1. Джадар Нират
2. PoroFessor
3. Человек
4. 19
5. Вера в мать Тилею
6. Парень простой кригской внешности, носит простую робу и штаны, что купил в порту Хендельспорта. Отличительный знак это темно-зелёные глаза и пьебалдизм, что делает некоторые локоны волос светлее, чуть белыми.
7. Джадар открытый на знакомства и интересы человек, ведь его работа и цели того требуют. Он глубоко социализирован и тяжело выносит время без разговоров, ведь без познавания чего-то нового невозможно продвигаться. Активен, общителен, эмоционален. Это его самая простая социальная маска, что отражает его раннее детство.
Во время работы магической он более расчетлив и строг ко всему, чтобы не отвлекаться от работы. Старается не заводить близких контактов с жертвами, ведь всё может пойти по разному и лучше держаться подальше.
8. Магические задатки. Понимание в человеческом поведении. Картёржник и "фокусник".
9. Страх магов и раскрытия его мыслей. Боится подчинения магией как в прошлый раз.
10. Всё записывает. Ведёт подробные бумаги по каждому случаю, потому что в голове такой объём не удержать. Это и его сила, и улика, по которой его можно вычислить.
Машинально тасует и перебирает мелочь в пальцах, когда думает. Старый картёжный тик, руки сами просят работы.
11. Узнать предел. Найти своё место и защиту. Довести метод до совершенства.
12. Амани, Кригский.
13. Маг, Карманник, Пыточник
Жэмар не любит тех, кто рождается зимой. Старухи в нижних кварталах говорят, что Тилея в эти месяцы спит, отвернувшись от моря, а душа, которая приходит в стужу, приходит ничьей. Может, поэтому никто и не запомнил толком, в какую именно ночь у пристани появился Джадар. Записали позже, со слов соседки, да и то приблизительно.
Родился он не во дворце и даже не в доме - в подворотне между двумя складами. Если подняться от этого места выше по склону, через три квартала начинается золото: лавки с пряностями, шёлк, начищенные вывески, тяжёлые двери купеческих контор. Ещё выше блестит Дворец Приливов и оттуда город кажется красивым. Но Джадар родился внизу, у самой кромки, где красоты не было никакой. Только соль, ветер с моря, который режет лицо круглый год, с запахом рыбьих потрохов, который не выветривается даже в мороз.
Мать его была не из этих мест. Приезжая, прибилась к Жэмару с каким-то торговым кораблём да так и осела в порту, торгуя единственным, что у неё было. В матриархальном Криге женщину почитают. Чужачка, что задирает подол за горсть дарлингов в портовой подворотне, не подходит для таких мест. Она просто товар, который дешевеет с каждым годом. Ребёнок ей был обузой, лишним ртом и помехой в ремесле, и она это не скрывала. Как только Джадар немного окреп и перестал висеть на ней мёртвым грузом, она исчезла. Ушла на очередной корабль или к другому порту, или просто в другой квартал, никто не уточнял. Бросила и не оглянулась. Он даже не успел запомнить её лицо, только голос, которым она его прогоняла. Про отца и говорить нечего. Какой-нибудь матрос или грузчик, имени которого не знала, кажется, и сама мать. В нижнем Жэмаре мужчина и так тень при женщине, а такой и подавно. Сгинул где-то за заливом ещё до того, как Джадар научился ходить. Скучать тут не по кому.
Так он и остался один в городе, который и взрослых-то не жалеет. Выжил просто потому, что в порту всегда есть чем поживиться зазевавшемуся мальцу: упавшая с прилавка рыбина, недопитая миска у пьяного, корка, которую выкинули собакам. На этом он и протянул первые годы, мелкий, грязныйй, как все брошенные. А потом прибился к своим. В трущобах Жэмара таких, как он, хватало - дети шлюх, дети должников, ребятки, которых просто недокормили дома и выставили за порог. Сбивались в стаи по подворотням, грелись друг о друга в холода, делили краденое и тумаки поровну. Там, среди этой швали, он и усвоил первое настоящее правило своей жизни. Если ты мальчишка и никому не нужен, то на жалость рассчитывать глупо.
Так и рос. Год за годом, от подворотни к подворотне, от одной стаи к другой, потому что мелкие банды беспризорников в Жэмаре распадались так же легко, как и сбивались. Кто-то взрослел и уходил в грузчики, кого-то прибирала стража, кого-то находили по весне в подтаявшем сугробе. Джадар держался. К тринадцати годам он знал порт лучше иной крысы и умел исчезать из-под носа у облавы так, будто его и не было. Этим он и приглянулся картёжникам. В нижнем Жэмаре, в задних комнатах прокуренных таверн и в подвалах, куда не суются законики, всегда крутилась своя публика. Шулера, мелкие жулики, скупщики краденого, люди без двора и без госпожи, которые жили чужой глупостью и удачей. Заправляли там карточные игроки. Один из таких, старый плут, которого все звали просто Сухой,за тощую руку и кряхлый смешок. И вот как-то он приметил, как ловко Джадар’чик тянет монеты у зазевавшихся гуляк и не сдал его страже, а поманил к себе.
Ворюге нужны были руки - молодые, цепкие, ещё не дрожащие, а мальцу нужно было хоть что-то, кроме холодной подворотни. Так он и прибился к картёжникам, и это оказалось лучшее, что случалось с ним за всю недолгую жизнь. Учили его быстро, без поблажек, но за-то учили по-настоящему. Сперва карты. Шулерство. Как тасовать колоду так, чтобы нужная карта легла куда надо. Как прятать лишнюю в рукаве и в ладони, как подменять одну на другую в одно движение, пока чужой взгляд скользит мимо и многое другое. А ещё карманное дело. Тут у Джадара обнаружился настоящий талант, тот самый, которого ему не досталось ни в драке, ни в породе. Пальцы у него были лёгкие, чуткие, будто и не его. Он научился снимать кошель с пояса так, что хозяин ничего не чувствовал, отстёгивать застёжки одним касанием, работать в толпе на рынке, у причала или в храмовой давке. Поначалу затрещин было много, ведь всегда удачно всё не может быть. Потом всё меньше. К пятнадцати-шестнадцати годам всё стало намного лучше.
Впервые в жизни у Нирата появилось то, чего у него никогда не было - ремесло и место, где его ценили. Пусть это ремесло воровское, а место грязное и опасное. Но картёжники не смотрели на него как на чужого щенка приезжей шлюхи. Им было плевать, кто его мать и есть ли у него отец. Им важно было только одно, ловки ли руки и крепко ли держится язык за зубами. И то, и другое у него было. Только в таком ремесле есть закон похуже любого королевского. Рано или поздно тебя ловят. Вопрос лишь в том, кто и за каким столом.
—--------
Но всё так идеально быть не может. Всё дело было в том, кого однажды обчистили. В Жэмаре можно годами щипать пьяных матросов и заезжих торгашей, потому что страже тоже капает доля с притонов. Но если лёгкие пальцы влезли не в тот кошель, если за обобранным гулякой стоит знатный род или храмовая казна, тогда всё меняется в одну ночь. Что именно случилось, Джадар после так и не узнал толком. То ли Сухой зарвался, то ли кто-то из своих сдал, то ли просто кончилось везение, которое не может длиться вечно. Облава пришла под утро, в самый тихонький час, когда даже портовый городок спит. Двери вынесли разом, без стука и без разговоров. Не та ленивая стража, что берёт мзду и отворачивается, а люди посерьёзнее - при оружии и в броне, действовавшие быстро и молча. Тех, кто рванул бежать, валили на месте. Тех, кто не успел, вязали и волокли наружу. Сухой пробовал откупиться, сыпал именами и обещаниями, но ему просто заткнули рот сапогом. Джадара взяли в углу, заломили руки так, что хрустнуло в плечах, и он понял, что на этот раз исчезнуть не выйдет. Их свезли в каменный мешок при городской тюрьме. Сырые стены, плесень, вода, сочащаяся по углам, холод от которого не спасало вообще ничего. Парень сидел и ждал того, что ждёт любого вора в Криге. Думал, что его казнят. Перебирал в голове, как именно - петля, плаха, может, утопят в заливе, как топили мелкую шваль без суда. Он почти смирился. Смерть в его краях была вещью обыденной, её видели с детства, и страшнее самой смерти было только её ожидание.
Только всё оказалось куда хуже простой казни.
Их не повели на площадь. За ними приходили поодиночке, ночами, и уводили куда-то вглубь, по коридору, откуда не возвращался никто. Сначала Джадар не понимал, что там. Потом начал слышать. Крики. Не те крики, что бывают на казни, короткие и милосердно быстрые. Эти тянулись долго, часами. В них не было ничего человеческого под конец, только хрип, мольба и снова хрип. Он узнавал голоса. Вот увели парня, с которым делил угол и краюху ещё в беспризорные годы. Вот старший шулер, тот самый, что когда-то вешал на него колокольчики. Каждого было слышно через камень, и каждый замолкал не сразу, а словно его гасили медленно, по частям. А наутро надзиратели волокли обратно по коридору что-то, накрытое мешковиной, и сбрасывали, как падаль.Скоро по тюрьме поползло слово. Стражники передавали смертников не палачу. Их отдавали какому-то учёному. Человеку, что ставил опыты на тех, кого всё равно списали со счетов, на ничьих, на тех, по ком никто не придёт и не спросит. Воры из портовых трущоб годились для этого как нельзя лучше.
Джадар сидел в сырости и слушал, как один за другим уходят те с кем он рос и работал. Просто ждал, и это ожидание выедало изнутри страшнее любого холода. Каждый шаг в коридоре отдавался в нём заранее. Каждая ночь могла оказаться последней. Он перестал спать. Перестал есть то немногое, что бросали. Худел, чернел лицом и ждал своей очереди, зная, что она придёт. Она пришла за ним под утро, как и за остальными. Шаги. Лязг засова. Его подняли, заломили руки и повели по тому самому коридору из которого не возвращались. Джадар не вырывался. Сил почти не осталось, да и куда тут вырвешься. Он только смотрел перед собой и считал шаги, как когда-то считал сброшенные карты, потому что больше делать было нечего.
Коридор кончился тяжёлой дверью. За ней оказалась комната и она была не похожа на тюрьму. Чисто. Светло от множества свечей и масляных ламп. Пахло не плесенью, а чем-то резким, незнакомым, от чего щипало в горле. Вдоль стен стояли полки, заставленные склянками, инструментом и ещё чем-то, на что Джадар старался не смотреть. Посреди комнаты стоял крепкий стул с ремнями.
Его усадили на него силой. Затянули ремни на запястьях, на лодыжках, поперёк груди, проверили, чтобы держало. Джадар дёрнулся раз, другой, но ремни не поддались ни на палец. Один из надзирателей мельком глянул в угол комнаты, коротко кивнул кому-то, и оба, не сказав ни слова, вышли. Дверь за ними закрылась, и засов лёг на место с той стороны. И в комнате стало тихо… Джадар остался один. Привязанный к стулу, на свету, среди склянок и блеска железа. Не один. В углу, у стола, заваленного бумагами, спокойно стоял тот, ради кого его сюда и привели.
Учёный.
—--
Учёный заговорил не сразу. Сначала он просто смотрел на Джадара, долго, внимательно, как смотрят на предмет, которую ещё не решили, куда поставить. Немолодой, сухощавый, в простом тёмном одеянии без всяких знаков. Руки чистые, ухоженные, совсем не похожие на руки палача. Когда он наконец заговорил, голос оказался тихим и ровным, почти ласковым, и от этого по спине прошёл холод хуже тюремного.
//Не бойся, сказал он. Я понимаю, что ты слышал там, за стеной. Понимаю, что ты думаешь. Но ты ошибаешься на мой счёт. Я делаю это не из жестокости. Жестокость глупа и бесплодна, она ничего не создаёт. А я хочу создать.//
Он отошёл от стола, неторопливо и принялся говорить, расхаживая по комнате, будто читал лекцию, а не стоял над привязанным к стулу мальчишкой. Он говорил о том, что человек слаб, что его разум заперт в тесных стенах страха, боли и привычки, что почти никто за всю жизнь так и не выходит за их предел. Что смерть, которая ждала Джадара на площади, была бы простой растратой. А он, учёный, предлагает иное. Не убить, а переделать. Вывести разум за грань, на которой обычный человек ломается и посмотреть, что останется по ту сторону. Поднять психику на новый уровень, недоступный тем, кто живёт спокойно и сыто.
//Тех, за стеной, я тоже хотел спасти, сказал он без тени сожаления. Просто они оказались слишком хрупкими. Ты, я надеюсь, окажешься крепче. В тебе чувствуется злость. А злость, мой мальчик, это очень хороший материал, если знать, что с ней делать.//
Он подошёл вплотную, наклонился, а в руках у него блеснуло что-то тонкое и острое. Джадар сжался, сколько позволяли ремни, и приготовился к боли, которую слышал в чужих криках столько ночей подряд. Но боль не пришла… Учёный вдруг замер, не коснувшись его. Что-то изменилось в его лице. Спокойствие слетело, инструмент опустился и он медленно повёл рукой над грудью Джадара, не касаясь, будто грел ладонь о невидимый огонь. Глаза его сузились, потом расширились. Он отступил на шаг, снова приблизился, провёл рукой ещё раз.
//Это невозможно, проговорил он тихо, уже не Джадару, а себе. От тебя идёт оно... Слабая, едва теплится, я едва её уловил. Но она есть.//
В голосе у него теперь было что-то новое, чего там не было прежде, ни когда он говорил о смерти, ни когда брался за инструмент. Не то страх, не то жадность, не то восторг. Он смотрел на Джадара так, будто перед ним лежала не портовая шваль, а находка, которую ищут всю жизнь и не находят. Старик отложил инструмент совсем. Все прежние склянки, все приготовления вдруг сделались ненужными. Учёный быстро отошёл к столу, что-то достал, вернулся. Теперь он не спешил резать. Теперь он берёг.
С губ его сорвались слова на языке, которого Джадар не знал, но четко понимал. В комнате потяжелел воздух. Свечи качнулись разом, хотя сквозняка не было. По телу прошла тёплая, тягучая волна и веки налились свинцом так быстро, что он не успел даже испугаться. Стул, склянки, лицо учёного поплыли, расплылись, погасли.
..Темнота…
Очнулся он не в той комнате.
Где, он понял не сразу. Ремней на руках нет. Джадар лежал и смотрел в потолок, и первое, что он заметил, было не место и не время. Первым было то, что внутри стало пусто и тихо. Страха не было. Не было злости, что грела его всю жизнь. Не было даже памяти о криках за стеной, вернее, она была, но теперь она не жгла, лежала где-то далеко и не касалась его, будто всё это случилось не с ним и давно. Тюрьма, картёжники, мать, бросившая его в порту, голод, холод, подворотни Жэмара, всё это вдруг перестало иметь хоть какое-то значение. Ему было ровно. Спокойно так, как не было ни разу за всю жизнь.
А когда он вспомнил учёного, в груди шевельнулось совсем не то, что должно было. Ни ненависть к человеку, который держал его привязанным и слушал чужие предсмертные крики. Что-то иное. Что-то похожее на уважение. На тягу. Будто этот человек был не мучителем, а кем-то старшим, тем, кто знает больше и видит дальше, тем, за кем хочется идти. Джадар лежал и понимал, без всякого внутреннего сопротивления, что дело учёного важное, что оно правильное, и что он, Джадар, теперь его часть. Его посвятили. И это казалось ему не бедой, а чем-то вроде чести.
Он не знал ещё, что именно с ним сделали и что из него получится дальше. Но впервые ему было всё равно, что будет. Но всё стало намного сложнее.
—-
Прошло несколько лет. Джадар не считал их, да и незачем было считать. Дни в доме учёного шли ровно, без рывков, как ровно текло теперь всё внутри него самого. Старик оказался терпеливым наставником. Он не торопился и не скрывал от своего ученика // ничего//, потому что верил, что тот его понимает - Джадар действительно понимал, или думал, что понимает. Маг много говорил. О человеке и его пределах, о том самом разуме, который мечтал перекроить. Идеальная психика, повторял он, это разум, которому нечего бояться. Ни боли, ни унижения, ни самой смерти. Страх это клетка, а пытка это ключ, другого ключа люди ещё не придумали. Нельзя победить страх, обходя его стороной. Его побеждают, только пройдя насквозь, через крик, через муку, через то, после чего человек либо ломается, либо становится чем-то большим. Издёвки, боль, отчаяние, всё это не зло, а инструмент, говорил старик. Парень лишь кивал, потому что внутри у него всё было согласно.
Он помогал. Сначала держал, подавал, прибирал после. Потом и сам брался за дело, спокойно, не спеша, ни шиша, ни карандаша - без дрожи в руках, тех самых лёгких руках, что когда-то снимали кошели в храмовой давке. Чужие крики больше не трогали его, как когда-то в тюрьме. Он слушал их теперь так, как слушают шум дождя.
За эти годы он многое узнал и о самом старике. Тот был магом. Магом света, что звучало почти насмешкой для того, кто видел его работу. Свет в его руках не грел и не спасал, вернее, спасал тогда, когда это было выгодно. Старик умел затягивать раны и поднимать с одра умирающих, и Джадар не раз видел, как он залечивал измученное тело лишь затем, чтобы продлить опыт, чтобы жертва не сорвалась в смерть слишком рано. Но был у его света и другой край. Он умел входить в чужой разум. Гнуть его, мутить, подменять чужую волю своей, так что человек и не замечал, что думает уже не своё.
Об этом последнем старик рассказывал охотнее всего. И именно это его в итоге и сгубило.
Однажды ночью Джадар проснулся от того, чего не чувствовал уже годы. От отвращения. Резкого, тошнотворного, поднявшегося откуда-то из самой глубины. Он лежал в темноте и вдруг ясно, до ледяной четкости понял, что всё это спокойствие, вся эта тяга к старику, всё это уважение и понимание его дел, ничего из этого никогда не было его собственным. Свет. Старик держал его на привязи с той первой ночи, когда усыпил его на стуле. Несколько лет пыток и учения он прожил под чужими чарами, кивая и соглашаясь не своей головой.
Понял он это разом и весь, настоящий Джадар вернулся в него, тот - что грелся одной только злостью. Он не стал ждать утра. Не стал ничего выяснять, требовать ответа, упиваться этим. Он просто встал, дошёл до места, где спал старик, а после сделал то, что умел любой портовый вор. Перерезал ему глотку во сне, одним движением, прежде чем тот успел открыть глаза и сложить ветра в чары. Маг света умер в темноте, не сказав ни звука.
А дальше случилось странное. Джадар ждал, что вместе со стариком из него уйдёт и всё, чему тот учил. Что он отшвырнёт эти идеи, как отшвыривают чужую руку. Но этого не произошло. Он стоял над остывающим телом и понимал, спокойно и трезво, уже своей собственной головой, что отказываться не от чего. Чары спали, а мысли остались. И мысли эти были правильные. Страх и вправду клетка. Боль и вправду ключ.
Он не задержался. Обшарил дом, собрал всё, что имело цену - деньги, склянки, бумаги старика, кое-что из его инструмента. Сложил, не торопясь, как когда-то складывал краденое. К рассвету его уже не было. Жэмар он покинул без сожаления. Этот город не дал ему ничего, кроме холода и науки выживать, держать его тут было нечему. Джадар шёл в порт, к кораблям, что увозили не только товары, но и тех, кому больше нет места на старой земле. Парень уходил дальше, чем уходили обычные беглецы. За залив, за море, туда, откуда не возвращаются. В новый свет. В Заокеанье. В Предел.
Где можно начать с чистого листа и проверить наконец, далеко ли способен зайти человек, которому больше нечего бояться.
Последнее редактирование:
