорога начала стираться в одно длинное, бесконечное движение через меняющийся мир: сперва остались позади леса Флореса, густые и тёмные, затем пришли широкие поля, где ветер гнал по сухой траве длинные серебристые волны, потом редкие перелески, тянущие к небу кривые ветви, словно старые пальцы, и наконец началась Хакмарри - земля холодная, ветреная и пропитанная тем странным запахом древней скорби, которого Катерина прежде никогда не чувствовала.
Казимир, огромный степняк, медлительный в словах и движениях, но обладавший силой такой тяжёлой и спокойной, что он нёс на плечах груз, под которым давно сломалась бы любая лошадь; Божена, сухая и жилистая девушка с глазами мутной болотной воды, говорившая мало, но видевшая куда больше остальных; старый теург, имени которого Катерина так и не услышала, и двое братьев из племени Потомков Вольдра, Ингвар и Хальк, светловолосые великаны, пахнущие морской солью, кровью и вечной войной.
Первый след они нашли на восьмой день, когда Божена вдруг остановилась у узкого ручья, опустилась на колени и долго водила ладонью над чёрной водой, словно слушала что-то, скрытое под её неподвижной поверхностью.
- Он был здесь недавно, - сказала она наконец тихим, сухим голосом, - вода уже мертва и запах гнили ещё не успел уйти; он один, но сила его велика, и если мы будем неосторожны..
Она не стала договаривать. Ингвар лишь крепче сжал рукоять топора, и в его голосе прозвучала грубая уверенность воина, привыкшего решать подобные вопросы не словами.
- Один вампир - это не стая, а значит, его можно убить, вопрос лишь в том, сколько в нем дури..
На тринадцатый день лес закончился, и перед ними раскинулось болото - широкое, ржавое, дышащее холодным паром даже в вечерней прохладе, будто сама земля здесь медленно гнила изнутри.
- Здесь его логово, и дальше вы пойдёте без меня, ибо таков закон: в самое сердце тьмы щенки должны входить сами, иначе обряд не будет стоить ничего. - Старый теург остановился у самой кромки воды.
- Значит, ты приведёшь нас сюда и останешься ждать, пока мы останемся гнить в этой трясине. - Казимир мрачно посмотрел на него, словно несогласный с таким решением.
- Я привёл вас туда, куда должен был привести, а дальше дорога принадлежит вам. - Старик спокойно опёрся на посох, утомленный дорогой не меньше выводка.
Следующие события прошли в полумраке для девы. Усталость брала свое и нежная дворянка прошла их, словно в горячке.
Вампир умер быстро, но его смерть оказалась не такой, какой её ожидали щенки: стоило кости в его шее хрустнуть под челюстями Катерины, как тело твари начало распадаться прямо у них на глазах, словно годы и века внезапно настигли его плоть, превращая её в тёмную, вонючую массу гниющей плоти и тряпья.
Когда туман рассеялся и бой закончился, Катерина заметила среди остатков одежды тяжёлый серебряный медальон на потемневшей цепи, который, судя по всему, вампир носил на груди. Девчушка забрала его.
Ингвар долго смотрел на неё, тяжело дыша и прижимая руку к глубокой ране на боку, после чего хрипло сказал, что прыжок был хорошим и что если бы она промахнулась хотя бы на мгновение, они бы лежали рядом с Хальком, который уже не поднимется.
Казимир лежал рядом с братом Ингвара неподвижно. Божена тоже. Домой вернулось лишь двое - совсем не щенков.
Эпилог.
Годы после Обряда не запомнились Катерине как череда отдельных дней, ибо память её, и без того капризная к человеческим лицам и именам, куда охотнее удерживала запахи ветров, холод камня под лапами и тяжёлое дыхание духов, чем пустую суету поместья. Однако именно тогда началась та долгая дорога, на которой щенок медленно перестаёт быть щенком.
Иногда ей казалось, что она слышала голоса тех, чья кровь текла в её жилах задолго до того, как род де Брево впервые поднял свои стены на каменистом холме Друнгара. Именно они помогали ей окончательно понять, что истинно, а что ложно. Что дозволено, а что недопустимо..
Именно там, в редкие часы, когда она уходила из человеческого мира в Умбру, ступая на зыбкую тропу, где каждая ветвь и каждый камень имели отражение более древнее и суровое, чем их земная оболочка, Катерина впервые услышала о том, что в ней самой существует порядок, который духи называли её Аурбисом - внутренним кругом законов и равновесий, связывающих долг, кровь, ярость и память.
И когда она наконец приняла этот круг, позволив ему стать не просто бременем, но мерой собственного существования, старшие Гару сказали, что она нашла тропу Филодокса, того, кто судит и удерживает стаю от падения в безумие, ибо даже самый яростный воин однажды нуждается в голосе, который скажет ему, где проходит граница между праведной яростью и безумной резнёй. То, что было ей предназначено с момента рождения под знаком полулуния.
Так начались её годы службы, сначала как клиата, после фостерна - юной, но уже признанной среди своих, - когда ей поручали дела, в которых требовалась не сила когтя, а холодный расчёт и терпение: споры между стаями, старые долги, забытые клятвы, редкие переговоры с духами, что не желали говорить с теми, кто приходит лишь с оружием.
Затем, спустя годы испытаний, она стала адреном, и вместе с этим титулом на её плечи легло куда больше, чем просто право голоса среди старших, ибо именно тогда мать впервые позволила ей коснуться дел, о которых в доме де Брево почти не говорили вслух.
Дом Зимнего Снега - так называли старую и почти исчезнувшую ветвь Серебряных Клыков, когда-то державшую эти земли задолго до появления нынешних границ и титулов, но давно расколотую войнами, предательствами и медленным забвением.
Немногие из оставшихся помнили даже само имя этого дома, однако Сорха хранила его как хранят старый клинок, вытащенный из пепла павшего замка, и потому постепенно передавала дочери не только управление поместьем и его бесконечными человеческими заботами - налогами, землями, крестьянскими жалобами и тяжёлыми книгами доходов.
Но и куда более хрупкую работу восстановления утраченной стаи, поиска потомков, напоминания духам и Гару о том, что Дом ещё жив, пока живы его клятвы.
Именно в те годы в её жизни появился Тибо - сначала всего лишь щенок с упрямыми глазами и слишком быстрым языком, которого привели в каэрн после его Перехода.
А затем клиат, уже знающий вкус крови и страх перед собственным гневом, - и по воле старших именно Катерина стала его наставницей, ибо считалось, что лишь тот, кто умеет судить других, способен научить молодого Гару сдерживать самого себя.
Мальчишка рос рядом с ней, сперва как раздражающий шум за спиной, затем как ученик, повторяющий её решения и ошибки, и лишь годы спустя она заметила, что его шаги по камням каэрна стали такими же уверенными, какими когда-то стали её собственные.
Время текло медленно и тяжело, как зимняя река под льдом, и когда Катерине исполнилось тридцать пять лет - девятнадцать долгих лет после того дня, когда кровь впервые воззвала к ней во дворе поместья, - Сорха вызвала её в ту же подземную залу под корнями старого дуба, где когда-то началась её дорога.
И сказала без лишних слов, что Дом Зимнего Снега не может вечно оставаться тенью среди других домов, ибо на далёких берегах Ультрамара появились следы старых врагов и забытых союзов.
А потому настало время отправить туда небольшую группу тех, кто способен говорить от имени стаи.
Катерина выслушала приказ спокойно, как слушают неизбежную перемену ветра, ибо к тому времени она уже знала: судьба Филодокса редко позволяет долго оставаться в одном месте, и если духи открывают новую дорогу, значит, прежняя уже закончилась.
Потому спустя несколько дней она покинула родовое поместье вместе с небольшой стаей - Тибо среди них, уже не щенок, но всё ещё её ученик.
И когда ворота дома де Брево медленно закрылись за их спинами, Помнящая-Первый-Снег лишь на мгновение обернулась, словно пытаясь запомнить не лица людей, которые всё равно ускользали из её памяти, а сам холодный воздух этих земель, где когда-то началась её история и где однажды ей, возможно, ещё предстояло вынести свой самый тяжёлый суд.
Впереди был Ультрамар.
1. Катерина де Брево / Екатерина из Фредлига
2. Человек/Гару.
3. 35 лет
4. Misato_Katsuragi
5. Скинец прилагается.
6. Холодная и прагматичная дама, чтящая традиции своего рода. До безумия любит книги, совсем не способна запомнить лица или имена. В некотором роде книжный червь.
7. Весьма эрудирована, обладает первоклассными образованием и манерами, что в Пределе - редкость. Спокойна и рассудительна, подстать филодоксу.
8. Как было сказано ранее - не различает лица и имена людей, да и в целом господ вокруг нее, ориентируясь на нюх и множество тонкостей; совсем не испытывает романтической тяги, де факто фригидна, а также страдает от прочих тягот, вызванных «излишне» чистой кровью.
9. Возродить Дом Зимнего Снега.
10. Амани, Флоревендельский, Сакруманский, лом. Хакмаррский, Высшая речь.
2. Человек/Гару.
3. 35 лет
4. Misato_Katsuragi
5. Скинец прилагается.
6. Холодная и прагматичная дама, чтящая традиции своего рода. До безумия любит книги, совсем не способна запомнить лица или имена. В некотором роде книжный червь.
7. Весьма эрудирована, обладает первоклассными образованием и манерами, что в Пределе - редкость. Спокойна и рассудительна, подстать филодоксу.
8. Как было сказано ранее - не различает лица и имена людей, да и в целом господ вокруг нее, ориентируясь на нюх и множество тонкостей; совсем не испытывает романтической тяги, де факто фригидна, а также страдает от прочих тягот, вызванных «излишне» чистой кровью.
9. Возродить Дом Зимнего Снега.
10. Амани, Флоревендельский, Сакруманский, лом. Хакмаррский, Высшая речь.
1. Хомид
2. Филодокс
3. Сильверфэнги
4. Адрен
5. Сокол
6. Третий уровень харано
7. Братья меньшие, Первобытное ремесло, Шёпот ведьм, Род Людей; Анафема, Клеймо, Истина Гайи, Обет; Спешка, Серебряный свет, Серебряные Когти, Гнев Гайи.
2. Филодокс
3. Сильверфэнги
4. Адрен
5. Сокол
6. Третий уровень харано
7. Братья меньшие, Первобытное ремесло, Шёпот ведьм, Род Людей; Анафема, Клеймо, Истина Гайи, Обет; Спешка, Серебряный свет, Серебряные Когти, Гнев Гайи.
Последнее редактирование:
