Глава первая. Филомская глина.
Филомская губерния пахнет хлопком и гарью. Это странное сочетание сладковатый запах созревающих коробочек, тягучий и приторный, и горький дымок от дартадских костров за старой канавой. Запах мира, который всегда на грани. Мира, где мирный труд соседствует с вечной угрозой с юга. Луис родился здесь. В доме с земляным полом, дверью из грубоструганных досок и крышей из камыша. В самом сердце субтропической полосы, где даже зима не снимает с деревьев листву просто делает её темнее, тяжелее, будто прибивает к веткам дождями. Его мать и отец оба псовые звереси, оба из рода, который веками пас овец на спорной полосе между Остфаром и Дартадской империей. Луис не помнит их лиц. Не помнит, как пахнет материнская шерсть говорят, она пахла ромашкой, потому что любила валяться на лугу после дождя. Не помнит, как отец ставит лапу на плечо, когда хочет сказать что-то важное. Набег случился, когда щенку не исполнилось и месяца. Дартадцы перешли границу не для войны для налёта. Сожгли три хутора. Угнали скот. Убили всех, кто попытался защитить свой очаг. Родители Лу были среди них. Щенка вытащила из-под завала бабка худая женщина из людей с цепкими пальцами и вечно прищуренными глазами. Она разгребла обгоревшие балки голыми руками потом шесть недель ходила с замотанными ладонями. Дед, старый пёс с седой мордой и шрамами на предплечьях, молча перекрестил внука охотничьим ножом. Так, по обычаю кочевников, призывали в ребёнка дух предка. Потом выпил самогонки, крякнул и сказал: Выживет значит наш. И они остались втроём. Дед, бабка и маленький щенок с большими ушами и вечно поджатым хвостом. Детство Луиса прошло между двумя мирами. Дед учил его выслеживать дичь по ветру. Различать следы на сухой земле где прошёл кабан, где крался лис, где человек волок мешок с украденным. Дед учил его, как затаиться в высокой траве так, чтобы даже птица не заметила. И никогда слышишь, щенок? никогда не поворачиваться спиной к югу. Там Дартад, говорил дед, понижая голос до шёпота. Там они, мрази. Они убили твоих маму и папу. Запомни это не умом нутром запомни. Парень запоминал. Но нутром почему-то не чувствовал ненависти. Только холод. Тяжёлый, липкий холод в животе, когда ветер дул с юга. Бабка, напротив, ставила внука на табурет и заставляла читать вслух старые свитки. Сначала он водил пальцем по строчкам, запинался, злился. Потом втянулся. Хроники Остфара, стихи флорендских монахов, даже купчие грамоты, которые она переписывала для соседей за несколько медяков он глотал всё. Ты не волк, говорила бабка, тыкая в него вязальной спицей. Не больно, но ощутимо. Ты пастух. А пастух должен быть умнее волка. Волк умеет только рвать глотки. А ты должен уметь читать, считать и знать, когда волк вообще не стоит твоего времени. Юнец кивал, потирал уколотое место и возвращался к свитку. Он рос подвижным, любопытным и не по годам добрым. В шесть лет притащил в дом раненого суслика нашёл у канавы с перебитой лапкой. Бабка закатила глаза, но лечить помогла. Суслик выжил, прожил у них три недели, сожрал половину припасов и сбежал. Камарго не плакал он просто сидел на крыльце и смотрел на степь, будто надеялся, что зверёк махнёт ему на прощание хвостом. В восемь лет он подрался с соседским мальчишкой. Тот дразнил девочку-морфитку с рыбьей чешуёй на щеках говорил, что она полурыба и что её место в реке. Парнишка слушал, слушал, а потом врезал. Неловко, сопливо, со всей детской злостью, на которую был способен. Он проиграл драку. Соседский мальчишка был крупнее и бил подлее. Но после этого полдеревни стало уважать его за что-то, что взрослые называли правильным нутром. Быть может, за то, что он встал за слабого, даже когда знал, что проиграет. В двенадцать Лу впервые пересёк спорную полосу. Не ради лихачества просто гнался за отбившейся овцой. Старая, глупая овца, которая вечно норовила уйти туда, куда не надо. Он бежал за ней до самого пограничного столба старого, выщербленного камня, поросшего лишайником. Остановился. Тронул лапой холодный камень. И почувствовал, как по спине пробежал холод не от страха, нет. От странного, щемящего чувства: там, за камнем, мир не кончается. Он просто становится другим. Дед потом драл его за уши долго, с чувством, с расстановкой. Я кому сказал не соваться на ту сторону?! орал дед, дёргая за уши. Ты хоть понимаешь, щенок, что бы с тобой сделали дартадцы, если б поймали?! Но Луис запомнил не боль. Он запомнил камень. И то чувство. Мир не кончается. Он просто становится другим. Глава вторая. Четыре стены и пустой кошелёк В шестнадцать лет дед умер. Просто не проснулся однажды утром. Старческое сердце, изношенное войной и тяжёлой жизнью. Лу нашёл его в постели седая морда спокойная, лапы сложены на груди. Старый пёс ушёл так же молча, как жил. Бабка продержалась ещё два года. Худела. Кашляла. По ночам сидела у окна, глядя на степь, что-то бормотала. Но продолжала вязать и ворчать до самого конца. Вязальной спицей тыкала уже не так сильно рука слабела. А на восемнадцатый день рождения Луис она заснула и не проснулась. Бабка отсчитывала годы по лунным циклам, потому что календарь считала человеческой блажью, от которой одни долги. И лунных циклов получилось ровно двести шестнадцать если переводить на человеческий счёт, это и было восемнадцать лет. В кулаке у неё была зажата ветка вербены. От сглаза. Луис сидел рядом с её телом до утра. Не плакал просто сидел, смотрел на морщинистое лицо и гладил холодную руку. Потом встал, закопал бабку рядом с дедом и остался один. Дом крепкий, но старый, с продуваемыми стенами. Участок земли три десятины, половину которых съела эрозия. Ни родителей, ни родни, ни даже старого пса, который бы ждал у порога. Он пытался наладить жизнь. Честно пытался до седьмого пота, до кровавых мозолей, до ночной тоски, когда смотришь в потолок и думаешь: Ну почему? Почему ничего не получается?
Первым делом он взял в аренду соседский клин под хлопок. Расплатиться обещал осенью урожаем. Семена бросил в землю вовремя как дед учил. Поливал из канавы таскал вёдрами, пока спина не начинала гудеть. Выпалывал сорняки от зари до зари, пальцы саднили, под ногтями чёрная земля. В середине лета пришёл град. Мелкий, злой, плотный, как дробь. Он стучал по крыше, по камышам, по сердцу. Луис выбежал в поле под град дурак, конечно, но что поделать. Стоял среди побитых растений и смотрел, как земля превращается в грязь. Хлопок полег. Переломился. Сгнил на корню. Он отдал арендодателю последних овец. Трёх тощих, хромых, оставшихся от деда. И остался должен ещё двадцать флорингов.
Вторым делом попробовал торговать. Насобирал лесных трав мяту, зверобой, чабрец. Насушил грибов белые, подосиновики, лисички. Сколотил из досок ящик, повесил на плечо и пошёл на большую дорогу, где останавливались купцы из Флодмунда. Первые две сделки прошли хорошо. Получил несколько флорингов не богатство, но на муку, соль и новый нож хватило. Лу повеселел, подумал: А может, и правда получится? На третью сделку пришёл старый знакомец деда. Человек с маслеными глазами и сладким голосом. Раньше он покупал у деда шкуры всегда честно, всегда вовремя. Псовый ему поверил. Ты, парень, деда помнишь? спросил купец, улыбаясь. Царствие ему небесное. Хороший был пёс. Я тебя не обману давай большую партию. Дёшево, но сразу. Я беру всё. Луис отдал все деньги. Наутро торговец уехал. А ящик с травами так и остался стоять у дороги в нём была одна труха, перемешанная с опилками. Лу стоял над ящиком, сжимал кулаки и чувствовал, как в груди что-то ломается. Не сердце нет. Что-то другое. Вера, наверное.
Третьим делом он пошёл в батраки к соседу-овцеводу. Работа от зари до зари. Стрижка, забой, чистка загонов, верховая пастьба. Платили гроши. Кормили баландой жидкой, серой, от которой тянуло тухлятиной. Спал он в сарае с козами козы воняли, бодались по ночам и совали холодные носы в лицо. Через три месяца хозяин позвал его в дом. Посадил напротив себя, вздохнул и сказал: Ты хороший пёс, Камарго. Честный. Работящий. Ни разу не схалтурил. Но кормить тебя нечем. Сам еле концы с концами свожу. Выдал полмешка муки и выставил за ворота. Луис стоял у дороги с мешком за плечами и смотрел на закат. Рыжий, тяжёлый, безнадёжный закат. Ничего, сказал он себе. Что-нибудь придумаю. К девятнадцати годам он понял: Филомская земля не принимает его. Как неправильно привитая ветка сок идёт, а плодов нет. Он был молод, здоров, умел и читать, и пахать, и стрелять из арбалета. Дед научил всему, что умел сам. Но в этой губернии, где каждый клочок земли полит потом и кровью чужой и своей для него не оставалось места. И тогда он связался с компанией. Их было четверо. Парни из Лакхникхона ободранные, зубастые, весёлые. Не люди, не звереси, а так смесь, которую на Пограничье называют швалью. Но весёлой швалью. Они промышляли малым: перегоняли через полупустыню неучтённый лес, уходили от дартадских дозоров, иногда сбывали имперским перебежчикам фальшивые подорожные. Настоящим преступлением это можно было назвать с натяжкой так, мелкое жульничество на грани фола. Луис не был преступником по натуре. Но одиночество и нужда сделали своё притупили страх, приглушили голос совести. Он согласился возить грузы. Два месяца он таскался по южным трактам с чужой поклажей. Спал под фургонами, ел всухомятку. Ни разу не взял лишнего. Ни разу не предал хотя пару раз очень хотелось взять и уйти, бросить всё к чертям. Но он оставался. Потому что компания была единственной семьёй, которая у него была. А потом случилась ночь в придорожной таверне. Их едва не перерезали имперские лазутчики. Кто-то из своих же продал маршрут за тридцать сребреников, как в старых легендах. Луис проснулся от хруста кто-то перерезал горло часовому. Вскочил, схватил ухват от печи арбалет сломался в первой же схватке, когда он ударил им лазутчика по башке. Он отбивался этим ухватом. Дрался как бешеный не убивал, но отбрасывал, отшвыривал, не давал подойти к своим. Вытащил из-под стола раненого товарища парня-человека с пробитым плечом. Переволок через двор, за сарай, в канаву. Вернулся за вторым но было поздно. Утром он сидел у разбитого корыта таверны, смотрел на четыре трупа и на единственного выжившего того, кого сам вытащил. У выжившего было стеклянное лицо и пустые глаза. Лу собрал мешок. Встал. Не моё, сказал он атаману, который каким-то чудом тоже выжил. Вы злые, а я нет. Я просто устал. Атаман сплюнул кровью ему разбили губу в той свалке и не стал удерживать. Знал: такой не приживётся.
Глава вторая.
Первым делом он взял в аренду соседский клин под хлопок. Расплатиться обещал осенью урожаем. Семена бросил в землю вовремя как дед учил. Поливал из канавы таскал вёдрами, пока спина не начинала гудеть. Выпалывал сорняки от зари до зари, пальцы саднили, под ногтями чёрная земля. В середине лета пришёл град. Мелкий, злой, плотный, как дробь. Он стучал по крыше, по камышам, по сердцу. Луис выбежал в поле под град дурак, конечно, но что поделать. Стоял среди побитых растений и смотрел, как земля превращается в грязь. Хлопок полег. Переломился. Сгнил на корню. Он отдал арендодателю последних овец. Трёх тощих, хромых, оставшихся от деда. И остался должен ещё двадцать флорингов.
Вторым делом попробовал торговать. Насобирал лесных трав мяту, зверобой, чабрец. Насушил грибов белые, подосиновики, лисички. Сколотил из досок ящик, повесил на плечо и пошёл на большую дорогу, где останавливались купцы из Флодмунда. Первые две сделки прошли хорошо. Получил несколько флорингов не богатство, но на муку, соль и новый нож хватило. Лу повеселел, подумал: А может, и правда получится? На третью сделку пришёл старый знакомец деда. Человек с маслеными глазами и сладким голосом. Раньше он покупал у деда шкуры всегда честно, всегда вовремя. Псовый ему поверил. Ты, парень, деда помнишь? спросил купец, улыбаясь. Царствие ему небесное. Хороший был пёс. Я тебя не обману давай большую партию. Дёшево, но сразу. Я беру всё. Луис отдал все деньги. Наутро торговец уехал. А ящик с травами так и остался стоять у дороги в нём была одна труха, перемешанная с опилками. Лу стоял над ящиком, сжимал кулаки и чувствовал, как в груди что-то ломается. Не сердце нет. Что-то другое. Вера, наверное.
Третьим делом он пошёл в батраки к соседу-овцеводу. Работа от зари до зари. Стрижка, забой, чистка загонов, верховая пастьба. Платили гроши. Кормили баландой жидкой, серой, от которой тянуло тухлятиной. Спал он в сарае с козами козы воняли, бодались по ночам и совали холодные носы в лицо. Через три месяца хозяин позвал его в дом. Посадил напротив себя, вздохнул и сказал: Ты хороший пёс, Камарго. Честный. Работящий. Ни разу не схалтурил. Но кормить тебя нечем. Сам еле концы с концами свожу. Выдал полмешка муки и выставил за ворота. Луис стоял у дороги с мешком за плечами и смотрел на закат. Рыжий, тяжёлый, безнадёжный закат. Ничего, сказал он себе. Что-нибудь придумаю. К девятнадцати годам он понял: Филомская земля не принимает его. Как неправильно привитая ветка сок идёт, а плодов нет. Он был молод, здоров, умел и читать, и пахать, и стрелять из арбалета. Дед научил всему, что умел сам. Но в этой губернии, где каждый клочок земли полит потом и кровью чужой и своей для него не оставалось места. И тогда он связался с компанией. Их было четверо. Парни из Лакхникхона ободранные, зубастые, весёлые. Не люди, не звереси, а так смесь, которую на Пограничье называют швалью. Но весёлой швалью. Они промышляли малым: перегоняли через полупустыню неучтённый лес, уходили от дартадских дозоров, иногда сбывали имперским перебежчикам фальшивые подорожные. Настоящим преступлением это можно было назвать с натяжкой так, мелкое жульничество на грани фола. Луис не был преступником по натуре. Но одиночество и нужда сделали своё притупили страх, приглушили голос совести. Он согласился возить грузы. Два месяца он таскался по южным трактам с чужой поклажей. Спал под фургонами, ел всухомятку. Ни разу не взял лишнего. Ни разу не предал хотя пару раз очень хотелось взять и уйти, бросить всё к чертям. Но он оставался. Потому что компания была единственной семьёй, которая у него была. А потом случилась ночь в придорожной таверне. Их едва не перерезали имперские лазутчики. Кто-то из своих же продал маршрут за тридцать сребреников, как в старых легендах. Луис проснулся от хруста кто-то перерезал горло часовому. Вскочил, схватил ухват от печи арбалет сломался в первой же схватке, когда он ударил им лазутчика по башке. Он отбивался этим ухватом. Дрался как бешеный не убивал, но отбрасывал, отшвыривал, не давал подойти к своим. Вытащил из-под стола раненого товарища парня-человека с пробитым плечом. Переволок через двор, за сарай, в канаву. Вернулся за вторым но было поздно. Утром он сидел у разбитого корыта таверны, смотрел на четыре трупа и на единственного выжившего того, кого сам вытащил. У выжившего было стеклянное лицо и пустые глаза. Лу собрал мешок. Встал. Не моё, сказал он атаману, который каким-то чудом тоже выжил. Вы злые, а я нет. Я просто устал. Атаман сплюнул кровью ему разбили губу в той свалке и не стал удерживать. Знал: такой не приживётся.
Глава вторая.
Зелёный мундир Армия Остфара стала для псового не призванием, а убежищем. Он записался добровольцем на Южной Заставе, когда кошелёк был пуст, а живот прилипал к позвоночнику. Казармы встретили его запахом варёной капусты (вечно переваренной), мокрой шерсти (кто-то просушивал амуницию у печки) и казённого равнодушия, которое пропитывало стены, койки и лица. В его взводе были люди, морфиты, двое звересей-лис и один угрюмый гротдор, которого все сторонились. Луис не сторонился никого. Начальная подготовка. Первые три месяца плац, марши, зубрёжка уставов. Капрал, старый ветеран с отрубленными двумя пальцами на левой руке, гонял новобранцев до седьмого пота. Орал так, что в ушах звенело. Никого не выделял, никого не жалел. псовому давалось легко. Выносливость была в крови дед говорил, что его предки-кочевники могли бежать за стадом два дня без остановки. Он мог бежать час без остановки, спать под открытым небом, вставать по первому сигналу рога. Труднее всего давалось оружие. Не потому, что руки кривые. А потому, что каждый раз, наставляя арбалет на мишень, он представлял, что на той стороне может быть живой человек. Не враг не абстрактный дартадец. А человек. Со своим именем, своей историей, может быть, даже с семьёй. Капрал заметил это. Однажды после стрельбища подошёл, тяжело дыша, и сказал негромко, чтобы не слышали другие: Ты, колли, не воин. Ты пастух. Но пастухи тоже нужны они хотя бы стадо не режут. Держись.Рукопашный бой. Луис выбрал тактику уклонения. Он был быстр, гибок, предугадывал движения партнёра за долю мгновения звериное чутьё, отточенное годами охоты с дедом. Его учили бить в горло, в пах, в коленную чашечку. Он научился. Мог. Но на спаррингах всегда останавливался в дюйме от цели кулак замирал, не доводя удара. Инструктор по рукопашке, коренастая женщина-морфитка с волчьей хваткой, долго на него злилась. А потом плюнула и сказала: Ты слишком мягкий для уличной драки. Тебя убьют на первой же вольной. Но в строю твоя мягкость не порок. Ты прикроешь, когда другие рубят. Щит тебе нужен, понял? Не кулаки щит. Юноше дали щит и баклер. Со щитом он работал отлично прикрывал, отводил удары, давал товарищам время перезарядить арбалеты. Капрал даже похвалил однажды: Ты как стена, колли. Не таран стена. И это хорошо.
Оружие. Арбалёт стандартный пехотный, с воротом, требующим силы ног. Лу освоил его за месяц. Стрелял метко мог попасть в монету с тридцати шагов. Но медленно. Всё потому, что нажимал на спуск только когда был уверен, что не ранит случайного. Ты вечно проверяешь мишень, ворчал капрал. Нет там ребёнка. Стреляй давай! А вдруг? тихо отвечал псовый. Капрал закатывал глаза. Короткое копьё и баклер стали его парой. Копьём он работал на дистанции колол метко, жёстко, без лишней жестокости. Баклером закрывался в ближнем бою вращал его так быстро, что клинки отскакивали с визгом. Меч он не любил. Слишком тяжёлый. Слишком кровожадный. Мечом надо рубить со всей дури, со всей злостью. Лу не умел. Капрал махнул рукой: Пусть будет с копьём. Хуже не будет.
Дозорно-разведывательная служба. Главное, чему научился парень на границе, это тишине. Он научился ходить по сухой траве так, чтобы не треснула ни одна ветка. Научился лежать в засаде часами, не шевелясь, сливаясь с землёй, с камнями, с воздухом. Научился читать следы не звериные, человеческие. Отличать след сапога беглеца от следа солдата в строю. Три выхода в нейтральную полосу между Остфаром и Дартадом. Ни одной перестрелки. Один раз их пятёрка заметила имперский разъезд четверо всадников в чёрных плащах. Командир, молодой лейтенант, который хотел отличиться, сжал рукоять меча и прошептал: Сейчас мы их… Стоять, сказал Луис, глядя в подзорную трубу. Они ведут лошадей в поводу. Лошади устали. Головы опущены, шаг неровный. Значит, идут с дальней заставы не меньше двух дней в седле. Если мы их тронем, через два часа здесь будет сотня. Лейтенант посмотрел на него. Хотел настоять на своём по губам было видно. Но на уставших, безропотных лошадей посмотрел и кивнул. Ложись, сказал он. Не отсвечивай. Разъезд прошёл мимо. Никто не погиб. Вечером командир молча кивнул парню. Ни слова благодарности просто кивок. Но Луиса это устроило.
Тактика. На учениях в Никхонском лесу и на степных полигонах Луис показал себя грамотным, но не агрессивным бойцом. Он знал, как строить оборону в лесистой местности где ставить дозоры, где копать ложные окопы, как использовать складки рельефа. Знал, как выставлять дозоры и уходить от преследования петляющим маршем петлял он великолепно, как заяц, запутывая следы. Но наступательные манёвры давались ему плохо. Командир роты, старый капитан-человек по имени Хейнрих, как-то раз на разборе сказал при всех: Ты умеешь всё, что должен уметь солдат, Камарго. Но в тебе нет злости. Армия это не про защиту, мальчик. Армия это про убийство тех, кто угрожает твоим. Если ты не готов убивать ты не воин. Ты охранник. стоял навытяжку, слушал и кивал. Потому что капитан был прав.
Медицинская помощь. Неожиданно для себя Лу оказался лучшим в роте по экстренной помощи. Он не брезговал чужими ранами перевязывал, останавливал кровь, вытаскивал наконечники стрел. В полевом лагере он за день зашил троих человеку, морфиту и звересю. Лапы дрожали, но игла шла ровно. Морфит потом назвал его братом. Звересь наш просто улыбнулся и пошёл стирать бинты в ледяной воде.
Итог службы. Луис отслужил полный срок три года. Ни одного повышения. Ни одной награды. Он покинул армию в звании рядового пехотинца таким же, каким пришёл. В расчётной книжке, которую выдали при увольнении, было написано сухо и казённо. Выбыл по окончании срока службы. Характеристика: дисциплинирован, исполнителен, физически вынослив. К боевым действиям годен ограниченно ввиду нежелания применять летальное оружие на поражение. Рекомендован к службе в обозе, дозоре или санитарной части. Командир роты, прощаясь, пожал ему лапу крепко, по-мужски. И сказал, глядя прямо в глаза. Ты хороший пёс, Камарго. Иди паси овец. Серьёзно. У тебя получится лучше, чем у половины этих мясников. Псовый вышел из ворот казармы в тот же день. Солнце садилось за степью огромное, красное, похожее на наливное яблоко. На плече висел мешок с тремя сменами белья, дедовым ножом и казённым арбалетом, который он выкупил за свои же флоринги. Он был свободен. И он был совершенно один.
Глава четвёртая.
Вернувшись в Филомскую губернию, Луис продержался всего четыре месяца. Дом деда стоял с провалившейся крышей зимние дожди сделали своё дело. Участок зарос бурьяном трава стояла выше пояса, жесткая, как проволока. Соседи косились отслуживший солдат без денег, без семьи, без злобы в глазах. В округе таких не любили. Говорили за спиной: Пёс, а не волк. Мягкотел. Солдат, который никого не убил какой же это солдат? Луис попытался наняться в караванную охрану. Хозяин каравана, толстый купец из Ёльтха, с брюхом, перетянутым кожаным поясом, и маслеными глазками, посмотрел на его документы. Потом на арбалет. Потом на открытое лицо. Вздохнул. Ты, парень, улыбаешься слишком часто, сказал купец. На дороге таких первыми убивают. Не обижайся, но я рисковать не буду. Луис не обиделся. Просто кивнул и пошёл дальше. Попробовал пойти в подмастерья к кожевнику тот взял, обрадовался: работник здоровый, арбалетчик, мало ли. Но через две недели выгнал. За что? За то, что Луис накормил бродячую собаку из хозяйского котла. Ты понимаешь, сколько это мяса?! орал кожевник, потрясая черпаком. Это хозяйской собаке! Бродячая сама себе пропитание найдёт! Собака была щенная худая, с выменем, висящим до земли. Лу посмотрел на неё, посмотрел на хозяина и тихо сказал: Я заплачу. Но платить было нечем. Его выставили. И тогда до него дошли слухи о Пределе. Дикие земли за северными трактами, где нет короля, нет губернаторов, нет Дартада. Только воля, ветер и право сильного. Говорили, что туда уходят отчаявшиеся, беглые и искатели лёгкой жизни. Говорили, что там золото можно лопатой грести только успевай. Говорили, что там нет закона, и каждый сам за себя. Говорили, что там можно начать сначала или сгинуть. Луису было двадцать четыре года. За душой ни гроша, ни жены, ни дома. И ничего не оставалось, кроме дороги. Он продал дедов дом. Толстый торговец лесом, с такими же маслеными глазками, как у купца из Ёльтха, осмотрел постройку, покряхтел, поторговался сбил цену с тридцати до двадцати флорингов. Луис согласился. Что ему было терять? Снесу, сказал торговец, вручая монеты. Склад тут поставлю. Лес возить сподручнее будет. Последнюю ночь псовый просидел на крыльце. Дом деда, дом бабки, единственный дом, который у него был. Он сидел, привалившись спиной к дверному косяку, смотрел на юг туда, где за горизонтом дымились дартадские печи. Красные огоньки в ночи, похожие на злые глаза. Он не чувствовал ненависти. Только странную, тягучую печаль такую густую, что можно было резать ножом. На рассвете он закинул мешок за спину и пошёл на север. Через неделю он уже был в караване, который шёл на Предел. Караван вёл старый звересь-медведь огромный, лохматый, с седой мордой и изуродованным ухом. Он посмотрел на парня тяжёлым взглядом маленьких глаз и спросил: Зачем идёшь? Не прижился дома, честно ответил Луис. Может, там получится. Медведь хмыкнул. Пару раз глубоко, с хрипотцой так медведи смеются или кашляют, поди разбери. Дураков на Пределе любят, сказал он наконец. Но не едят. Держись рядом, пёс. Караван шёл две недели. Пыльные дороги, ночёвки у костров, жёсткие лепёшки и вода из фляг. Парню нравилось несмотря на трудности, несмотря на то, что он был самым молодым и самым неопытным. Ему нравилось чувствовать дорогу под лапами. Нравилось смотреть на горизонт, который никогда не кончается. Предел встретил его ветром. Сухим, колючим, пахнущим пылью и чужой свободой. Ветер гнал по улицам перекати-поле, хлопал ставнями, завывал в дымоходах. Воздух был прозрачным и жёстким, как хорошо выделанная кожа. В первом же посёлке кривые улочки, дощатые тротуары, вывески, которые не прочтёшь без местного диалекта юноша снял угол у трактирщицы. Вдовы-человека с хриплым голосом и добрыми глазами. Два флоринга в месяц, сказала она, вытирая руки о фартук. Завтрак и ужин отдельно. Дрова сам коли. Договорились. Расплатиться он с неё не мог деньги кончились ещё в караване. Поэтому в первый же вечер нарубил дров целую поленницу, аккуратно, как учил дед. Починил забор, развалившийся у заднего двора. Подлатал крышу сарая, где у трактирщицы жила старая лошадь. Она смотрела на его работу, молчала, а потом сказала: Ты, пёс, странный. Другие первым делом выпивку просят в долг. А ты работать. Ты кто вообще? Луис, ответил он, улыбаясь. Луис Камарго. Бывший солдат. Почти ничей. Она хмыкнула почти как тот медведь в караване и ушла в дом. Наутро парнишка вышел на пыльную улицу чужого города. Он стоял, щурился на солнце на Пределе оно было ярче, чем дома, и жёстче и чувствовал, как ветер шевелит его шерсть. В первый раз за много лет ему показалось, что он дышит полной грудью. Он не знал тогда, что Предел не прощает наивности. Что здесь друзей заводят с ножом у горла и теряют так же быстро. Что его открытая улыбка здесь выглядит странно, почти пугающе как улыбка ребёнка в волчьей стае. Но он также не знал, что именно здесь его мягкость не порок, а редкость. Что пастухи на Пределе нужнее, чем волки. Что доброта, помноженная на выдержку и умение держать щит, может быть страшнее любого клинка. Луис Камарго, пёс из Филома, бывший солдат, неудачник и добряк, стоял на пыльной улице чужого города и улыбался солнцу. Предел, встречай гостя.
Глава пятая.
Глава пятая.
Псовый нрав. Луис бордер-колли до кончиков когтей. До последнего волоска в хвосте, до блеска в глазах. Не огромный, не страшный. Сухой, жилистый, с длинными лапами и быстрой реакцией как плеть, как струна. Шерсть чёрно-белая, мягкая, но густая спасает от степных ветров и ночных заморозков, от колючек и злых рук. Морда вытянутая, деловитая, с живыми ушами, которые вечно поворачиваются туда-сюда, ловят звуки. Глаза тёмно-карие, почти чёрные, с вечным выражением внимательного интереса будто он каждую минуту пытается понять, как устроен этот мир и можно ли ему помочь. Одно ухо иногда заваливается набок особенно когда он смущён или счастлив. Тогда его морда становится почти щенячьей, несмотря на возраст и военный опыт. Хвост пушистый, вечно в движении. Когда Лу идёт хвост плывёт следом, как знамя. Когда он задумался хвост замирает, только кончик вздрагивает. Когда он рад хвост ходит ходуном, сметая всё в радиусе полуметра. Он открыт до глупости. Честно. Это свойство на Пределе смертельно опасно все вокруг говорят тебе: Не будь таким доверчивым, тебя съедят. А он не умеет иначе. Может заговорить с незнакомцем на дороге просто так, потому что человек идёт и выглядит одиноким. Угостить последним куском лепёшки даже если сам не ел два дня. Первым предложить помощь не подумав, не взвесив выгоду, просто потому, что видит, что человеку трудно. Ты как ребёнок, сказала ему однажды трактирщица, глядя, как он отдал прохожему свои последние деньги. Потому что прохожий сказал, что ему не на чем добраться до больного сына. А если он врёт? спросила трактирщица, когда прохожий ушёл. А если нет? ответил Луис. Бабка говорила ему: Доброта не слабость, если ты умеешь за неё постоять. Парень пока не умел. Но учился. Он учился держать щит. Учился ставить блок, уворачиваться, уходить. Учился не позволять своей доброте становиться мишенью. Учился говорить нет пока получалось плохо, но он старался. Он любвеобилен так, что в каждом новом поселении у него заводится знакомая. Не пользуется этим цинично наоборот, искренне увлекается каждой новой встречей. Помнит имена. Дарит цветы полевые васильки или ромашки, всегда свежие. Пишет короткие записки корявым почерком, в которых признаётся в симпатии так неуклюже и мило, что даже суровые трактирщицы смягчаются. Но долго не задерживается. Не потому, что ищет приключений нет. Просто ещё не нашёл того, кто сможет идти с ним рядом. Кто не испугается его открытости. Кто поймёт, что его улыбка не слабость, а приглашение. Сердце у Луиса Камарго как степной ветер: тёплое, свободное и пока ничьё. Он не ищет славы. Не ищет богатства. Ищет место, где его добрый взгляд не назовут слабостью. Где то, что в нём есть открытость, верность, неспособность пройти мимо чужой беды станет силой, а не недостатком. И, может быть, человека, который останется.
Предел стоял перед ним. Грязный, опасный, жестокий. Предел, который ломал людей, как сухие ветки. Предел, где вчерашний друг мог воткнуть нож в спину, а завтрашний враг прикрыть от стрелы. Но Предел был домом. По крайней мере мог им стать. Псовый поправил лямку мешка, поудобнее перехватил арбалет и шагнул вперёд. Шаг в неизвестность. Шаг в новую жизнь. Ветер дул с севера. Предел, встречай гостя
Предел стоял перед ним. Грязный, опасный, жестокий. Предел, который ломал людей, как сухие ветки. Предел, где вчерашний друг мог воткнуть нож в спину, а завтрашний враг прикрыть от стрелы. Но Предел был домом. По крайней мере мог им стать. Псовый поправил лямку мешка, поудобнее перехватил арбалет и шагнул вперёд. Шаг в неизвестность. Шаг в новую жизнь. Ветер дул с севера. Предел, встречай гостя
Имя: Луис Камарго, "Лу", "Пастушок"
OOC Ник (посмотреть в личном кабинете):, Turbo
Раса персонажа:, Звересь-псовый.
Возраст:, 24
Вера:, Ил-Ланеик.
Внешний вид (здесь можно прикрепить арт):, Будет ниже.
Характер (из чего он следует, прошлое персонажа):, Сангвиник, оптимистичен, всегда заканчивает дело даже если оно будет проигрышное.
Таланты, сильные стороны: Добрый действиями, а не словами - лечит, кормит, спасает, отдаёт последнее, выносливый и терпеливый, прошёл нищету, обман, армию, но не сломался.
Слабости, проблемы, уязвимости:, Наивен, боится быть отвергнутым из-за этого терпит плохое обращение.
Привычки:, Курит, часто фырчит носом и расправляет в ушах серьги. Следит за одёжкой. Очень чистоплотен для звереся.
Мечты, желания, цели:, Скопить денег, заняться собой, найти родную душу.
Языки, которые знает персонаж: Филом, Остфар, Амани.
:
OOC Ник (посмотреть в личном кабинете):, Turbo
Раса персонажа:, Звересь-псовый.
Возраст:, 24
Вера:, Ил-Ланеик.
Внешний вид (здесь можно прикрепить арт):, Будет ниже.
Характер (из чего он следует, прошлое персонажа):, Сангвиник, оптимистичен, всегда заканчивает дело даже если оно будет проигрышное.
Таланты, сильные стороны: Добрый действиями, а не словами - лечит, кормит, спасает, отдаёт последнее, выносливый и терпеливый, прошёл нищету, обман, армию, но не сломался.
Слабости, проблемы, уязвимости:, Наивен, боится быть отвергнутым из-за этого терпит плохое обращение.
Привычки:, Курит, часто фырчит носом и расправляет в ушах серьги. Следит за одёжкой. Очень чистоплотен для звереся.
Мечты, желания, цели:, Скопить денег, заняться собой, найти родную душу.
Языки, которые знает персонаж: Филом, Остфар, Амани.
:
Последнее редактирование:
