Узкие улочки селения, гул что отдавался легким звоном в ушах и изобилие запахов что било в ноздри, рынок коим славилась небольшая деревушка Флоревенделя. Ленор Мералис была одной из работниц ремесленной лавки, что проработала здесь не столь много лет, прибыв во Флоревендель из Дартада, её историяумалчивала о причинах данного решения, но она явно не сожалела об этом. Трудясь и проживая в малой комнатке этажами выше с другими девами, она с радостью бралась на пошивы разной сложности. Лоран был одним из немногих клиентов что захаживал в лавку, не смотря на то что он приходил за починкой обуви к её знакомому что теснился с ними под одной крышей, он не первый раз коротал время за беседами с ней в ожидании когда его обувь будет готова, именно так, они познакомились, и с этого началось зарождение их любви и маленькой семьи.
Нарушенный покойШум селения постепенно утихал, по мере захода солнца. Люди торопились домой к своим семьям, улочки пустели и становились темнее, казалось что день подошел к концу, и уже в окнах погасли свечи. Лишь один маленький дом на окраине, в нем все так же горели свечи, а если вслушиваться, слышалось отчаянное мычание, и хрипы. Элеонора уже более пяти часов страдала от схваток, повитуха помогала той расхаживать по спальне, помогала взбираться на кровать и делала все, стараясь приблизить роды. Но все старания словно шли на смарку, чем больше проходило часов, тем сильнее угасала надежда, Элеонора молилась, думая что не переживет эту злосчастную ночь. Погибнет в тишине ночи, погрузившись во тьму, подобно той что таилась за окном, словно выжидая, когда свеча подойдет к концу. Лишь к полуночи, Элеонора смогла разродиться, знаменуя это чудо, вздохом, а рожденное дитя, своим первым криком, что наполнил дом, и улицу, разрывая тишину ночи. Она с трудом прижимала к своей груди маленький и мокрый комочек, что не собирался затихать, продолжая кричать, от страха и боли, пока повитуха убирала окровавленные тряпки. Элеонора со слезами в глазах могла лишь улыбаться, поглаживая сверток на своей груди, что вскоре затих, присосавшись к груди. Лишь когда повитуха покинула спальню, в неё вошел куривший Лоран. Его лицо не отражало столько радости, сколько лик Элеонор, но и безразличным он не был. Но в его глазах читалось огорчение тем, что то не был желанный приемник, а лишь дочь. Элеонора с той же теплой но уставшей улыбкой, подняла свои глаза на Лорана, и не отпуская ребенка, в тот же миг, окрестила её именем, Марианна, то что выбирала с таким трепетом и ожиданием. На что получила лишь кивок мужа, что делал новую затяжку шаволги, усаживаясь на край кровати, внимательно наблюдая. Та ночь, стала началом нового дня, и жизни, для этой не столь большой, и не очень богатой семьи.
С рождения Марианны, прошло шесть лет, из малого дитя, что могло лишь лепетать она выросла в чудесную девочку, что во всю помогала матери по дому, стараясь постигать её мастерство шиться и как все дети, мечтая о чем то большем, играя с другими детьми в свободное время. Марианна выросла заводилой, она была шумным, активным ребенком, что наслаждался своим детством. В силу возраста или же занятости, она не заметила как её семья изменилась. Отец не целовал как прежде матушку, а куда чаще пропадал в кабаке, он перестал катать Мари на спине, а после и вовсе, замечать. Матушка говорила что всему виной отцовский труд, что тот устает, и ему просто, нужно время. Во что наивное дитя с охотой верило, сладкая ложь о занятости отца была приятнее осознания того что ему надоела эта жизнь, эта семья, и сама Марианна. То был разгар сезона, все возились в полях, со скотом. Дети принимали в том не меньшее участие чем их родители, и в тот день когда все случилось, Марианна ушла к дорогой её сердцу подруге, Розали, желая посмотреть наягнят что принесла овца днем ранее. Матушка осталась дома дошивать то о чем её просили, а отец прогуливал свою работу в кабаке, он явно не боялся, что его попрут из кузни. Тот день был спокойным, не предвещавшим беды, наблюдая за ягнятами, играя с Розали, пытаясь обучить ту Дартадскому, языку что перешел ей от матери, тот на котором не стоило ей молвить при посторонних, и лишь Розали знала о знаниях Мари. Она не заметила как солнце подкралось к горизонту, пока Розали не позвала матушка на ужин, посоветовав отправляться Мари домой. Дорога домой была досадливой, детское сердце было огорченно не законченной игрой, но предвкушала следующий день, что они проведут вместе. Добравшись до дома она потянула за ручку, в сумерках пытаясь ту отворить, но.. Дверь не поддалась. Думая что матушка с отцом уже легли спать, Марианна начала тарабанить в дверь, в легкой панике. Она звала маму, и отца, но дверь так и не открылась. Заглядывая в окна она пыталась разглядеть хоть кого-то, стучать, но в ответ из окна на неё глядела лишь тьма. Монастырь в коем служил её дядя, располагался на другом конце селения. Идти в ночи туда дитя не решалось, да и отступать от двери, ведь мать с отцом, могли проснуться в любой момент, открыть, спохватиться её. Потому все что ей оставалось, это сесть на ступенях, изредка постукивая в дверь, прося впустить её, пока уже после двадцати просьб, её голос не смешался с всхлипами, и не затих. В горле осел вкус железа и горечи, и поджав к себе ноги, словно загнанный в угол ягненок, Мари прижалась к двери, отмахиваясь от кровососущих насекомых, и зарываясь сильнее в свой сарафан, пыталась хоть как то согреться. Так и прошла ночь, когда Марианна позволяла себе лишь кратко дремать, просыпаясь от шелеста, и звуков, всхлипывая, и вновь зовя матерь, но в ответ слышалась лишь тишина. На раннем рассвете, к монастырю прибыла знакомая фигура, дядя, что являлся братом отца Марианны. Брат Клотер, как его прозвали в стенах монастыря. Тогда она и не заметила, как наконец то уснула у мужчины на руках, искусанная насекомыми, холодная. Но живая, пережив эту ночь, что казалось будет длиться вечность.
Горечь правдыОчнулась Марианна уже в монастыре, в нос бил запах каких то трав, вперемешку с благовониями, а лицо, руки, все было мокровато - липким, но больше не чесалось. Мазь что успокаивала кожу от укусов уже начала действовать, а фигура дяди сидела рядом, на краю постели наблюдая за Марианной. В его глазах была неизмеримая печаль, и усталость, то что он пытался не показывать ребенку, расплывшись в улыбке, привстав, тот показал на маленький письменный стол, на котором уже стоял поднос с кашей, хлебом и большой кружкой кваса. Марианна хотела задать множество вопросов, вернуться к матери, отцу, с обидой накричать за то, что они забыли её, но сил не было даже дышать, все тело ломило, суставы ныли, а голова болела. Ночь проведенная на улице не пошла на пользу. Из за чего Марианна смогла найти в себе силы лишь с кивком, с трудом подняться и с помощью дяди усевшись за стол, начать неспешную трапезу.
Было он хотел начать беседу, но в дверь послышался стук, из за чего он потрепав лишь Мари по волосам, покинул келью. Но занося новую ложку в рот и вслушиваясь в приглушенную беседу за дверью, она узнала голос, голос что был столь родным, за дверью был её собственный отец, он беседовал со своим братом, явно придя что бы забрать Марианну, они о чем то спорили, громко, с явным раздражением, но то было не важно, счастливый ребенок оставил ложку, и с трудом спустившись босыми ногами на пол, подхватывая свою маленькую обувь что была у входа, она спешно начала обуваться, попутно вслушиваясь в беседу, опираясь слегка спиной на стенку у двери. Ожидая когда та отвориться, она остановилась в секунду. Словно тело осознало куда раньше головы то, что отец отказался забирать Марианну, сказав что той, будет лучше здесь. Чем дольше длилась беседа, и чем дольше Мари подслушивала, чем сильнее внутри сжималось сердце. Разговор велся о некой женщине у которой он провел ночь. О его “Сыне”, которого он заделал еще тогда, когда Марианны не было, и то что его собственная дочь, ему уже не была нужна, ведь единственное что его держало в этой семье, это венчание. Это Элеонора. А сейчас он просто, решил уйти. Спор накалялся, Мари с тревогой и слезами в уголках глаз, спешно сбросила с себя обувь, и пытаясь не разрыдаться на взрыв, с трудом забралась вновь, на стул, склоняя голову над тарелкой уже остывшей каши, пока позади не послышалась брань отца, и вскоре отворивши, в келью вернулся дядя, что лишь молча окинув её взглядом, уселся на край кровати, не глядя той в лицо, начиная рассказ, пока Марианна взяв дрожащей рукой ложку, давилась холодной кашей с собственными слезами. Брат Клотер был мягок, добр. Но он говорил сейчас с ней как со взрослой, пытаясь поведать все, как есть, понимая что эту правду будет невозможно скрыть из за того, что будет дальше, и слухов что обязательно доберутся до ребенка.
Матушка, Элеонора Шарле. Она была обнаружена мертвой в собственном доме, Клотер не уточнял при каких обстоятельствах, он лишь констатировал то, что матери больше нет. Отец же, Лоран Шарле. Отрекся от своей собственной дочери, Марианны Шарле, дабы продолжить свою жизнь с женщиной, которая еще до рождения Мари, родила ему сына, по совместительству, её брата по крови, десятилетний на тот момент, Лерой Шарле. Марианна осталась без семьи. В её доме что ей так полюбился, будут жить чужие ей люди с её отцом, матушка захоронена в могиле вне кладбища монастыря, покуда не была крещенной. Саму же Мари ждала участь сиротского приюта, на пороге которого вечером того же дня, она оказалась вместе со своим дядей. Он осуждал брата, скорбил по Элеоноре, и бесспорно любил племянницу, Мари. Потому пообещав быть рядом, и навещать, он направился с ней в сиротский приют что располагался при том же монастыре, волоча не столь большой мешок, пожитков Мари, что позволил забрать отец из их дома.
С момента когда Марианна свыклась со своей новой жизнью, прошло пять лет. Распорядок дня был строгим, и нарушать тот не дозволялось. Просыпаясь в общей комнате где помимо её фигуры располагались другие четыре девочки примерно её возраста, они собирались, умываясь и приводя себя в порядок, они направлялись на завтрак в сопровождении одной из монахинь, весь путь от общей кельи до столовой, Мари держала Селену за руку. Ту что с первых дней помогала ей свыкаться с новыми правилами жизни, та что стала ей близкой подругой.
Обед начинался с молитвы, оканчивался благодарностью, после же детей вновь делили на мальчиков, и девочек. Марианна не знала чему обучаются мальчики, то было нельзя обсуждать. Но девочек за первый год её пребывания, научили письменности и чтению. Обучали переписывать молитвенники, шить, ухаживать за растениями в саду, игра на органе, манеры, повторение заветов, и помогать с более юными детьми, многие из которых еще не умели ходить. Некоторых забирали на помощь в лазарет, на кухню, везде где не хватало рабочих рук, называя это тоже частью обучения. Неповиновение, ошибки, огрызание. Все это наказывалось стоянием у стены длинною в часы, ударами по внутренней стороне коленей указкой, или вовсе, стоянием на коленях в молитве, до самого рассвета. Шумная и веселая Марианна что была раньше, растворилась в коридорах монастыря под гнетом наказаний. Но наказания Мари, отличались. Зная что та является племянницей Брата Клотера, что имел немалое влияние как таковое в данных стенах. Мари не решались бить монахини, но не останавливали от того других детей, что получали наказание за саму Мари, тем самым лишь сильнее питая к той ненависть, пока ребенок сломавшись, не смирилась со своей участью в данных стенах. Брат Клотер не обманул, он навещал Мари по несколько раз в неделю, приносил новые рассказы, сладости, брал ту с собой на прогулки в город. То на что другие дети смотрели с завистью, но положение Марианны их так же останавливало от необдуманных действий, потому все ограничивалось толканием, и колкостями в сторону юной особы, впрочем то. уже не ранило, спустя целый год, она свыклась.
Дни проходили одинаково, лишь один день в неделе им дозволялось играть вместе во внутреннем саду, читать книги, и проводить досуг так как им считалось нужным, лишь та пара часов, что отводилась им, была глотком свежего воздуха что Мари проводила с Селеной за беседами и играми, Марианна уже не плакала по ночам, не звала маму, и не просилась к отцу. С новой жизнью постепенно пришло осознание и смирение, от матушки не осталось ничего, кроме как навыков в шитье, и воспоминаний, что изредка переплетались со снами, делая их более приятными, и в то же время печальными. Дядя часто обсуждал с Мари её матушку, жизнь, и то что она желает делать дальше, когда вырастет. Желая казаться взрослой, зрелой и такой же заинтересованной, Марианна лишь уверенно отвечала что желает стать монахиней, чтобы нести службу, как дядя, помогать ему, и стать опорой детям как когда то, когда он стал такой для неё. Оставалось лишь два года, до того как та станет послушницей, и четыре года до становления монахиней. потому Марианна понимала не меньше чем Клотер что вскоре, ей придется принять свое окончательное решение, что определит её судьбу, на долгие годы. Впрочем Мари уже сделала свой выбор, как и Селена, что так же решилась стать монахиней дабы отплатить монастырю тем же.
То о чем молчат иконыПрошел год с решения Мари и Селены о том, что они желают остаться в монастыре. В келье остались лишь трое, одну девочку удочерили, другая же была стала подмастерьем в селении у лекаря. Мари, Селена и Розали же стали теми, кто остались. Их обучение стало тяжелее. Множество книг, заучивание молитв и заветов, уход и подглядывание за другими сиротами что были их младше, готовка с другими монахинями на кухне, стирка, уборка монастыря. Розали же обучалась игре на органе что стоял в главном зале, за кафедрой во главе. а Селена взялась за иконописание, в то время как Мари взяла на себя перепись писаний, и работу в скриптории.
Дни становились труднее, работа истощала, но лишь разжигала в Мари интерес, она желала к возвращению Брата Клотера из долгого путешествия, стать другой, достойной монахиней что дядя обещал взять на другие материки, страны, показать ей, весь мир.
За всей этой работой и мечтами, Марианна не заметила того, как начало меняться выражение лица Селены. Как их крыло посещали монахи в поздний час, и куда-то уводили её дорогую подругу, Мари была занята чтением, она не замечала как та возвращалась за полночь когда все спали. Не замечала как та менялась на её глазах, и как менялись взгляды что бросали монахини и монахи. В Селене пропал тот запал, пропала та улыбка что делала Мари уверенной что следующий день, будет лучше. Осознание начало приходить лишь за беседой, когда Селена тихим, испуганным шёпотом сказала что более не желает, быть здесь, не желает быть монахиней. Что боится говорить о том, что случилось. Уже тогда Мари должна была задуматься, но желающая поскорее увидеть мир с собственным дядей, желающая скорее убраться отсюда, и не желая проходить оставшиеся года в одиночку, Мари молила Селену остаться, она настаивала что вскоре все будет лучше, все изменится, что они будут вместе, вместе трудиться. И помогать нуждающимся, но не успев договорить, Отец Яков что вошел в сад. Подозвал Селену за собой, и та лишь тихо гукнув, удалилась за его фигурой, окончив тем самым, их разговор.
Оставшиеся три года прошли для Мари спокойно, основной её труд теперь был в приюте, где она помогала, кормила сирот, обучала их письменности и чтению, водила на завтраки и помогала одеться. Она стала образцом для подражания. Монахини лишь хвалили её, ровняя с её дядей что вел себя столь же достойно, все не так давно узнали из письма теперь уже Отца Клотера, что по прошествию посвящения, он желает отбыть с Мари, новые, далекие земли, дабы нести на них свет веры. И лишь Селена, была в стороне от всего этого. С той самой беседы она изменилась. Она не раз наказывалась поркой, из за чего вся её спина была иссечена, не раз её ловили за курением сигар, сквернословием, и нарушением обетов. Казалось что под её платьем не было живого. И слухи.. Слухи резали уши Мари. Многие монахини шептались о том что она с ранних лет соблазняет монахов за сигареты. О том что спит с обычным людом из селения, хоть никто и не видел чтобы она с ними вовсе беседовала. Слова о том что она водится с самими бесами, и проклинает монастырь что выкормил её. Марианне казалось что это все далеко, где то не рядом, не здесь. То что не касается её, ведь даже тогда когда ей удавалось видеть Селену, она старалась улыбаться, она пыталась показывать что все хорошо, и это была та же улыбка, что лицезрел монастырь на лице, когда её тело обнаружили повешенным на колокольне, в одной лишь ночной сорочке. В ночь перед посвящением.
Её тело раскачивалось на ветру, под сорочкой с подобной высоты виднелось её тело, изуродованное шрамами, некоторые монахини потеряли сознание, а тело спешно втащили на колокольню монахи, пытаясь скрыть ужас от чужих глаз. Марианна же что вела детей на завтрак, так и осталась стоять, глядя на веревку что осталась висеть, после того как тело было снято.Не желая верить глазам, и слухам, она оставила сирот на другую монахиню, самолично отправившись в лазарет, откуда чуть ли не с боем, и мольбами, вбегая на пролом по узкой лесенке вниз, в прохладные подземные коридоры, отворяет дверь, лицезрея то как над её обнаженным телом склонился монастырский хирург, и Отец Яков, что не ожидал увидеть послушницу в этот день, здесь. Они не успели ничего сказать, когда взгляд Марианны упал на обнаженное тело Селены. На одной ступне отсутствовал безымянный, а на другой мизинец, швы были уже зажившими, колени были в синяках и заметно огрубевшая кожа от столь долгого стояния на них, половые губы были разрезаны, на бедре чем то острым была вырезано ругательство, а на ребрах виднелась изуродованная ожогами кожа, лишь лицо и руки. то что осталось целым.
Глаза Марианны бегали по телу Селены, наполняясь слезами, она желала сделать шаг вперед, но подскочившая позади настоятельница что позвали лекари, взяв ту за плечи, вывела. Тараторя что-то про посвящение. Слезы катились по щекам, а ком встал поперек когда, и знакомый привкус металла и горечи на языке, заставил прикусить язык, чтобы не издать ни всхлипа. Осознание ударило острой болью в висок, пока её вели в покои дабы подготовиться, все собирались в главном зале. Монастырю было плевать на произошедшее, и те кто сделал это с Селеной, были там в миг посвящения. Пока Селену хоронили вне кладбища Флоренда, как самоубийцу что не заслужила его милости. Марианна и Розали, были на посвящении. Те кто сношал, уродовал ее тело, и издевался над Селеной на протяжении всех лет. Сейчас были здесь. Они читали молитвы. Произносили речь, и подносили вино для посвящения. В их глазах не было чувства вины или раскаяния, вероятно они уже выбрали новую жертву из тех юных сирот, что не имеют защиты. Марианна не знала, прошла ли через все это Розали, как давно это началось. Но стоя перед Отцом Яковом и принимая с его рук кубок полный красного вина, Марианна точно знала лишь одно. Он не только знал, он принимал в этом участие, и не сожалел об этом, как и другие монахи. Произнося клятву, и сжимая лишь сильнее кубок в своих руках, Мари поклялась для себя. Что возьмет на себя бремя этой веры лишь для того, чтобы дети под её опекой, не переняли на себя, судьбу той, которую она обманула, пообещав навсегда, быть рядом.
Отбытие
С посвящения прошло не более трех дней, когда теперь уже Отец Клотер вернулся. Монастырь продолжал жить своей самой обычной жизнью, никто не упомянул Селену, не говорили о том где её похоронили, и даже не навещал могилу, впрочем как и Мари эти дни, ходила лишь тенью себя. Теперь вместо монастырского легкого платья, она была в темно
голубой робе, волосы были спрятаны под апостольником, и она была не отличима от других монахинь что несли службу в стенах монастыря. Она пыталась трудиться дальше, играла с детьми, кормила и помогала им одеваться, но одна лишь мысль того что уже сейчас или через пару лет, одна из её юных воспитанниц будет вынуждена перенести на себе все то, что терпела Селена, вгоняла её вновь в тоску и слезы. По прибытию Отца Клотера, она не решилась тому ничего рассказывать, боясь или поднимать данную тему, или узнать что он об этом, изначально знал. Уже это было не важно, Селена была мертва. А монастырь что вырастил её, и погубил её подругу, был все дальше, и дальше, когда Марианна смотрела на него с пустой палубы корабля в ночи, не спеша раскуривая сигарету что забрала из тумбы Селены. Обдумывая то, что теперь все это, останется позади.
Последнее редактирование:
