Княжество Крученьское знало богачей иных сортов. Были те, чьё золото звенело в сундуках, награбленное в походах на люфтерати или отнятое у соседей в усобицах. Были те, чьё серебро пахло потом закрепощённых сираков и дымом пожарищ. Богатство Веллюда Ратиборича было иного свойства. Оно не звенело. Оно шуршало. Шуршало, как пересыпаемое зерно в амбарах его усадьбы под Крученем, скрипело, как пергамент в руках казначея, тихо поскрипывало под тяжестью тюков в трюмах его речных ладей. Оно было тёплым, плотным, осязаемым - как добротный мех, как бочка мёда, как связка просмоленных канатов. Он был из рода Горынычей, а этот род держался не на острии копья, а пера, выводящего кельдские цифры в столбцах приходо-расходных книг.
Его детство прошло в мире, где главными богами были Яробог, дарующий урожай, и Варубог, покровительствующий удачной сделке. Вместо звонов мечей здесь слышался мерный стук топора дровосека, плавный скрип блоков, поднимающих тюки на пристани, и низкий, размеренный голос отца, Ратибора, вечно что-то подсчитывающего. Воздух в их доме всегда был густым - от запаха кожи, воска, сушёной рыбы и какой-то вечной, добротной сырости дерева и пеньки. Веллюд рос тихим, наблюдательным мальчиком с глазами серого, осеннего озера, что редкость среди голубоглазых ротичей. Эти глаза словно созданы были не для того, чтобы загораться боевой яростью, а чтобы холодно и точно оценивать, взвешивать, замечать. Он выучился считать раньше, чем крепко держать отцовский топор. Его пальцы рано познакомились с шероховатостью конторских счет, с гладкостью гирек для весов, с восковой мягкостью табличек для записей.
Именно тогда, в отроческие годы, и родилось прозвище - "Торба". Оно пристало к нему не за скупость, а за удивительную, ненасытную память. Он впитывал всё, как холщовый мешок впитывает зерно. Цены на соль в Бричене в прошлую зиму, имена детей у старого лоцмана на Каяле, детали давнишней тяжбы между двумя мелкими вотчинниками – ничто не ускользало от него, ничто не забывалось. Он молча сидел в углу горницы, пока отец вёл дела, и его серые глаза скользили по лицам гостей, улавливая мимолётную жадность, тень сомнения, скрытое беспокойство. Эта память стала его первым и главным капиталом.
Смерть Ратибора застала дела в зыбком равновесии. Формально - крепкий дом, ладьи, связи. В сущности - паутина обязательств, где честное слово отца было тончайшей, но прочнейшей нитью. И паутина эта дрогнула. Первым отпал монзанский агент, с которым был заключён договор на партию отборного соболя. Мех, уже оплаченный, «не подошёл по качеству». Молодой Веллюд знал, что мех был безупречен, а у агента появился новый, более сильный покровитель из числа крученьской знати. Он мог кричать, рвать на себе рубаху, искать княжеского суда. Он же лишь велел подать гостю мёду и, глядя куда-то мимо, завёл неторопливую беседу о превратностях судьбы, о том, как внезапное увлечение человека, скажем, костями в одном тёмном заведении у Волхвова переулка, может сгубить не только его, но и запятнать репутацию его высоких монзанских хозяев. Он не обвинял. Он констатировал. Назавтра агент принёс серебро и извинения. Так, без единого голоса, Веллюд выиграл свою первую торговую войну. Он понял, что истинная сила - в знании, а не в крике.
И пошла его жизнь чередой таких вот тихих, негромких побед. Он не открывал новых земель. Он оживлял старые, заброшенные пути. Он первым догадался вести не просто меновую торговлю с замкнутыми общинами жметичей в верховьях Каялы, а наладить регулярный обмен. Не только на их мех, но и на их чудесную бересту, на редкие травы, которые волхвы покупали на вес серебра. Он отыскал старика-гончара, чьи предки лепили горшки ещё для Кельда, и стал скупать его работу не за гроши, а за достойную цену, поставляя её потом в Кручень как диковинку. Его ладьи начали ходить с точностью солнечных часов. Он платил гребцам чуть больше, но требовал безупречной дисциплины. Он знал всех таможенников на реке по именам, помнил дни рождения их детей и вовремя подносил не взятку, а "подарок к празднику". Его богатство росло не сундуками, а связями, словно он не торговал товаром, а аккуратно ткал огромное, прочное полотно, где каждая нить была чьим-то интересом, чьей-то выгодой, чьей-то благодарностью.
Но жить в Крученьском княжестве и не знать ратного дела было нельзя. Когда княжеская стрела сзывала ополчение, Веллюд являлся со своим стягом. И здесь его способности обрели иное применение. Его лагерь разбивался всегда на пол-часа быстрее других, ровнее, с учётом ветра и рельефа. У его людей всегда находились запасные подковы, лишние ремни, добротные сухари - всё закупленное заранее, по его ценам. В бою он не гонялся за славой. Его стяг редко бывал в самой гуще сечи. Он предпочитал занимать крепкую позицию - холм, перелесок, устье ручья - и держать её. Он воевал не с воинами, а с их волей. Ночная вылазка, чтобы распустить коней в неприятельском стане. Точечный обстрел из луков зажигательными стрелами, нацеленный не на людей, а на их обоз. Он выбивал из-под врага почву, лишал его сил, терзал мелкими, но досадными уколами. Это была война купца, а не воина – война на измор, на логистику, на нервы. После одной такой кампании, где его стяг, заняв узкий дефиле, три дня сдерживал вдесятеро сильнейший отряд люфтерати, не дав тем ударить в тыл княжеской рати, сам Яровид Щедрый, проезжая мимо, бросил хмуро: "Крепко стоишь, Торба. Как гранитная глыба". Для Веллюда это было равноценно целому сундуку золота.
К сороковому десятку он достиг всего. Его паутина опутала пол-княжества. Он ссужал серебром самих князей Святогоричей, его советов слушались в вопросах снабжения, его слово имело вес. И в этой точке зенита его и подстерегла гибель. Она пришла не с мечом в руке, а с шёпотом на ухо. Конкуренты, старые боярские роды, задыхавшиеся от его влияния, подсунули ему через цепочку подставных лиц сказку. Сказку о землях на востоке, за пределами владений манферратт, где за горсть бус и дешёвые железные наконечники дикие племена отдают самоцветы, добытые якобы в руинах Кельда. Были и карты, и "очевидцы", и даже образцы - красивые, холодные камушки. Азарт, против которого он боролся всю жизнь, разом охватил его. Он увидел не риск, а венец всех своих трудов - один великий удар, который навсегда вознесёт Горынычей выше всех Муштатов и Цаковских. Он вложил в экспедицию всё. Своё золото, занятое у волхвов, заём из княжеской казны под личное поручительство. Снарядил не караван, а целую армаду.
То, что началось как триумфальное шествие, быстро обернулось кошмаром. Секретные» тропы привели в безлюдные топи, где от болотных миазмов и лихорадки вымерла треть людей. Проводники исчезли в одну из ночей. А когда измученные остатки отряда нашли, наконец, поселение, оказалось, что местные не торгуют самоцветами, а встречают чужаков градом стрел. В стычке полегли лучшие его люди, те, что прошли с ним и огонь, и воду. Обратный путь стал дорогой смерти. Их грабили свои же, хакмаррские племена, приняв за лёгкую добычу. Княжеская стража на Каяле, ещё недавно почтительно кланявшаяся, обобрала до нитки, увидев в потрёпанных, оборванных людях не господина Веллюда, а банду неудачливых контрабандистов.
В Кручень он вернулся на единственной уцелевшей ладье, с пробитым бортом и полусгнившим такелажем. На борту не было ни самоцветов, ни золота. Только горстка выживших, чьи глаза избегали его взгляда, и неподъёмная гора долгов. Паутина, которую он ткал десятилетиями, порвалась в один миг. Доверие, стоившее дороже любого серебра, испарилось. Имущество пошло с молотка. Сыновья, не видевшие иного выхода, ушли в наёмники на юг. Веллюд Ратиборич остался у разбитого корыта. У него не осталось ничего. Кроме прозвища. И кроме слухов о Пределе.
Предел манил не как земля богатства, а как земля небытия. Место, где нет долгов, нет позора, нет прошлого. Где начинается чистый лист. Он продал последнее, что у него было - свой добрый плащ и серебряную пряжку с родовым знаком. На вырученные гроши купил место на утлом корабле, шедшем на Предел. В его старой, протершейся насквозь торбе теперь лежали лишь нож, кресало да непотопляемое, горькое знание о цене ошибки и о цене удачи. Он отплывал в никуда, в холодный туман, навстречу краю, где его умение считать и чувствовать людей могло стоить целого состояния. Или не стоить ровно ничего. Но иного выбора у него не оставалось.
Его детство прошло в мире, где главными богами были Яробог, дарующий урожай, и Варубог, покровительствующий удачной сделке. Вместо звонов мечей здесь слышался мерный стук топора дровосека, плавный скрип блоков, поднимающих тюки на пристани, и низкий, размеренный голос отца, Ратибора, вечно что-то подсчитывающего. Воздух в их доме всегда был густым - от запаха кожи, воска, сушёной рыбы и какой-то вечной, добротной сырости дерева и пеньки. Веллюд рос тихим, наблюдательным мальчиком с глазами серого, осеннего озера, что редкость среди голубоглазых ротичей. Эти глаза словно созданы были не для того, чтобы загораться боевой яростью, а чтобы холодно и точно оценивать, взвешивать, замечать. Он выучился считать раньше, чем крепко держать отцовский топор. Его пальцы рано познакомились с шероховатостью конторских счет, с гладкостью гирек для весов, с восковой мягкостью табличек для записей.
Именно тогда, в отроческие годы, и родилось прозвище - "Торба". Оно пристало к нему не за скупость, а за удивительную, ненасытную память. Он впитывал всё, как холщовый мешок впитывает зерно. Цены на соль в Бричене в прошлую зиму, имена детей у старого лоцмана на Каяле, детали давнишней тяжбы между двумя мелкими вотчинниками – ничто не ускользало от него, ничто не забывалось. Он молча сидел в углу горницы, пока отец вёл дела, и его серые глаза скользили по лицам гостей, улавливая мимолётную жадность, тень сомнения, скрытое беспокойство. Эта память стала его первым и главным капиталом.
Смерть Ратибора застала дела в зыбком равновесии. Формально - крепкий дом, ладьи, связи. В сущности - паутина обязательств, где честное слово отца было тончайшей, но прочнейшей нитью. И паутина эта дрогнула. Первым отпал монзанский агент, с которым был заключён договор на партию отборного соболя. Мех, уже оплаченный, «не подошёл по качеству». Молодой Веллюд знал, что мех был безупречен, а у агента появился новый, более сильный покровитель из числа крученьской знати. Он мог кричать, рвать на себе рубаху, искать княжеского суда. Он же лишь велел подать гостю мёду и, глядя куда-то мимо, завёл неторопливую беседу о превратностях судьбы, о том, как внезапное увлечение человека, скажем, костями в одном тёмном заведении у Волхвова переулка, может сгубить не только его, но и запятнать репутацию его высоких монзанских хозяев. Он не обвинял. Он констатировал. Назавтра агент принёс серебро и извинения. Так, без единого голоса, Веллюд выиграл свою первую торговую войну. Он понял, что истинная сила - в знании, а не в крике.
И пошла его жизнь чередой таких вот тихих, негромких побед. Он не открывал новых земель. Он оживлял старые, заброшенные пути. Он первым догадался вести не просто меновую торговлю с замкнутыми общинами жметичей в верховьях Каялы, а наладить регулярный обмен. Не только на их мех, но и на их чудесную бересту, на редкие травы, которые волхвы покупали на вес серебра. Он отыскал старика-гончара, чьи предки лепили горшки ещё для Кельда, и стал скупать его работу не за гроши, а за достойную цену, поставляя её потом в Кручень как диковинку. Его ладьи начали ходить с точностью солнечных часов. Он платил гребцам чуть больше, но требовал безупречной дисциплины. Он знал всех таможенников на реке по именам, помнил дни рождения их детей и вовремя подносил не взятку, а "подарок к празднику". Его богатство росло не сундуками, а связями, словно он не торговал товаром, а аккуратно ткал огромное, прочное полотно, где каждая нить была чьим-то интересом, чьей-то выгодой, чьей-то благодарностью.
Но жить в Крученьском княжестве и не знать ратного дела было нельзя. Когда княжеская стрела сзывала ополчение, Веллюд являлся со своим стягом. И здесь его способности обрели иное применение. Его лагерь разбивался всегда на пол-часа быстрее других, ровнее, с учётом ветра и рельефа. У его людей всегда находились запасные подковы, лишние ремни, добротные сухари - всё закупленное заранее, по его ценам. В бою он не гонялся за славой. Его стяг редко бывал в самой гуще сечи. Он предпочитал занимать крепкую позицию - холм, перелесок, устье ручья - и держать её. Он воевал не с воинами, а с их волей. Ночная вылазка, чтобы распустить коней в неприятельском стане. Точечный обстрел из луков зажигательными стрелами, нацеленный не на людей, а на их обоз. Он выбивал из-под врага почву, лишал его сил, терзал мелкими, но досадными уколами. Это была война купца, а не воина – война на измор, на логистику, на нервы. После одной такой кампании, где его стяг, заняв узкий дефиле, три дня сдерживал вдесятеро сильнейший отряд люфтерати, не дав тем ударить в тыл княжеской рати, сам Яровид Щедрый, проезжая мимо, бросил хмуро: "Крепко стоишь, Торба. Как гранитная глыба". Для Веллюда это было равноценно целому сундуку золота.К сороковому десятку он достиг всего. Его паутина опутала пол-княжества. Он ссужал серебром самих князей Святогоричей, его советов слушались в вопросах снабжения, его слово имело вес. И в этой точке зенита его и подстерегла гибель. Она пришла не с мечом в руке, а с шёпотом на ухо. Конкуренты, старые боярские роды, задыхавшиеся от его влияния, подсунули ему через цепочку подставных лиц сказку. Сказку о землях на востоке, за пределами владений манферратт, где за горсть бус и дешёвые железные наконечники дикие племена отдают самоцветы, добытые якобы в руинах Кельда. Были и карты, и "очевидцы", и даже образцы - красивые, холодные камушки. Азарт, против которого он боролся всю жизнь, разом охватил его. Он увидел не риск, а венец всех своих трудов - один великий удар, который навсегда вознесёт Горынычей выше всех Муштатов и Цаковских. Он вложил в экспедицию всё. Своё золото, занятое у волхвов, заём из княжеской казны под личное поручительство. Снарядил не караван, а целую армаду.
То, что началось как триумфальное шествие, быстро обернулось кошмаром. Секретные» тропы привели в безлюдные топи, где от болотных миазмов и лихорадки вымерла треть людей. Проводники исчезли в одну из ночей. А когда измученные остатки отряда нашли, наконец, поселение, оказалось, что местные не торгуют самоцветами, а встречают чужаков градом стрел. В стычке полегли лучшие его люди, те, что прошли с ним и огонь, и воду. Обратный путь стал дорогой смерти. Их грабили свои же, хакмаррские племена, приняв за лёгкую добычу. Княжеская стража на Каяле, ещё недавно почтительно кланявшаяся, обобрала до нитки, увидев в потрёпанных, оборванных людях не господина Веллюда, а банду неудачливых контрабандистов.
В Кручень он вернулся на единственной уцелевшей ладье, с пробитым бортом и полусгнившим такелажем. На борту не было ни самоцветов, ни золота. Только горстка выживших, чьи глаза избегали его взгляда, и неподъёмная гора долгов. Паутина, которую он ткал десятилетиями, порвалась в один миг. Доверие, стоившее дороже любого серебра, испарилось. Имущество пошло с молотка. Сыновья, не видевшие иного выхода, ушли в наёмники на юг. Веллюд Ратиборич остался у разбитого корыта. У него не осталось ничего. Кроме прозвища. И кроме слухов о Пределе.Предел манил не как земля богатства, а как земля небытия. Место, где нет долгов, нет позора, нет прошлого. Где начинается чистый лист. Он продал последнее, что у него было - свой добрый плащ и серебряную пряжку с родовым знаком. На вырученные гроши купил место на утлом корабле, шедшем на Предел. В его старой, протершейся насквозь торбе теперь лежали лишь нож, кресало да непотопляемое, горькое знание о цене ошибки и о цене удачи. Он отплывал в никуда, в холодный туман, навстречу краю, где его умение считать и чувствовать людей могло стоить целого состояния. Или не стоить ровно ничего. Но иного выбора у него не оставалось.
1. Имена, прозвища и прочее:
Веллюд Ратиборович из Горынычей, по прозвищу Торба.
2. OOC Ник: zabuldyga_vedaet.
3. Раса персонажа: Человек.
4. Возраст: 36.
5. Внешний вид:
6. Характер:
Холодный прагматик, мыслящий категориями выгоды и управляемого риска. Мастер тихого влияния, действующий через знание слабостей и системный расчёт, а не через грубую силу. Его движут патологическая боязнь разорения и железная воля к методичному, а не авантюрному приумножению ресурсов.
7. Таланты, сильные стороны:
Расчётливый прагматик.
Мастер торговли и логистики.
Феноменальная память на детали и слабости людей.
Умеет добиваться своего без открытого конфликта.
8. Слабости, проблемы, уязвимости:
Панически боится долгов и разорения.
После краха потерял веру в себя, стал скрытным и недоверчивым.
9. Привычки: Прятать кошельки куда подальше, вечно тоскает с собой записную книжку.
10. Мечты, желания, цели:
Разбогатеть на новых землях.
11. Языки: Хакмаррский и Амани
Веллюд Ратиборович из Горынычей, по прозвищу Торба.
2. OOC Ник: zabuldyga_vedaet.
3. Раса персонажа: Человек.
4. Возраст: 36.
5. Внешний вид:
6. Характер:
Холодный прагматик, мыслящий категориями выгоды и управляемого риска. Мастер тихого влияния, действующий через знание слабостей и системный расчёт, а не через грубую силу. Его движут патологическая боязнь разорения и железная воля к методичному, а не авантюрному приумножению ресурсов.
7. Таланты, сильные стороны:
Расчётливый прагматик.
Мастер торговли и логистики.
Феноменальная память на детали и слабости людей.
Умеет добиваться своего без открытого конфликта.
8. Слабости, проблемы, уязвимости:
Панически боится долгов и разорения.
После краха потерял веру в себя, стал скрытным и недоверчивым.
9. Привычки: Прятать кошельки куда подальше, вечно тоскает с собой записную книжку.
10. Мечты, желания, цели:
Разбогатеть на новых землях.
11. Языки: Хакмаррский и Амани
Последнее редактирование:
