В высоких равнинах Флоревенделя, в забытой богами провинции Друнгара, где даже летний ветер нёс холод с каменных вершин, стояла деревушка. В один из вечеров, когда тьма уже давно поглотила улочки между домами, лишь одно окно теплилось слабым светом. В доме, сложенном из грубого камня и почерневшего дерева, хранившего холод многих столетий, горел одинокий очаг. Его робкое пламя металось от сквозняков, отбрасывая на стены дрожащие тени и едва освещая комнату. На ложе из грубых досок, прикрытых старой медвежьей шкурой, лежала молодая женщина - Аглае де Валькруа. Ей только перевалило за двадцать, но сейчас, в свете очага, она казалась иссушенной столетней старухой. Лицо её, и без того бледное, приобрело цвет пергамента, а некогда стройное тело было искажено тяжестью родов. Её стоны, то затихающие, то переходящие в хриплый крик, разносились по дому, пугая мышей в углах. Вцепившись побелевшими пальцами в мокрую от пота простынь, она следовала командам сухонькой старухи-повитухи. Внезапно дверь дома с грохотом распахнулась, впустив внутрь клуб холодного вечернего тумана и два тёмных силуэта. Первым вошел муж Аглае, высокий мужчина с лицом, закалённым ветрами и битвами. Светловолосый мужчина. Его одежда была не подстать окружению, слишком отличалась от простолюдинов. Он поклялся не покидать жену в этот час. За его спиной, опираясь на суковатую трость, стоял старик - Луи, дед семейства, чьи глаза, несмотря на возраст, сверлили тьму острым, как клинок, взглядом. Старуха, увидев вошедших, лишь махнула рукой, приказывая им убраться с дороги. Роды входили в самую трудную свою пору. Часы тянулись бесконечно. Отец не отходил от изголовья жены, сжимая рукоять старого меча, словно один вид оружия мог отогнать саму Смерть, что незримо кружила у порога. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, насквозь пропитанным едким запахом воска от оплывших свечей, терпким запахом крови, солёным запахом пота и горьким дымом очага. И вот, когда силы уже, казалось, оставили и роженицу, и повитуху, ночной воздух разрезал новый звук - тонкий, требовательный крик новорождённого. Старуха, утирая пот со лба, подняла на руки крошечный, орущий свёрток и вынесла свой вердикт.
- Парень. Крепкий, горластый. Жить будет.
Прошло ещё несколько долгих минут, прежде чем мужчина, бережно опустив руку жены, с трудом поднялся на ноги. Он шагнул к старухе и взял в свои грубые, мозолистые руки сына - крошечное существо, что молотило в воздухе кулачками и надрывалось от крика, протестуя против этого холодного мира. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь треском дров и писком свёртка. Мужчина смотрел на сына, и в этом взгляде была вся гамма чувств - от дикой гордости до леденящего страха за его судьбу. И тут тишину разбил слабый, похожий на вздох, голос матери. Аглае, истратившая последние силы, приподняла голову и прошептала, глядя на мужа и сына.
- Назовём его... Тибальт.
Отец мальчишки бережно, даже бережнее, чем сжимал рукоять меча в час родовых мук жены, опустил младенца на грудь обессиленной Аглае. На одно короткое мгновение его ладонь задержалась на крошечной головке сына, пальцы дрогнули, словно хотели запомнить это тепло. Но тут же он отдёрнул руку, будто обжёгся. Он выглядел необычно. Совсем не так, как подобает выглядеть отцу, только что принявшему из рук повитухи здорового наследника. Взгляд его метался, на лбу выступила испарина, не имеющая отношения к духоте комнаты. Губы были плотно сжаты в тонкую линию. Аглае смотрела на мужа снизу вверх, и в её глазах плескалась такая бездна понимания, что становилось жутко. Она не плакала. Она словно ждала чего-то, и ожидание это было хуже любой боли. Мужчина резко наклонился, коснулся губами её лба - жест прощания, а не нежности и выпрямился во весь рост. Руки его, обычно твёрдые, как корни старого дуба, заметно тряслись, когда он накидывал на плечи тяжёлый шерстяной плащ, подбитый мехом. Застегнул пряжку не с первого раза, палец соскользнул, и железо предательски звякнуло. В комнате повисла тишина, густая, как смола. Даже младенец, словно почуяв неладное, на миг перестал хныкать. Старик Луи сидел в углу у очага, не шевелясь, и только глаза его, острые, как наконечники стрел, следили за каждым движением. Он знал. Знал всё с самого начала, с той минуты, когда переступил порог этого дома девять месяцев назад и знал, чем это кончится. Тибальт был не обычным мальчишкой, а являлся бастардом, которого решительно скрыли и решили забыть этот инцидент, словно, его впредь и не существовало. Старик также молчал, потому что слово здесь ничего не решало, а правда была тяжелее любого камня. Дверь открылась, впустила клуб морозного воздуха и тут же захлопнулась, отрезая прошлое от будущего. Шаги затихли в ночи, заглушённые ветром и снегом, который вдруг повалил с новой силой, заметая следы. Тибальт.. Имя это прижилось быстро. В деревне, где любили всё короткое и звонкое, мальчишку окрестили просто - Тибо. Отца своего Тибо не знал. Тот ушёл из жизни, когда мальчуган был ещё в колыбели, и обстоятельства той смерти родня предпочла забыть, словно запечатав их навеки. На все расспросы сына мать лишь горестно качала головой и отводила взгляд, поэтому мужским воспитанием занялся дед, суровый старик Луи. Когда Тибо исполнилось семь, старик решил, что время пришло. Долг каждого мужчины в роду уметь защищать свой дом и свою честь. Отпрыск рода де Валькруа должен стать воином. Первая тренировка случилась вечером, после того как Тибо, как обычно, помогал матери по хозяйству и таскал воду из колодца. Луи молча поманил его пальцем и протянул небольшой клинок - тяжёлый для детской руки, но заточенный так остро, что воздух, казалось, звенел от его близости.
- Бей первым - голос деда прозвучал сухо, как треск старой коры. - Ибо щадить тебя никто не станет. Ни в подворотне, ни на большой дороге, ни в этой жизни.
И пошло-поехало. За каждую ошибку, за неверный шаг, за дрогнувшую руку следовал чувствительный удар дедовой тростью. Стойка, выпад, блок - всё должно было быть отточено до боли в суставах. К тому моменту, когда последние лучи солнца утонули за горизонтом, Тибо, грязный, мокрый от пота, и с кровавыми мозолями на ладонях, рухнул на землю без сил. Он стоял на коленях, пытаясь опереться на руки, и тяжело дышал, чувствуя, как каждая мышца в теле горит огнём. Мелькнула тень. Тибо поднял голову и увидел перед собой стоптанные сапоги деда. Старик молчал. Мальчишка медленно поднял взгляд выше и увидел, что Луи протягивает ему свою жилистую руку. В глазах старика, обычно колючих и холодных, сейчас плескалось что-то, похожее на уважение. Он рывком поставил внука на ноги, подобрал с земли его кинжал и, не говоря ни слова, кивком указал в сторону деревни. Тибо, спотыкаясь и пошатываясь, побрёл за дедом. Они миновали околицу и направились к трактиру на краю деревенской площади. Как с удивлением узнает Тибо много позже, трактир этот принадлежал их семье, и именно здесь, за кружкой эля для усталых путников и миской похлёбки для местных, семья находила основной источник своего скромного существования. Дед Луи, распахнув дверь, пропустил внука внутрь, где пахло хмелем, хлебом и тёплым жиром, и, положив тяжёлую ладонь ему на плечо, подвёл к стойке, за которой хлопотала мать. Это был его первый шаг в мир взрослых, мир, где за ужин надо платить потом и кровью. Когда Тибо минуло двенадцать лет, сама судьба, словно решив смягчить его суровое воспитание, подкинула ему встречу, перевернувшую всё внутри. Это случилось поздним вечером на деревенской площади. Тибо возвращался от кузнеца, куда его посылали за новой подковой для старой кобылы, как вдруг услышал звуки, от которых ноги сами остановились. Кто-то играл на лютне. Играл не так, как играли заезжие пьянчуги в трактире его матери - бренчали кое-как, чтобы подгорланить весёлую песню. Нет, это было иное. Звуки лились тонко, печально и в то же время так сладко, что у мальчишки перехватило дыхание. Он нашёл музыканта у старого колодца. Тот сидел на перевёрнутом ведре, прикрыв глаза, и пальцы его танцевали на струнах, вырывая из грубого дерева настоящую душу. Сам бард был человеком самым обычным, неприметным: потёртая одёжка, стоптанные сапоги, худое, обветренное лицо. И только руки выдавали его - длинные, чуткие пальцы, совсем непохожие на мозолистые ладони деревенских мужиков. Лютня его была простой, сработанной из грубого дерева, но звучала так, будто внутри неё прятался целый мир. Тибо слушал, затаив дыхание, боясь шелохнуться. Когда музыка стихла, он не выдержал и шагнул вперёд.
- Господин... - голос мальчишки дрогнул. - Это было... это было прекрасно.
Музыкант открыл глаза и усмехнулся в усы. Глаза у него оказались тёплые, выцветшие до небесной голубизны, с лучиками морщин в уголках. Бард окинул его внимательным взглядом. Оценил стоптанные башмаки, худые локти, въевшуюся в кожу угольную пыль. И спросил без насмешки, просто, есть ли у того монеты. Тибо потупился. Денег у него отродясь не водилось. Всё, что зарабатывала семья трактиром, уходило на еду и на те самые суровые уроки деда Луи, который считал музыку баловством, недостойным мужчины.
- А вот так, за просто так, я никого не учу, - сказал он, почесав щетинистый подбородок. - Но с тебя, парень, я возьму не монетой. Трактир у вашей семьи, я слыхал? Будешь приносить мне похлёбку и хлеб. И ночлег где-нибудь в сарае. А я тебя научу всему, что знаю. По рукам?
Тибо просиял так, будто ему пообещали звезду с неба. Сделка состоялась, и с того вечера жизнь его обрела новый, доселе неведомый смысл. Руберт учил терпеливо, хоть и не был прирождённым наставником. Поначалу Тибо путал струны, пальцы не слушались, а дед Луи, застав его за «бесполезным бренчанием», только крякнул, но, к удивлению, не запретил. Видно, и в его каменном сердце теплилась слабость к внуку. А может, понимал, что не одной сталью жив человек. Шло время. Тибо таскал Руберту еду, застилал ему сено в сарае, слушал его байки о дальних странах и по ночам, когда деревня засыпала, тихонько перебирал струны, запоминая движения пальцев, которые показывал ему учитель. Прошёл почти год. В одно из воскресений Руберт, который всегда хвалил ученика скупо, вдруг протянул ему лютню и сказал.
- Сыграй-ка мне всё, чему научился. Всё сразу. Не думая.
Тибо взял инструмент в руки, уже привычно, без робости, и заиграл. Он не заметил, как пальцы сами побежали по струнам, перебирая и балладу о погибшем рыцаре, и весёлую плясовую, и ту самую печальную мелодию, что когда-то пленила его у колодца. Он играл долго, забыв обо всём на свете. Когда затих последний аккорд, Тибо поднял глаза и увидел, что Руберт смотрит на него странно - с гордостью, с грустью и с каким-то удивлением.
- Это не обида, мальчик мой. Это редкость. Впервые в жизни я встретил того, кто взял от меня всё и пошёл дальше. Ты теперь играешь чище меня. Тоньше. В тебе это живёт, понимаешь? А во мне просто умение.
Той же ночью Руберт собрался в дорогу. Год в этой глухой деревушке стал для него долгим причалом, но море звало снова. Его ничто не держало ни дом, ни семья, ни богатство. Только одно цепляло за сердце, не давая уйти. Ученик. Он нашёл Тибо у сарая, где мальчишка, как обычно, прятал лютню от вечерней сырости. Тибо подошёл и вдруг оказался в крепких объятиях. Бард прижал его к груди так сильно, будто не хотел отпускать родное дитя. Мозолистой, грубой рукой он взлохматил мальчишке вихры, а потом отстранился, снял с плеча свою старую лютню и протянул ему. Не успел Тибо и слова вымолвить, как Руберт развернулся и пошёл прочь. Тенью скользнул между домов истаял в предрассветном тумане. Только что был здесь и вот уже его фигура растаяла в серой дымке, словно и не бывало. Тибо остался стоять посреди пустынной улицы. В руках его была лютня. Ещё хранившая тепло рук учителя, ещё пахнущая дорожной пылью и теми самыми песнями, что навсегда изменили его жизнь. Он будет беречь этот инструмент пуще глаза. Будет носить с собой, куда бы ни забросила судьба. И в самые чёрные дни, когда сталь в руках будет казаться единственным ответом на жестокость мира, он будет вспоминать тёплые глаза Руберта, его грубоватую ласку и ту искру, что когда-то зажгла в нём музыку. В семнадцать лет Тибо познал сразу две истины, которые выжег в нём этот проклятый день - сердце женщины не завоюешь ни музыкой, ни мольбами, а судьба бьёт всегда неожиданно и в самое незащищённое место. День тот начинался обычно. Солнце подсушило росу на траве, и Тибо, прихватив лютню, устроился на завалинке у трактира. Пальцы сами перебирали струны, выплетая ту самую печальную мелодию, которой когда-то научил его Руберт. И тут она появилась девушка, каких он прежде будто и не замечал в их деревушке. Дочь мельника, кажется, звали Элизой. Светлые волосы выбивались из-под чепца, а глаза были такого синего цвета, что в них хотелось смотреть вечность. Тибо заиграл громче, красивее, вложил в музыку всю душу, как учил наставник. Девушка остановилась, послушала мгновение и пошла дальше, даже не обернувшись. Он окликнул её, нашёлся какой-то глупый предлог про погоду, про урожай. Элиза вежливо кивнула, улыбнулась одними губами и скрылась за калиткой. Искра не проскочила. Даже уголька не тлело. Весь оставшийся день Тибо ходил сам не свой. В груди поселилась какая-то тупая, ноющая пустота. Музыка не спасала, мысли путались. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени потянулись от деревьев, он побрёл домой через опушку леса короткой дорогой, которой ходил с детства. И тут он услышал этот крик. Крик матери. Тибо узнал бы его из тысячи. Аглае звала на помощь отчаянно, пронзительно, так, что кровь стыла в жилах. Юноша сорвался с места и помчался на звук, забыв про лютню, про всё на свете. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сбить с ног, но он летел вперёд, гонимый одним лишь животным ужасом. Картина, открывшаяся ему на небольшой поляне, выжгла в памяти клеймо на всю оставшуюся жизнь. Трое. Трое оборванцев с топорами и ножами. Мать стояла на коленях, прижимая к груди узелок с трактирной выручкой, видно, возвращалась от заезжего купца, которому продала бочонок эля. Один из бандитов рвал узел из её рук, двое других скалились, подгоняя. Аглае не отдавала. Глупая, отчаянная храбрость женщины, которая всю жизнь в одиночку поднимала сына и боролась за каждый медяк.
- Отдай, дура! - прохрипел тот, что тянул узел. - Жить надоело?
Мать только сильнее прижала тряпицу к груди и закричала снова. На помощь. Надеясь. Веря, что кто-то услышит. Услышал. Но опоздал. Бандит выругался, выдернул из-за пояса нож и с размаху вонзил его в тело Аглае. Один удар. Короткий, страшный, беспощадный. Мать охнула, выпустила узел, и глаза её такие родные, такие тёплые, на миг распахнулись широко-широко. А потом тело её обмякло и рухнуло в траву, как тряпичная кукла, из которой разом вынули всё, что делало её живой. Тибо застыл на границе поляны. Мир вокруг перестал существовать. Он слышал только гул крови в ушах. Видел только безжизненное тело матери, распластанное на окровавленной траве. Чувствовал только одно - как внутри него рушится всё, что он строил семнадцать лет. Все мечты о музыке, о любви, о будущем, о том, что когда-нибудь он сможет обнять мать и сказать, что всё хорошо. Всё рассыпалось в прах в одно мгновение, и на месте этого праха поднималось что-то чёрное, голодное. Слёзы хлынули из глаз, но он даже не заметил их. Гнев и горе сплелись в такой клубок, что разум помутился, уступая место звериной ярости. Тело пронзила дикая боль, такой боли Тибо не испытывал никогда в жизни. Кости ломались и перестраивались, кожа плавилась, мышцы рвали плоть изнутри. Он упал на четвереньки и закричал, но из горла вырвался не человеческий вопль - протяжный, леденящий душу вой. Первое обращение. Когда Тибо поднялся на ноги, он уже не был человеком. Огромный волк, в холке достающий до нижних ветвей деревьев, с жёлтыми горящими глазами и шерстью, вставшей дыбом, прыгнул вперёд быстрее, чем человек успел бы моргнуть. Бандиты даже не поняли, что случилось. Первый развернулся на шум и увидел только мелькнувшую тень, а через мгновение его тело развалилось на две половины с мерзким хрустом. Второй попытался бежать - зря. Когти вспороли ему спину от лопаток до поясницы. Третий, тот самый, с ножом, ещё держал окровавленное лезвие, когда челюсти волка сомкнулись на его голове. Тибо не помнил, как это делал. Зверь внутри просто рвал, убивал, уничтожал всё, что посмело причинить боль его матери. И только когда от бандитов остались лишь кровавые ошмётки, он остановился, тяжело дыша, и поднял морду к небу, чтобы завыть страшно, тоскливо, прощаясь с самым дорогим человеком. Удар пришёл сбоку, сбив его с ног и отбросив на несколько шагов. Тибо вскочил, зарычал, готовый рвать нового врага, и увидел перед собой такого же огромного волка. Такого же - но старого, матёрого, с седой шерстью на морде и холодными, совершенно человеческими глазами. Глазами деда Луи. Удар лапой по голове. Ещё один. Тибо пошатнулся, рухнул, попытался встать и не смог. Тело слушалось плохо, сознание мутилось, из-за чего тот потерял сознание. Тибо открыл глаза и несколько мгновений просто смотрел в каменный свод, пытаясь понять, жив ли он вообще. Пещера. Чужая, сырая, пропахшая плесенью и зверем. Холод камня пробирал до костей, где-то в глубине мерно капала вода. Тибо попытался сесть - тело взорвалось болью, каждый мускул гудел, будто его перекручивали и рвали заново. Он всё-таки сел, опершись спиной о холодную стену, и огляделся. Ничего знакомого. Только камень, сырость и тишина, нарушаемая лишь этим проклятым капанием. Шаги донеслись со стороны входа. Тибо вскинулся, вцепился взглядом в темноту, готовый ко всему. Из тени, тяжело опираясь на суковатую трость, вышел старик Луи. Двигался медленно, но в каждом движении сквозила та особая, звериная плавность, которую Тибо теперь узнал бы с закрытыми глазами. Старик остановился в нескольких шагах, опёрся на трость и просто смотрел. Молча. Выжидающе. Тибо открыл рот, чтобы спросить, но дед только качнул головой. И в этом движении читалось всё. Время пришло. Луи заговорил не сразу. Сначала подошёл ближе, присел на корточки напротив внука, заглянул в глаза долго, изучающе. Потом выдохнул и начал говорить. Тибо слушал и чувствовал, как мир вокруг трещит по швам. Он не просто человек. Никогда им не был. Гару. Волк-перевёртыш. Один из тех, кто носит в себе две крови и живёт на границе двух миров. Его род - дом Де Брево, старый, древний, с корнями, уходящими в такие глубины времени, о которых люди даже не подозревают. Баронство близ Фредлига, леса Хакмарри, стаи, битвы, законы, о которых Тибо не имел ни малейшего понятия. И ещё одно. То, от чего внутри всё оборвалось и рухнуло в бездну. Он бастард. Незаконнорожденный сын, чьё появление на свет - тайна, покрытая мраком, и одновременно надежда. Надежда на то, что род Де Брево, ослабленный, почти угасший, получит новую кровь. Получит того, кто сможет продолжить дело предков. Старик говорил долго. Голос его был сух, как старая кора, но каждое слово врезалось в память раскалённым железом. Тибо молчал. Не потому, что не хотел говорить - просто слова застряли в глотке. Луи закончил и протянул руку. Ту самую, что когда-то подняла его с колен после первой тренировки. Тибо посмотрел на неё, помедлил и сжал. Поднялся. Ноги дрожали, но он стоял. Старик кивнул и развернулся не к выходу, а в глубину пещеры. Туда, куда не проникал дневной свет. Тибо пошёл за ним. Коридор уходил вниз, расширялся, превращался в настоящий зал, выточенный не природой - руками. Или лапами. Или чем-то, что было задолго до людей и до Гару. Стены здесь были гладкими, будто их полировали веками, а в нишах тускло мерцали какие-то камни, дававшие ровный, холодный свет. В центре этого подземного зала, в кресле, вырезанном прямо из каменной породы, сидела женщина. Белые волосы струились по плечам, гладкие, как лунный свет, запертый в камне. Лицо - острое, хищное, красивое той особой, нечеловеческой красотой, от которой внутри всё сжималось. Глаза - светлые, почти прозрачные, с вертикальными зрачками, что сузились, едва Тибо переступил незримую границу. Она не двинулась с места. Только смотрела. В упор. Насквозь. Госпожа Сорха де Брево. В зале были и другие. Тибо только сейчас заметил их -тени вдоль стен, неподвижные, почти сливающиеся с камнем. Те, кто не смел приблизиться. Те, кто перед этой женщиной не смел даже раскрыть пасть. Они стояли молча, вжимая головы в плечи, и только глаза их горели в полумраке. Старик Луи остановился в нескольких шагах от кресла, склонил голову чуть-чуть, ровно настолько, чтобы обозначить уважение. Тибо замер за его спиной, чувствуя, как по спине катится пот, как внутри зверь то поджимает хвост, то встаёт на дыбы. Госпожа Сорха подала голос первой. Низкий, грудной, он разнёсся под сводами, не встречая преград, и Тибо показалось, что сам камень задрожал, внимая ей.
- Щенок.
Одно слово. И в нём уместилось всё. Тибо молчал. Потому что возразить было нечего. Он действительно был никем в этом новом мире. Бастард без рода, без места, без права требовать чего-либо. Всё, что у него есть - кровь, текущая в жилах, и долг, о котором он даже не просил. Госпожа Сорха чуть подалась вперёд, и свет подземных камней высветил её лицо, на котором читалось нечто похожее на интерес.
- Ты получишь шанс. Один. Провалишь и никто не вспомнит, что ты вообще существовал. Справишься может быть, заслужишь право называться одним из нас.
Она сделала знак, и из тени выступили двое. Первый молодой, светловолосый, с глазами цвета зимнего неба. Метис, как определил Тибо по запаху. Второй девушка. Тонкая, гибкая, с волосами цвета тёмного золота и взглядом, который резал острее ножа. Екатерина из Фредлига. Дочь Госпожи. Клиат. Та, кто прошла путь, получила имя, стала частью стаи по праву, а не по рождению. Госпожа Сорха изложила задачу коротко и жёстко. Леса Хакмарри. Путь предков. Древние тропы, по которым ходили поколения Гару до них. И цель ликан. Беснующийся, поддавшийся порче, ставший Вирмом. Естество самого зла, воплотившееся в зверином обличье. Тот, кто нападал на людей, считавших себя хозяевами этих земель - на Серебряных клыков. Задача найти. Выследить. Привести к правосудию. Или умереть. Тибо слушал и чувствовал, как внутри разрастается холодная, спокойная пустота. Он взглянул на своих спутников. Белокурый метис смотрел в сторону. Екатерина - напротив, встретила взгляд открыто и жёстко. Оценивала. Взвешивала. Решала, стоит ли тратить на щенка время. Поиски заняли дни. А может, недели - в лесах Хакмарри время текло иначе, подчиняясь своим, звериным законам. Они шли по следу, который чувствовали скорее нутром, чем глазами. Порча оставляла после себя гниль, въедавшуюся в землю, в деревья, в сам воздух. Чем дальше они углублялись в чащу, тем тяжелее становилось дышать. Белокурый молчал большую часть пути. Екатерина держалась особняком, но Тибо спиной чувствовал её постоянное внимание. Проверяла. Ждала ошибки. Он не ошибался. Не показывал слабости. Просто шёл. Ликана они нашли на рассвете. Туман стелился по земле, цеплялся за корни, путал следы. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. А потом лес взорвался рыком, треском веток, топотом огромных лап. Зверь вырвался из тумана внезапно - огромный, искажённый порчей, с глазами, горящими зеленоватым гнилостным огнём. Шерсть клочьями, из пасти течёт слюна. Вирм. Тибо, Екатерина и беловласый видели в нём обычного перевёртыша, но ощущался иначе. Настоящий, живой, воплощение всего, против чего они сражались. Мгновение и мир превратился в битву. Без слов, без команд, без раздумий. Только инстинкты, только звериная ярость и холодный расчёт. Белокурый рванул вперёд, принимая первый удар на себя. Екатерина метнулась в сторону, обходя с фланга. Тибо... Тибо замер на одно бесконечное мгновение. Глядя в глаза порождению тьмы, он вдруг понял, что это и есть его путь. Не тот, о котором мечталось под звуки лютни. Не тот, который рисовало воображение. А этот. Кровавый. Жестокий. Единственно возможный для того, кто носит в себе зверя. Он прыгнул. И мир окрасился в алый. Битва кипела в лесной чаще, пропитанной гнилостным туманом и запахом смерти. Вирм метался меж деревьев, огромный, и каждое его движение оставляло на земле дымящиеся следы. Белокурый метис принял первый удар на себя, прыгнул в пасть зверя, пытаясь достать до горла, но ликан оказался быстрее. Челюсти сомкнулись и тело метиса рухнуло наземь, обезглавленное, залившее траву алой кровью. Тибо замер на мгновение. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло, но где-то внутри, в самой глубине существа, холодный голос рявкнул, медлить нельзя. Сдохнешь. Он рванул вперёд, вложив в удар всю ярость, всю боль, всё отчаяние, что копилось годами. Когти вошли в плоть Вирма глубоко, до хруста костей, и зверь зашатался, рухнул на бок, подминая под себя кусты и молодые деревья. Из пасти вырвался предсмертный хрип. Екатерина возникла рядом - бесшумная, быстрая. Она зачитала приговор. А потом они ударили вместе. Вирм перестал существовать. Тишина, наступившая после, казалась оглушительной. Тибо стоял на дрожащих ногах, глядя на тело метиса, на останки ликана, на свои окровавленные руки, и не мог пошевелиться. Екатерина тронула его за плечо. Жёстко. Приказ, а не просьба. Надо идти. Они вернулись в каэрн. Тот самый подземный зал, где в каменном кресле восседала Госпожа Сорха. Только теперь здесь было больше теней, больше глаз, больше запахов. Весь дом Де Брево собрался смотреть на щенка, который вернулся с задания. Который выжил. Который принёс правосудие. Обряд перехода начался с наступлением темноты. Тибо не помнил всех деталей память выхватывала лишь отдельные куски: жреческие напевы, запах дыма и крови, лица, проплывающие перед глазами. А потом пришла Умбра. Духовный мир распахнулся перед ним, как пасть огромного зверя. И впервые в жизни Тибо почувствовал не просто связь он почувствовал семью. Тех, кто ушёл до него. Тех, чья кровь текла в его жилах. Тех, кто ждал и верил. Где-то там, в глубине Умбры, мелькнула тень высокая, статная, с глазами, такими же, как у него самого. Отец. Он не видел его лица, но знал - это он. Тот, кого никогда не знал при жизни. Умбра приняла его. Тибо вышел из обряда другим. Не потому, что изменился внешне - нет, он оставался собой. Но внутри теперь жило нечто большее. Знание. Понимание. Принадлежность. Шесть лет пролетели как один миг. Тибо жил в поместье Де Брево. Учился. Тренировался. Впитывал знания, как сухая земля впитывает дождь. Истории предков, имена древних героев, обычаи стаи, законы крови и чести - всё это ложилось в основу того, кем он становился. Он вступил в Ложу Солнца, а после Ауспис открылся ему сам. Галлиард. Тот, кто родился быть сердцем стаи. Тот, кто несёт слово, кто зажигает огонь в глазах соплеменников, кто помнит и заставляет помнить других. Предназначение, которое ждало его с рождения. Тибо принял его. Старики, пережившие не одну битву, кивали ему с уважением. Молодые тянулись, чувствуя ту самую искру. Тибо становился своим. И вот однажды Госпожа Сорха призвала его к себе. Она сидела в том же каменном кресле, в том же подземном зале, но годы будто не тронули её, всё те же белые волосы, всё те же прозрачные глаза. Рядом стояла Екатерина. Взгляд её, когда она смотрела на Тибо, изменился. В нём не было больше той холодной оценки, что шесть лет назад. Теперь там было нечто иное. Сорха говорила коротко, как всегда. Ультрамар. Земли за морем. Тибо и Екатерина отправятся туда. На корабле. Причины неизвестны. Или известны, но не ему. Корабль ждал у причала. Ветер надувал паруса, пахло солью, водорослями. Тибо стоял на палубе, сжимая в руках лютню, ту самую, подаренную Рубертом много лет назад, и смотрел, как берег тает в утренней дымке. Рядом, облокотившись на борт, стояла Екатерина. Молчала. Думала о своём. Впереди был Ультрамар. А за кормой оставалась вся его жизнь.
- Парень. Крепкий, горластый. Жить будет.
Прошло ещё несколько долгих минут, прежде чем мужчина, бережно опустив руку жены, с трудом поднялся на ноги. Он шагнул к старухе и взял в свои грубые, мозолистые руки сына - крошечное существо, что молотило в воздухе кулачками и надрывалось от крика, протестуя против этого холодного мира. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь треском дров и писком свёртка. Мужчина смотрел на сына, и в этом взгляде была вся гамма чувств - от дикой гордости до леденящего страха за его судьбу. И тут тишину разбил слабый, похожий на вздох, голос матери. Аглае, истратившая последние силы, приподняла голову и прошептала, глядя на мужа и сына.
- Назовём его... Тибальт.
Отец мальчишки бережно, даже бережнее, чем сжимал рукоять меча в час родовых мук жены, опустил младенца на грудь обессиленной Аглае. На одно короткое мгновение его ладонь задержалась на крошечной головке сына, пальцы дрогнули, словно хотели запомнить это тепло. Но тут же он отдёрнул руку, будто обжёгся. Он выглядел необычно. Совсем не так, как подобает выглядеть отцу, только что принявшему из рук повитухи здорового наследника. Взгляд его метался, на лбу выступила испарина, не имеющая отношения к духоте комнаты. Губы были плотно сжаты в тонкую линию. Аглае смотрела на мужа снизу вверх, и в её глазах плескалась такая бездна понимания, что становилось жутко. Она не плакала. Она словно ждала чего-то, и ожидание это было хуже любой боли. Мужчина резко наклонился, коснулся губами её лба - жест прощания, а не нежности и выпрямился во весь рост. Руки его, обычно твёрдые, как корни старого дуба, заметно тряслись, когда он накидывал на плечи тяжёлый шерстяной плащ, подбитый мехом. Застегнул пряжку не с первого раза, палец соскользнул, и железо предательски звякнуло. В комнате повисла тишина, густая, как смола. Даже младенец, словно почуяв неладное, на миг перестал хныкать. Старик Луи сидел в углу у очага, не шевелясь, и только глаза его, острые, как наконечники стрел, следили за каждым движением. Он знал. Знал всё с самого начала, с той минуты, когда переступил порог этого дома девять месяцев назад и знал, чем это кончится. Тибальт был не обычным мальчишкой, а являлся бастардом, которого решительно скрыли и решили забыть этот инцидент, словно, его впредь и не существовало. Старик также молчал, потому что слово здесь ничего не решало, а правда была тяжелее любого камня. Дверь открылась, впустила клуб морозного воздуха и тут же захлопнулась, отрезая прошлое от будущего. Шаги затихли в ночи, заглушённые ветром и снегом, который вдруг повалил с новой силой, заметая следы. Тибальт.. Имя это прижилось быстро. В деревне, где любили всё короткое и звонкое, мальчишку окрестили просто - Тибо. Отца своего Тибо не знал. Тот ушёл из жизни, когда мальчуган был ещё в колыбели, и обстоятельства той смерти родня предпочла забыть, словно запечатав их навеки. На все расспросы сына мать лишь горестно качала головой и отводила взгляд, поэтому мужским воспитанием занялся дед, суровый старик Луи. Когда Тибо исполнилось семь, старик решил, что время пришло. Долг каждого мужчины в роду уметь защищать свой дом и свою честь. Отпрыск рода де Валькруа должен стать воином. Первая тренировка случилась вечером, после того как Тибо, как обычно, помогал матери по хозяйству и таскал воду из колодца. Луи молча поманил его пальцем и протянул небольшой клинок - тяжёлый для детской руки, но заточенный так остро, что воздух, казалось, звенел от его близости.
- Бей первым - голос деда прозвучал сухо, как треск старой коры. - Ибо щадить тебя никто не станет. Ни в подворотне, ни на большой дороге, ни в этой жизни.
И пошло-поехало. За каждую ошибку, за неверный шаг, за дрогнувшую руку следовал чувствительный удар дедовой тростью. Стойка, выпад, блок - всё должно было быть отточено до боли в суставах. К тому моменту, когда последние лучи солнца утонули за горизонтом, Тибо, грязный, мокрый от пота, и с кровавыми мозолями на ладонях, рухнул на землю без сил. Он стоял на коленях, пытаясь опереться на руки, и тяжело дышал, чувствуя, как каждая мышца в теле горит огнём. Мелькнула тень. Тибо поднял голову и увидел перед собой стоптанные сапоги деда. Старик молчал. Мальчишка медленно поднял взгляд выше и увидел, что Луи протягивает ему свою жилистую руку. В глазах старика, обычно колючих и холодных, сейчас плескалось что-то, похожее на уважение. Он рывком поставил внука на ноги, подобрал с земли его кинжал и, не говоря ни слова, кивком указал в сторону деревни. Тибо, спотыкаясь и пошатываясь, побрёл за дедом. Они миновали околицу и направились к трактиру на краю деревенской площади. Как с удивлением узнает Тибо много позже, трактир этот принадлежал их семье, и именно здесь, за кружкой эля для усталых путников и миской похлёбки для местных, семья находила основной источник своего скромного существования. Дед Луи, распахнув дверь, пропустил внука внутрь, где пахло хмелем, хлебом и тёплым жиром, и, положив тяжёлую ладонь ему на плечо, подвёл к стойке, за которой хлопотала мать. Это был его первый шаг в мир взрослых, мир, где за ужин надо платить потом и кровью. Когда Тибо минуло двенадцать лет, сама судьба, словно решив смягчить его суровое воспитание, подкинула ему встречу, перевернувшую всё внутри. Это случилось поздним вечером на деревенской площади. Тибо возвращался от кузнеца, куда его посылали за новой подковой для старой кобылы, как вдруг услышал звуки, от которых ноги сами остановились. Кто-то играл на лютне. Играл не так, как играли заезжие пьянчуги в трактире его матери - бренчали кое-как, чтобы подгорланить весёлую песню. Нет, это было иное. Звуки лились тонко, печально и в то же время так сладко, что у мальчишки перехватило дыхание. Он нашёл музыканта у старого колодца. Тот сидел на перевёрнутом ведре, прикрыв глаза, и пальцы его танцевали на струнах, вырывая из грубого дерева настоящую душу. Сам бард был человеком самым обычным, неприметным: потёртая одёжка, стоптанные сапоги, худое, обветренное лицо. И только руки выдавали его - длинные, чуткие пальцы, совсем непохожие на мозолистые ладони деревенских мужиков. Лютня его была простой, сработанной из грубого дерева, но звучала так, будто внутри неё прятался целый мир. Тибо слушал, затаив дыхание, боясь шелохнуться. Когда музыка стихла, он не выдержал и шагнул вперёд.
- Господин... - голос мальчишки дрогнул. - Это было... это было прекрасно.
Музыкант открыл глаза и усмехнулся в усы. Глаза у него оказались тёплые, выцветшие до небесной голубизны, с лучиками морщин в уголках. Бард окинул его внимательным взглядом. Оценил стоптанные башмаки, худые локти, въевшуюся в кожу угольную пыль. И спросил без насмешки, просто, есть ли у того монеты. Тибо потупился. Денег у него отродясь не водилось. Всё, что зарабатывала семья трактиром, уходило на еду и на те самые суровые уроки деда Луи, который считал музыку баловством, недостойным мужчины.
- А вот так, за просто так, я никого не учу, - сказал он, почесав щетинистый подбородок. - Но с тебя, парень, я возьму не монетой. Трактир у вашей семьи, я слыхал? Будешь приносить мне похлёбку и хлеб. И ночлег где-нибудь в сарае. А я тебя научу всему, что знаю. По рукам?
Тибо просиял так, будто ему пообещали звезду с неба. Сделка состоялась, и с того вечера жизнь его обрела новый, доселе неведомый смысл. Руберт учил терпеливо, хоть и не был прирождённым наставником. Поначалу Тибо путал струны, пальцы не слушались, а дед Луи, застав его за «бесполезным бренчанием», только крякнул, но, к удивлению, не запретил. Видно, и в его каменном сердце теплилась слабость к внуку. А может, понимал, что не одной сталью жив человек. Шло время. Тибо таскал Руберту еду, застилал ему сено в сарае, слушал его байки о дальних странах и по ночам, когда деревня засыпала, тихонько перебирал струны, запоминая движения пальцев, которые показывал ему учитель. Прошёл почти год. В одно из воскресений Руберт, который всегда хвалил ученика скупо, вдруг протянул ему лютню и сказал.
- Сыграй-ка мне всё, чему научился. Всё сразу. Не думая.
Тибо взял инструмент в руки, уже привычно, без робости, и заиграл. Он не заметил, как пальцы сами побежали по струнам, перебирая и балладу о погибшем рыцаре, и весёлую плясовую, и ту самую печальную мелодию, что когда-то пленила его у колодца. Он играл долго, забыв обо всём на свете. Когда затих последний аккорд, Тибо поднял глаза и увидел, что Руберт смотрит на него странно - с гордостью, с грустью и с каким-то удивлением.
- Это не обида, мальчик мой. Это редкость. Впервые в жизни я встретил того, кто взял от меня всё и пошёл дальше. Ты теперь играешь чище меня. Тоньше. В тебе это живёт, понимаешь? А во мне просто умение.
Той же ночью Руберт собрался в дорогу. Год в этой глухой деревушке стал для него долгим причалом, но море звало снова. Его ничто не держало ни дом, ни семья, ни богатство. Только одно цепляло за сердце, не давая уйти. Ученик. Он нашёл Тибо у сарая, где мальчишка, как обычно, прятал лютню от вечерней сырости. Тибо подошёл и вдруг оказался в крепких объятиях. Бард прижал его к груди так сильно, будто не хотел отпускать родное дитя. Мозолистой, грубой рукой он взлохматил мальчишке вихры, а потом отстранился, снял с плеча свою старую лютню и протянул ему. Не успел Тибо и слова вымолвить, как Руберт развернулся и пошёл прочь. Тенью скользнул между домов истаял в предрассветном тумане. Только что был здесь и вот уже его фигура растаяла в серой дымке, словно и не бывало. Тибо остался стоять посреди пустынной улицы. В руках его была лютня. Ещё хранившая тепло рук учителя, ещё пахнущая дорожной пылью и теми самыми песнями, что навсегда изменили его жизнь. Он будет беречь этот инструмент пуще глаза. Будет носить с собой, куда бы ни забросила судьба. И в самые чёрные дни, когда сталь в руках будет казаться единственным ответом на жестокость мира, он будет вспоминать тёплые глаза Руберта, его грубоватую ласку и ту искру, что когда-то зажгла в нём музыку. В семнадцать лет Тибо познал сразу две истины, которые выжег в нём этот проклятый день - сердце женщины не завоюешь ни музыкой, ни мольбами, а судьба бьёт всегда неожиданно и в самое незащищённое место. День тот начинался обычно. Солнце подсушило росу на траве, и Тибо, прихватив лютню, устроился на завалинке у трактира. Пальцы сами перебирали струны, выплетая ту самую печальную мелодию, которой когда-то научил его Руберт. И тут она появилась девушка, каких он прежде будто и не замечал в их деревушке. Дочь мельника, кажется, звали Элизой. Светлые волосы выбивались из-под чепца, а глаза были такого синего цвета, что в них хотелось смотреть вечность. Тибо заиграл громче, красивее, вложил в музыку всю душу, как учил наставник. Девушка остановилась, послушала мгновение и пошла дальше, даже не обернувшись. Он окликнул её, нашёлся какой-то глупый предлог про погоду, про урожай. Элиза вежливо кивнула, улыбнулась одними губами и скрылась за калиткой. Искра не проскочила. Даже уголька не тлело. Весь оставшийся день Тибо ходил сам не свой. В груди поселилась какая-то тупая, ноющая пустота. Музыка не спасала, мысли путались. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени потянулись от деревьев, он побрёл домой через опушку леса короткой дорогой, которой ходил с детства. И тут он услышал этот крик. Крик матери. Тибо узнал бы его из тысячи. Аглае звала на помощь отчаянно, пронзительно, так, что кровь стыла в жилах. Юноша сорвался с места и помчался на звук, забыв про лютню, про всё на свете. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сбить с ног, но он летел вперёд, гонимый одним лишь животным ужасом. Картина, открывшаяся ему на небольшой поляне, выжгла в памяти клеймо на всю оставшуюся жизнь. Трое. Трое оборванцев с топорами и ножами. Мать стояла на коленях, прижимая к груди узелок с трактирной выручкой, видно, возвращалась от заезжего купца, которому продала бочонок эля. Один из бандитов рвал узел из её рук, двое других скалились, подгоняя. Аглае не отдавала. Глупая, отчаянная храбрость женщины, которая всю жизнь в одиночку поднимала сына и боролась за каждый медяк.
- Отдай, дура! - прохрипел тот, что тянул узел. - Жить надоело?
Мать только сильнее прижала тряпицу к груди и закричала снова. На помощь. Надеясь. Веря, что кто-то услышит. Услышал. Но опоздал. Бандит выругался, выдернул из-за пояса нож и с размаху вонзил его в тело Аглае. Один удар. Короткий, страшный, беспощадный. Мать охнула, выпустила узел, и глаза её такие родные, такие тёплые, на миг распахнулись широко-широко. А потом тело её обмякло и рухнуло в траву, как тряпичная кукла, из которой разом вынули всё, что делало её живой. Тибо застыл на границе поляны. Мир вокруг перестал существовать. Он слышал только гул крови в ушах. Видел только безжизненное тело матери, распластанное на окровавленной траве. Чувствовал только одно - как внутри него рушится всё, что он строил семнадцать лет. Все мечты о музыке, о любви, о будущем, о том, что когда-нибудь он сможет обнять мать и сказать, что всё хорошо. Всё рассыпалось в прах в одно мгновение, и на месте этого праха поднималось что-то чёрное, голодное. Слёзы хлынули из глаз, но он даже не заметил их. Гнев и горе сплелись в такой клубок, что разум помутился, уступая место звериной ярости. Тело пронзила дикая боль, такой боли Тибо не испытывал никогда в жизни. Кости ломались и перестраивались, кожа плавилась, мышцы рвали плоть изнутри. Он упал на четвереньки и закричал, но из горла вырвался не человеческий вопль - протяжный, леденящий душу вой. Первое обращение. Когда Тибо поднялся на ноги, он уже не был человеком. Огромный волк, в холке достающий до нижних ветвей деревьев, с жёлтыми горящими глазами и шерстью, вставшей дыбом, прыгнул вперёд быстрее, чем человек успел бы моргнуть. Бандиты даже не поняли, что случилось. Первый развернулся на шум и увидел только мелькнувшую тень, а через мгновение его тело развалилось на две половины с мерзким хрустом. Второй попытался бежать - зря. Когти вспороли ему спину от лопаток до поясницы. Третий, тот самый, с ножом, ещё держал окровавленное лезвие, когда челюсти волка сомкнулись на его голове. Тибо не помнил, как это делал. Зверь внутри просто рвал, убивал, уничтожал всё, что посмело причинить боль его матери. И только когда от бандитов остались лишь кровавые ошмётки, он остановился, тяжело дыша, и поднял морду к небу, чтобы завыть страшно, тоскливо, прощаясь с самым дорогим человеком. Удар пришёл сбоку, сбив его с ног и отбросив на несколько шагов. Тибо вскочил, зарычал, готовый рвать нового врага, и увидел перед собой такого же огромного волка. Такого же - но старого, матёрого, с седой шерстью на морде и холодными, совершенно человеческими глазами. Глазами деда Луи. Удар лапой по голове. Ещё один. Тибо пошатнулся, рухнул, попытался встать и не смог. Тело слушалось плохо, сознание мутилось, из-за чего тот потерял сознание. Тибо открыл глаза и несколько мгновений просто смотрел в каменный свод, пытаясь понять, жив ли он вообще. Пещера. Чужая, сырая, пропахшая плесенью и зверем. Холод камня пробирал до костей, где-то в глубине мерно капала вода. Тибо попытался сесть - тело взорвалось болью, каждый мускул гудел, будто его перекручивали и рвали заново. Он всё-таки сел, опершись спиной о холодную стену, и огляделся. Ничего знакомого. Только камень, сырость и тишина, нарушаемая лишь этим проклятым капанием. Шаги донеслись со стороны входа. Тибо вскинулся, вцепился взглядом в темноту, готовый ко всему. Из тени, тяжело опираясь на суковатую трость, вышел старик Луи. Двигался медленно, но в каждом движении сквозила та особая, звериная плавность, которую Тибо теперь узнал бы с закрытыми глазами. Старик остановился в нескольких шагах, опёрся на трость и просто смотрел. Молча. Выжидающе. Тибо открыл рот, чтобы спросить, но дед только качнул головой. И в этом движении читалось всё. Время пришло. Луи заговорил не сразу. Сначала подошёл ближе, присел на корточки напротив внука, заглянул в глаза долго, изучающе. Потом выдохнул и начал говорить. Тибо слушал и чувствовал, как мир вокруг трещит по швам. Он не просто человек. Никогда им не был. Гару. Волк-перевёртыш. Один из тех, кто носит в себе две крови и живёт на границе двух миров. Его род - дом Де Брево, старый, древний, с корнями, уходящими в такие глубины времени, о которых люди даже не подозревают. Баронство близ Фредлига, леса Хакмарри, стаи, битвы, законы, о которых Тибо не имел ни малейшего понятия. И ещё одно. То, от чего внутри всё оборвалось и рухнуло в бездну. Он бастард. Незаконнорожденный сын, чьё появление на свет - тайна, покрытая мраком, и одновременно надежда. Надежда на то, что род Де Брево, ослабленный, почти угасший, получит новую кровь. Получит того, кто сможет продолжить дело предков. Старик говорил долго. Голос его был сух, как старая кора, но каждое слово врезалось в память раскалённым железом. Тибо молчал. Не потому, что не хотел говорить - просто слова застряли в глотке. Луи закончил и протянул руку. Ту самую, что когда-то подняла его с колен после первой тренировки. Тибо посмотрел на неё, помедлил и сжал. Поднялся. Ноги дрожали, но он стоял. Старик кивнул и развернулся не к выходу, а в глубину пещеры. Туда, куда не проникал дневной свет. Тибо пошёл за ним. Коридор уходил вниз, расширялся, превращался в настоящий зал, выточенный не природой - руками. Или лапами. Или чем-то, что было задолго до людей и до Гару. Стены здесь были гладкими, будто их полировали веками, а в нишах тускло мерцали какие-то камни, дававшие ровный, холодный свет. В центре этого подземного зала, в кресле, вырезанном прямо из каменной породы, сидела женщина. Белые волосы струились по плечам, гладкие, как лунный свет, запертый в камне. Лицо - острое, хищное, красивое той особой, нечеловеческой красотой, от которой внутри всё сжималось. Глаза - светлые, почти прозрачные, с вертикальными зрачками, что сузились, едва Тибо переступил незримую границу. Она не двинулась с места. Только смотрела. В упор. Насквозь. Госпожа Сорха де Брево. В зале были и другие. Тибо только сейчас заметил их -тени вдоль стен, неподвижные, почти сливающиеся с камнем. Те, кто не смел приблизиться. Те, кто перед этой женщиной не смел даже раскрыть пасть. Они стояли молча, вжимая головы в плечи, и только глаза их горели в полумраке. Старик Луи остановился в нескольких шагах от кресла, склонил голову чуть-чуть, ровно настолько, чтобы обозначить уважение. Тибо замер за его спиной, чувствуя, как по спине катится пот, как внутри зверь то поджимает хвост, то встаёт на дыбы. Госпожа Сорха подала голос первой. Низкий, грудной, он разнёсся под сводами, не встречая преград, и Тибо показалось, что сам камень задрожал, внимая ей.
- Щенок.
Одно слово. И в нём уместилось всё. Тибо молчал. Потому что возразить было нечего. Он действительно был никем в этом новом мире. Бастард без рода, без места, без права требовать чего-либо. Всё, что у него есть - кровь, текущая в жилах, и долг, о котором он даже не просил. Госпожа Сорха чуть подалась вперёд, и свет подземных камней высветил её лицо, на котором читалось нечто похожее на интерес.
- Ты получишь шанс. Один. Провалишь и никто не вспомнит, что ты вообще существовал. Справишься может быть, заслужишь право называться одним из нас.
Она сделала знак, и из тени выступили двое. Первый молодой, светловолосый, с глазами цвета зимнего неба. Метис, как определил Тибо по запаху. Второй девушка. Тонкая, гибкая, с волосами цвета тёмного золота и взглядом, который резал острее ножа. Екатерина из Фредлига. Дочь Госпожи. Клиат. Та, кто прошла путь, получила имя, стала частью стаи по праву, а не по рождению. Госпожа Сорха изложила задачу коротко и жёстко. Леса Хакмарри. Путь предков. Древние тропы, по которым ходили поколения Гару до них. И цель ликан. Беснующийся, поддавшийся порче, ставший Вирмом. Естество самого зла, воплотившееся в зверином обличье. Тот, кто нападал на людей, считавших себя хозяевами этих земель - на Серебряных клыков. Задача найти. Выследить. Привести к правосудию. Или умереть. Тибо слушал и чувствовал, как внутри разрастается холодная, спокойная пустота. Он взглянул на своих спутников. Белокурый метис смотрел в сторону. Екатерина - напротив, встретила взгляд открыто и жёстко. Оценивала. Взвешивала. Решала, стоит ли тратить на щенка время. Поиски заняли дни. А может, недели - в лесах Хакмарри время текло иначе, подчиняясь своим, звериным законам. Они шли по следу, который чувствовали скорее нутром, чем глазами. Порча оставляла после себя гниль, въедавшуюся в землю, в деревья, в сам воздух. Чем дальше они углублялись в чащу, тем тяжелее становилось дышать. Белокурый молчал большую часть пути. Екатерина держалась особняком, но Тибо спиной чувствовал её постоянное внимание. Проверяла. Ждала ошибки. Он не ошибался. Не показывал слабости. Просто шёл. Ликана они нашли на рассвете. Туман стелился по земле, цеплялся за корни, путал следы. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. А потом лес взорвался рыком, треском веток, топотом огромных лап. Зверь вырвался из тумана внезапно - огромный, искажённый порчей, с глазами, горящими зеленоватым гнилостным огнём. Шерсть клочьями, из пасти течёт слюна. Вирм. Тибо, Екатерина и беловласый видели в нём обычного перевёртыша, но ощущался иначе. Настоящий, живой, воплощение всего, против чего они сражались. Мгновение и мир превратился в битву. Без слов, без команд, без раздумий. Только инстинкты, только звериная ярость и холодный расчёт. Белокурый рванул вперёд, принимая первый удар на себя. Екатерина метнулась в сторону, обходя с фланга. Тибо... Тибо замер на одно бесконечное мгновение. Глядя в глаза порождению тьмы, он вдруг понял, что это и есть его путь. Не тот, о котором мечталось под звуки лютни. Не тот, который рисовало воображение. А этот. Кровавый. Жестокий. Единственно возможный для того, кто носит в себе зверя. Он прыгнул. И мир окрасился в алый. Битва кипела в лесной чаще, пропитанной гнилостным туманом и запахом смерти. Вирм метался меж деревьев, огромный, и каждое его движение оставляло на земле дымящиеся следы. Белокурый метис принял первый удар на себя, прыгнул в пасть зверя, пытаясь достать до горла, но ликан оказался быстрее. Челюсти сомкнулись и тело метиса рухнуло наземь, обезглавленное, залившее траву алой кровью. Тибо замер на мгновение. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло, но где-то внутри, в самой глубине существа, холодный голос рявкнул, медлить нельзя. Сдохнешь. Он рванул вперёд, вложив в удар всю ярость, всю боль, всё отчаяние, что копилось годами. Когти вошли в плоть Вирма глубоко, до хруста костей, и зверь зашатался, рухнул на бок, подминая под себя кусты и молодые деревья. Из пасти вырвался предсмертный хрип. Екатерина возникла рядом - бесшумная, быстрая. Она зачитала приговор. А потом они ударили вместе. Вирм перестал существовать. Тишина, наступившая после, казалась оглушительной. Тибо стоял на дрожащих ногах, глядя на тело метиса, на останки ликана, на свои окровавленные руки, и не мог пошевелиться. Екатерина тронула его за плечо. Жёстко. Приказ, а не просьба. Надо идти. Они вернулись в каэрн. Тот самый подземный зал, где в каменном кресле восседала Госпожа Сорха. Только теперь здесь было больше теней, больше глаз, больше запахов. Весь дом Де Брево собрался смотреть на щенка, который вернулся с задания. Который выжил. Который принёс правосудие. Обряд перехода начался с наступлением темноты. Тибо не помнил всех деталей память выхватывала лишь отдельные куски: жреческие напевы, запах дыма и крови, лица, проплывающие перед глазами. А потом пришла Умбра. Духовный мир распахнулся перед ним, как пасть огромного зверя. И впервые в жизни Тибо почувствовал не просто связь он почувствовал семью. Тех, кто ушёл до него. Тех, чья кровь текла в его жилах. Тех, кто ждал и верил. Где-то там, в глубине Умбры, мелькнула тень высокая, статная, с глазами, такими же, как у него самого. Отец. Он не видел его лица, но знал - это он. Тот, кого никогда не знал при жизни. Умбра приняла его. Тибо вышел из обряда другим. Не потому, что изменился внешне - нет, он оставался собой. Но внутри теперь жило нечто большее. Знание. Понимание. Принадлежность. Шесть лет пролетели как один миг. Тибо жил в поместье Де Брево. Учился. Тренировался. Впитывал знания, как сухая земля впитывает дождь. Истории предков, имена древних героев, обычаи стаи, законы крови и чести - всё это ложилось в основу того, кем он становился. Он вступил в Ложу Солнца, а после Ауспис открылся ему сам. Галлиард. Тот, кто родился быть сердцем стаи. Тот, кто несёт слово, кто зажигает огонь в глазах соплеменников, кто помнит и заставляет помнить других. Предназначение, которое ждало его с рождения. Тибо принял его. Старики, пережившие не одну битву, кивали ему с уважением. Молодые тянулись, чувствуя ту самую искру. Тибо становился своим. И вот однажды Госпожа Сорха призвала его к себе. Она сидела в том же каменном кресле, в том же подземном зале, но годы будто не тронули её, всё те же белые волосы, всё те же прозрачные глаза. Рядом стояла Екатерина. Взгляд её, когда она смотрела на Тибо, изменился. В нём не было больше той холодной оценки, что шесть лет назад. Теперь там было нечто иное. Сорха говорила коротко, как всегда. Ультрамар. Земли за морем. Тибо и Екатерина отправятся туда. На корабле. Причины неизвестны. Или известны, но не ему. Корабль ждал у причала. Ветер надувал паруса, пахло солью, водорослями. Тибо стоял на палубе, сжимая в руках лютню, ту самую, подаренную Рубертом много лет назад, и смотрел, как берег тает в утренней дымке. Рядом, облокотившись на борт, стояла Екатерина. Молчала. Думала о своём. Впереди был Ультрамар. А за кормой оставалась вся его жизнь.
1. Имена, прозвища и прочее: Тибальт де Валькруа(де Брево)
2. OOC Ник: Ayanami_Rei
3. Раса персонажа: Человек - Гару
4. Возраст: 24
5. Внешний вид: Цвет глаз – голубые, Цвет волос – рыжий, Высокий, нормального телосложения. Всем своим видом излучает спокойствие и надёжность. Лицо простое, открытое.
6. Характер: Спокойный и сдержанный в меру. Больше любит тишину.
7. Таланты, сильные стороны: Знания своего ремесла, Ловкость рук.
8. Слабости, проблемы, уязвимости: Сочувствующий, Ночные кошмары
9. Привычки: Играет на своей лютне в глуши.
10. Мечты, желания, цели: Найти внутренний покой в этом мире.
11 Языки: Флорский, Амани, Высшая речь.
--------------------------------------------------
1. Хомид
2. Галлиард
3. Сильверфэнги
4. Фостерн
5. Сокол
6. Пятый уровень харано
7. Братья меньшие, Первобытное ремесло, Шёпот ведьм; Страна Грёз, Взгляд с небес, Затишье перед бурей; Спешка, Серебряный свет, Серебряные Когти.
Последнее редактирование:
