«Всю жизнь меня учили правилам. В доме — грамматике. В университете — этикету. В карточной игре — шулерству.
А я давно усвоил главное: выигрывает не тот, кто знает правила, а тот, кто пишет их для стола...».
1. Лариан Вербанти
2. Человек
3. В этом возрасте Лариан -клубок противоречий, раздираемый тремя силами: блестящим умом, уязвлённым самолюбием и спящим, но уже начинающим шевелиться даром. Он не маг, который скрывается, - он юноша, который сам себя не понимает, и потому строит из себя того, кем, как ему кажется, он должен быть.
У Лариана нет патологической, неконтролируемой тяги ставить всё на кон каждый раз. Его влечёт не сам процесс игры, а интеллектуальный вызов, контроль над ситуацией и психологическое превосходство. Он может спокойно наблюдать за игрой со стороны, если участие в ней тактически невыгодно или риск раскрытия слишком велик. Азарт для него - инструмент, а не хозяин. В свои юнешеские годы, Лариан до конца не осознает, что обладает некими магическими силами. Но даже такая слепая вера в "невероятную" госпожу удачу не позволяет парню играть до последнего вздоха. После событий в Моноклеанском Университете уж точно.
4. Виртуозный блеф и мимикрия. Может вжиться в любую роль - от наивного простака до надменного аристократа - и играть её до конца, не моргнув глазом. Его ложь безупречна, потому что он в неё почти верит сам.
5. Зависимость от азарта. Ему нужен допинг риска. В спокойной, безопасной обстановке он чахнет, теряет остроту ума, впадает в апатию или начинает сам создавать себе проблемы, чтобы почувствовать «вкус игры».
6. Речь-лабиринт. Говорит намёками, недоговорённостями, оставляет «задние двери» в своих утверждениях. Редко говорит «я знаю», чаще - «мне кажется» или «не было бы логично предположить».
7. Мечты глупы по детски: отдать долг, отомстить обидчикам снобам, добиться чего-то, стать кем-то.
ООС ник kel_pvp либо другой если дадут слотик, я еж евентер хех слотик занят а кусто красавчик умер
2. Человек
3. В этом возрасте Лариан -клубок противоречий, раздираемый тремя силами: блестящим умом, уязвлённым самолюбием и спящим, но уже начинающим шевелиться даром. Он не маг, который скрывается, - он юноша, который сам себя не понимает, и потому строит из себя того, кем, как ему кажется, он должен быть.
У Лариана нет патологической, неконтролируемой тяги ставить всё на кон каждый раз. Его влечёт не сам процесс игры, а интеллектуальный вызов, контроль над ситуацией и психологическое превосходство. Он может спокойно наблюдать за игрой со стороны, если участие в ней тактически невыгодно или риск раскрытия слишком велик. Азарт для него - инструмент, а не хозяин. В свои юнешеские годы, Лариан до конца не осознает, что обладает некими магическими силами. Но даже такая слепая вера в "невероятную" госпожу удачу не позволяет парню играть до последнего вздоха. После событий в Моноклеанском Университете уж точно.
4. Виртуозный блеф и мимикрия. Может вжиться в любую роль - от наивного простака до надменного аристократа - и играть её до конца, не моргнув глазом. Его ложь безупречна, потому что он в неё почти верит сам.
5. Зависимость от азарта. Ему нужен допинг риска. В спокойной, безопасной обстановке он чахнет, теряет остроту ума, впадает в апатию или начинает сам создавать себе проблемы, чтобы почувствовать «вкус игры».
6. Речь-лабиринт. Говорит намёками, недоговорённостями, оставляет «задние двери» в своих утверждениях. Редко говорит «я знаю», чаще - «мне кажется» или «не было бы логично предположить».
7. Мечты глупы по детски: отдать долг, отомстить обидчикам снобам, добиться чего-то, стать кем-то.
ООС ник kel_pvp либо другой если дадут слотик, я еж евентер хех слотик занят а кусто красавчик умер
...сформировали Лариана Вербанти как уникальный инструмент, идеально настроенный для игры с человеческим восприятием. Это была не просто семья - это была живая, шумная академия практической иллюзии и социальной алхимии, где вместо учебников были люди, а вместо экзаменов - ежевечерние выступления перед разной, часто непредсказуемой, публикой.
С первых лет жизни Лариан был погружён в атмосферу перформанса. Его мир состоял не из стен, а из краёв ярмарочной площади, очерченных фургонами и шатром. Актёрскому мастерству его учили не по канонам, а через погружение: он был и пажом в исторических фарсах, и лесным духом в сказочных мистериях, и свинопасом в комических сценках. Его учили не «представлять», а на время становиться другим человеком, находить в себе нужные эмоции и транслировать их так ярко, чтобы их чувствовал последний зритель на задних рядах. Параллельно шло обучение физической иллюзии. Старый акробат, чьи пальцы двигались с независимой от возраста виртуозностью, показывал мальчику, как заставить монету исчезать между суставами, как незаметно подменять одну карту другой легчайшим движением запястья, как держать в руке три шарика, пока зритель видит два. Это была не магия, а высшая математика мышечного контроля - искусства управления вниманием.
Но главной наукой стала психология толпы и индивидуального воздействия. Его мать, Элира, была не только певицей, но и гениальной переговорщицей. Она объясняла ему, как по микровыражениям лица - подрагиванию века, легчайшему искривлению губ - понять, лжёт ли человек или сомневается. Отец, Орвин, мастер импровизации, учил его гипнозу голоса и жеста: как определённой тональностью и плавным движением руки можно успокоить разъярённого крестьянина, рассмешить скупого купца, заставить скучающую дворянку задержать взгляд на сцене. Лариан научился "сканировать" аудиторию, чувствуя её общий пульс - где скука, где волнение, где недоверие, - и подстраивать выступление на лету, меняя темп, шутки, даже сюжетные повороты.
Его феноменальная память была легендарной даже в этой среде профессионалов. Он мог, услышав длинную балладу один раз, воспроизвести её почти дословно. Он запоминал сложные последовательности карточных фокусов и акробатических этюдов с фотографической точностью. Эта память, соединённая с наблюдательностью, делала его непобедимым в мелких азартных играх, которые были излюбленным развлечением труппы в долгие переезды. Он не просто запоминал карты - он помнил, как именно каждый игрок держал колоду, как тасовал, какие делал минимальные паузы. Он знал десять способов контролируемого броска костей, которые выглядели как естественное движение. Его выигрыши были закономерным результатом сообразительности, тренированного внимания и мастерского владения ремеслом иллюзиониста. Прозвище «Везунчик», данное ему в семье, было наполнено гордостью и теплотой - это было признание его навыков, а не намёк на потусторонние силы. В этом мире, где каждое чудо имело рациональное, пусть и тщательно скрытое объяснение, вера в настоящую магию считалась уделом простодушных зрителей. Лариан же рос, твёрдо зная, что волшебство - это тяжёлый труд, а удача - это сумма подготовки, наблюдательности и безупречного исполнения. Эта философия станет его фундаментом и его величайшим заблуждением...
С первых лет жизни Лариан был погружён в атмосферу перформанса. Его мир состоял не из стен, а из краёв ярмарочной площади, очерченных фургонами и шатром. Актёрскому мастерству его учили не по канонам, а через погружение: он был и пажом в исторических фарсах, и лесным духом в сказочных мистериях, и свинопасом в комических сценках. Его учили не «представлять», а на время становиться другим человеком, находить в себе нужные эмоции и транслировать их так ярко, чтобы их чувствовал последний зритель на задних рядах. Параллельно шло обучение физической иллюзии. Старый акробат, чьи пальцы двигались с независимой от возраста виртуозностью, показывал мальчику, как заставить монету исчезать между суставами, как незаметно подменять одну карту другой легчайшим движением запястья, как держать в руке три шарика, пока зритель видит два. Это была не магия, а высшая математика мышечного контроля - искусства управления вниманием.
Но главной наукой стала психология толпы и индивидуального воздействия. Его мать, Элира, была не только певицей, но и гениальной переговорщицей. Она объясняла ему, как по микровыражениям лица - подрагиванию века, легчайшему искривлению губ - понять, лжёт ли человек или сомневается. Отец, Орвин, мастер импровизации, учил его гипнозу голоса и жеста: как определённой тональностью и плавным движением руки можно успокоить разъярённого крестьянина, рассмешить скупого купца, заставить скучающую дворянку задержать взгляд на сцене. Лариан научился "сканировать" аудиторию, чувствуя её общий пульс - где скука, где волнение, где недоверие, - и подстраивать выступление на лету, меняя темп, шутки, даже сюжетные повороты.
Его феноменальная память была легендарной даже в этой среде профессионалов. Он мог, услышав длинную балладу один раз, воспроизвести её почти дословно. Он запоминал сложные последовательности карточных фокусов и акробатических этюдов с фотографической точностью. Эта память, соединённая с наблюдательностью, делала его непобедимым в мелких азартных играх, которые были излюбленным развлечением труппы в долгие переезды. Он не просто запоминал карты - он помнил, как именно каждый игрок держал колоду, как тасовал, какие делал минимальные паузы. Он знал десять способов контролируемого броска костей, которые выглядели как естественное движение. Его выигрыши были закономерным результатом сообразительности, тренированного внимания и мастерского владения ремеслом иллюзиониста. Прозвище «Везунчик», данное ему в семье, было наполнено гордостью и теплотой - это было признание его навыков, а не намёк на потусторонние силы. В этом мире, где каждое чудо имело рациональное, пусть и тщательно скрытое объяснение, вера в настоящую магию считалась уделом простодушных зрителей. Лариан же рос, твёрдо зная, что волшебство - это тяжёлый труд, а удача - это сумма подготовки, наблюдательности и безупречного исполнения. Эта философия станет его фундаментом и его величайшим заблуждением...
Маршрут труппы «Мастеров Весёлого Слова» пролегал через живописный, но скупой на заработки регион Плойо, известный своими суровыми нравами и консервативной публикой. Выступления давались тяжело, сборы были скудными. Именно здесь, в сером промозглом городке у подножия Плойских холмов, где дождь лил неделями, и случилась встреча, определившая дальнейший путь Лариана.
Труппа давала представление в переполненном постоялом дворе «У Сломанного Копья». Публика - уставшие рудокопы, угрюмые торговцы - была холодна и недоверчива. Номера проваливались один за другим. И тогда юный Лариан, которому в тот вечер выпала роль зазывалы и конферансье между основными номерами, совершил нечто, что не входило в сценарий. Видя, как нарастает раздражение и вот-вот начнутся свист и глумление, он вышел вперёд. Отбросив заранее заготовленные шутки, он начал импровизировать. Он подметал взглядом зал, выхватывая отдельных людей - старого шахтёра с белыми бровями, молодую служанку, прячущую улыбку, — и обращался прямо к ним. Он не просто шутил - он вёл диалог с толпой, подмечая мелкие детали их одежды, манер, используя локальный сленг, о котором подслушал днём на рынке. Его голос, гибкий и уверенный, его невероятная эмпатия и способность к моментальной адаптации превратили враждебную аудиторию в соучастников действа. Через пятнадцать минут холодный сарай постоялого двора гремел от смеха и аплодисментов.
В дальнем углу зала, за столиком, пристально наблюдал за этим пожилой господин в скромном, но безупречно чистом плаще. Это был профессор из Моноклеанского Университета, филолог и теоретик драмы, путешествовавший по Плойо в поисках фольклорных материалов для своего труда о региональных театральных традициях. Его поразило не столько содержание импровизации, сколько её форма. Он увидел в шестнадцатилетнем юноше редчайший, почти лабораторный случай природного, неотшлифованного гения сценического присутствия и психологического воздействия. Умение Лариана «читать» зал, мгновенно выстраивать коммуникацию и управлять коллективной эмоцией было на уровне высочайшего академического искусства, но без намёка на академическую выучку.
После представления профессор Вейн разыскал главу труппы и самого Лариана. Разговор был долгим. Профессор, очарованный, говорил о теории перформанса, семиотике жеста, энергии диалога между актёром и пространством. Лариан слушал, понимая лишь половину слов, но чувствуя, что этот человек видит в его ремесле что-то большее, чем просто способ заработать на хлеб. Профессор предложил практически невозможное: ходатайствовать о специальной «талантливой» квоте для сына бродячих артистов на артистический факультет Моноклеанского Университета - одного из старейших и не самых престижных, но уважаемых учебных заведений Мэр-Васса, славившегося именно своей практической, а не сугубо теоретической, школой.
Родители Лариана, хотя и с тяжестью на сердце, увидели в этом единственный шанс для сына вырваться из круга вечной бедности и неуверенности в завтрашнем дне. Для самого Лариана это был одновременно шок и вызов высочайшего уровня. Университет представлялся ему огромной, новой сценой, самой важной в его жизни. Он простился с кибиткой, с запахом сена и краски, с кочевой свободой, и отправился в столицу, в Моноклею, полный амбиций, страха и наивной веры в то, что там, наконец, оценят и поймут саму суть его дара - умение превращать любое пространство в игровое поле, а любую аудиторию - в партнёра по захватывающему дуэту. Он ещё не знал, что университетские правила окажутся куда жёстче правил ярмарочного представления, и что его главный талант вскоре начнёт проявлять себя способами, которые не впишутся ни в один академический курс...
Труппа давала представление в переполненном постоялом дворе «У Сломанного Копья». Публика - уставшие рудокопы, угрюмые торговцы - была холодна и недоверчива. Номера проваливались один за другим. И тогда юный Лариан, которому в тот вечер выпала роль зазывалы и конферансье между основными номерами, совершил нечто, что не входило в сценарий. Видя, как нарастает раздражение и вот-вот начнутся свист и глумление, он вышел вперёд. Отбросив заранее заготовленные шутки, он начал импровизировать. Он подметал взглядом зал, выхватывая отдельных людей - старого шахтёра с белыми бровями, молодую служанку, прячущую улыбку, — и обращался прямо к ним. Он не просто шутил - он вёл диалог с толпой, подмечая мелкие детали их одежды, манер, используя локальный сленг, о котором подслушал днём на рынке. Его голос, гибкий и уверенный, его невероятная эмпатия и способность к моментальной адаптации превратили враждебную аудиторию в соучастников действа. Через пятнадцать минут холодный сарай постоялого двора гремел от смеха и аплодисментов.
В дальнем углу зала, за столиком, пристально наблюдал за этим пожилой господин в скромном, но безупречно чистом плаще. Это был профессор из Моноклеанского Университета, филолог и теоретик драмы, путешествовавший по Плойо в поисках фольклорных материалов для своего труда о региональных театральных традициях. Его поразило не столько содержание импровизации, сколько её форма. Он увидел в шестнадцатилетнем юноше редчайший, почти лабораторный случай природного, неотшлифованного гения сценического присутствия и психологического воздействия. Умение Лариана «читать» зал, мгновенно выстраивать коммуникацию и управлять коллективной эмоцией было на уровне высочайшего академического искусства, но без намёка на академическую выучку.
После представления профессор Вейн разыскал главу труппы и самого Лариана. Разговор был долгим. Профессор, очарованный, говорил о теории перформанса, семиотике жеста, энергии диалога между актёром и пространством. Лариан слушал, понимая лишь половину слов, но чувствуя, что этот человек видит в его ремесле что-то большее, чем просто способ заработать на хлеб. Профессор предложил практически невозможное: ходатайствовать о специальной «талантливой» квоте для сына бродячих артистов на артистический факультет Моноклеанского Университета - одного из старейших и не самых престижных, но уважаемых учебных заведений Мэр-Васса, славившегося именно своей практической, а не сугубо теоретической, школой.
Родители Лариана, хотя и с тяжестью на сердце, увидели в этом единственный шанс для сына вырваться из круга вечной бедности и неуверенности в завтрашнем дне. Для самого Лариана это был одновременно шок и вызов высочайшего уровня. Университет представлялся ему огромной, новой сценой, самой важной в его жизни. Он простился с кибиткой, с запахом сена и краски, с кочевой свободой, и отправился в столицу, в Моноклею, полный амбиций, страха и наивной веры в то, что там, наконец, оценят и поймут саму суть его дара - умение превращать любое пространство в игровое поле, а любую аудиторию - в партнёра по захватывающему дуэту. Он ещё не знал, что университетские правила окажутся куда жёстче правил ярмарочного представления, и что его главный талант вскоре начнёт проявлять себя способами, которые не впишутся ни в один академический курс...
Артистический факультет Моноклеанского Университета встретил Лариана прохладной строгостью. Вместо шумной, отзывчивой ярмарочной толпы - полупустые аудитории с рядами сонных студентов. Вместо мгновенной обратной связи в виде смеха или аплодисментов - сухие лекции о теории трех единств, этимологии древних трагедий и метрическом строении стиха. Его природный талант к импровизации и живому контакту здесь считали не «гениальностью», а «недисциплинированностью», сырым материалом, который предстояло обтесать по лекалам классических канонов. Лариану было смертельно скучно. Он чувствовал себя птицей, посаженной в изукрашенную, но тесную клетку, где ценилось не пение, а правильное положение лапок на жёрдочке.
Его спасительным островом, новой «ярмарочной площадью» стал подпольный мир студенческого азарта. В общежитиях, в укромных уголках библиотек, в подвалах университетских корпусов после заката кипела своя, куда более живая и понятная ему жизнь. Здесь ставились не пьесы, а ставки. Аудиторией были не пассивные зрители, а горячие, азартные соперники. Аплодисментами были звон монет и сдавленные возгласы при раздаче карт.
Именно здесь, в дымной атмосфере тайных игр, Лариан нашел применение всем своим талантам. Его актёрское мастерство позволяло ему с непроницаемым лицом блефовать с самой слабой рукой. Навыки ловкости рук, отточенные для фокусов, эволюционировали в виртуозное тасование и контроль карт. Его проницательность, умение «читать» людей, стала главным оружием: по дрожи в пальцах, по тому, как соперник поправлял очки, по изменению ритма дыхания он угадывал силу их руки, их страх, их жадность. Он не просто играл - он ставил мини-спектакли, где разыгрывал роли то наивного простачка, то надменного богача. Его феноменальная память позволяла вести счёт карт в нескольких колодах сразу.
Он быстро стал легендой подпольного игорного круга Моноклеи. Его прозвище «Счастливчик» обрело новый, почти мистический ореол. Для других студентов он был феноменом, баловнем судьбы. Для самого Лариана это была сложная, захватывающая работа, единственная область в университете, где он чувствовал себя гением, а не неумехой. Игра стала его настоящей специализацией, его личным, не санкционированным учебным планом.
Его спасительным островом, новой «ярмарочной площадью» стал подпольный мир студенческого азарта. В общежитиях, в укромных уголках библиотек, в подвалах университетских корпусов после заката кипела своя, куда более живая и понятная ему жизнь. Здесь ставились не пьесы, а ставки. Аудиторией были не пассивные зрители, а горячие, азартные соперники. Аплодисментами были звон монет и сдавленные возгласы при раздаче карт.
Именно здесь, в дымной атмосфере тайных игр, Лариан нашел применение всем своим талантам. Его актёрское мастерство позволяло ему с непроницаемым лицом блефовать с самой слабой рукой. Навыки ловкости рук, отточенные для фокусов, эволюционировали в виртуозное тасование и контроль карт. Его проницательность, умение «читать» людей, стала главным оружием: по дрожи в пальцах, по тому, как соперник поправлял очки, по изменению ритма дыхания он угадывал силу их руки, их страх, их жадность. Он не просто играл - он ставил мини-спектакли, где разыгрывал роли то наивного простачка, то надменного богача. Его феноменальная память позволяла вести счёт карт в нескольких колодах сразу.
Он быстро стал легендой подпольного игорного круга Моноклеи. Его прозвище «Счастливчик» обрело новый, почти мистический ореол. Для других студентов он был феноменом, баловнем судьбы. Для самого Лариана это была сложная, захватывающая работа, единственная область в университете, где он чувствовал себя гением, а не неумехой. Игра стала его настоящей специализацией, его личным, не санкционированным учебным планом.
Апогеем университетской игорной «карьеры» Лариана стала игра, в которую он ввязался из-за гипертрофированной самоуверенности и снобизма. Его противником был сын одного из самых влиятельных мастеров Гильдии лесоторговцев Неро, - самовлюбленный, жестокий и обладающий практически неограниченным карманными деньгами молодой человек. Для Годрика это была забава, способ потешить своё эго, раздавив «талантливого плебея». Для Лариана - вызов самой судьбе, шанс доказать своё превосходство не только в мастерстве, но и в удаче перед лицом привилегированного соперника.
Играли в «Кости Дракона», сложную и быструю игру с тремя разноцветными костями, где всё решалось за несколько бросков. Сначала Лариан вёл, полагаясь на расчёт и чтение противника. Но Годрик, разозлённый, начал безрассудно повышать ставки, вынуждая Лариана идти ва-банк. Железная дисциплина, всегда выручавшая его, дала трещину. Его охватила лихорадка азарта, смешанная с ненавистью к самодовольному аристократу. Он вложил в игру всё, что у него было, а потом - понемногу - деньги, занятые у других студентов. И проиграл.
Но на этом Годрик не остановился. С холодной улыбкой он предложил «сыграть на интерес». Ставкой стали не монеты, а долговые расписки. Лариан, уже опьянённый адреналином поражения и жаждой отыграться, согласился. Его разум был затуманен, единственной мыслью стало «Я должен выиграть обратно. Я не могу проиграть ЕМУ». Он подписывал бумагу за бумагой, пока общая сумма долга не достигла астрономической величины - больше, чем его семья могла заработать за десять лет странствий. В этот момент ледяной ужас пронзил его насквозь. Он оказался в долговой кабале у человека, не знающего пощады.
На кону была вся сумма. Все зависело от одного броска трёх костей. В ладонях Лариана они были холодными и невыносимо тяжелыми. Годрик с презрительной усмешкой наблюдал за его бледным лицом. В этот миг Лариан отбросил все расчеты, всю психологию, всё мастерство. В его голове не осталось места ничему, кроме животного, всепоглощающего желания: «ШЕСТЁРКИ. ДОЛЖНЫ ВЫПАСТЬ ТРИ ШЕСТЁРКИ. БУДТЬ ТРИ ШЕСТЁРКИ!»
Он не молился богам — он молился самим костям, вкладывая в этот мысленный крик всю свою ярость, отчаяние и волю. Он не просто хотел этого - он требовал у вселенной, чтобы это случилось. И в тот момент, когда кости вылетели из его кулака и завертелись в воздухе, случилось НЕЧТО.
Для всех присутствующих, включая Лариана, на долю, может, полсекунды, чётко и ясно отпечаталась в воздухе картинка трёх костей, лежащих шестёрками кверху. Это не было сомнением - это было яркое, почти осязаемое видение. Затем кости стукнулись о стол, подпрыгнули и замерли.
На столе лежали пятёрка, четвёрка и двойка. Полный провал.
В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тихим, истерическим смешком Годрика. Все были шокированы не результатом, а тем, что они все вместе увидели одно и то же, но этого не произошло. Это было коллективное, мгновенное помешательство. Соперник пришёл в бешенство. Он не понял, что это было, но счёл это последним, отчаянным трюком мошенника, попыткой гипноза или массового внушения, чтобы оспорить результат. «Ты не только жулик, но и шарлатан!» - прошипел он. Скандал стал неизбежен.
Лариан же был в полном ступоре. Он тоже видел шестёрки. Ярче, чем реальные кости. В его сознании случился разлом. Логичная часть кричала: «Галлюцинация от стресса! Они все подкуплены!» Но где-то в самых глубинах, в том месте, откуда шла его «удача», шевельнулся леденящий душу вопрос: «А что, если это был я? Что если МОЁ желание... стало на миг реальностью для всех?»
Этот вопрос был настолько чудовищным, что его психика немедленно заблокировала его, вытеснила, заместив простым и удобным объяснением: его одурачили, сговорились, возможно, даже подсыпали что-то в пиво. Но семя сомнения было посеяно. И главное - долг остался. А с ним - клеймо человека, который не только проиграл, но и попытался смошенничать самым причудливым и пугающим способом. Двери университетского общества, и без того приоткрытые для него лишь на щелочку, захлопнулись навсегда. Он стал изгоем вдвойне: по происхождению и теперь - по репутации. Оставался один путь — вниз, в тот самый мир, откуда он когда-то надеялся уйти, но теперь уже в качестве не вольного артиста, а беглеца, загнанного в угол долгами и страхом перед собственными, необъяснимыми способностями.
Играли в «Кости Дракона», сложную и быструю игру с тремя разноцветными костями, где всё решалось за несколько бросков. Сначала Лариан вёл, полагаясь на расчёт и чтение противника. Но Годрик, разозлённый, начал безрассудно повышать ставки, вынуждая Лариана идти ва-банк. Железная дисциплина, всегда выручавшая его, дала трещину. Его охватила лихорадка азарта, смешанная с ненавистью к самодовольному аристократу. Он вложил в игру всё, что у него было, а потом - понемногу - деньги, занятые у других студентов. И проиграл.
Но на этом Годрик не остановился. С холодной улыбкой он предложил «сыграть на интерес». Ставкой стали не монеты, а долговые расписки. Лариан, уже опьянённый адреналином поражения и жаждой отыграться, согласился. Его разум был затуманен, единственной мыслью стало «Я должен выиграть обратно. Я не могу проиграть ЕМУ». Он подписывал бумагу за бумагой, пока общая сумма долга не достигла астрономической величины - больше, чем его семья могла заработать за десять лет странствий. В этот момент ледяной ужас пронзил его насквозь. Он оказался в долговой кабале у человека, не знающего пощады.
На кону была вся сумма. Все зависело от одного броска трёх костей. В ладонях Лариана они были холодными и невыносимо тяжелыми. Годрик с презрительной усмешкой наблюдал за его бледным лицом. В этот миг Лариан отбросил все расчеты, всю психологию, всё мастерство. В его голове не осталось места ничему, кроме животного, всепоглощающего желания: «ШЕСТЁРКИ. ДОЛЖНЫ ВЫПАСТЬ ТРИ ШЕСТЁРКИ. БУДТЬ ТРИ ШЕСТЁРКИ!»
Он не молился богам — он молился самим костям, вкладывая в этот мысленный крик всю свою ярость, отчаяние и волю. Он не просто хотел этого - он требовал у вселенной, чтобы это случилось. И в тот момент, когда кости вылетели из его кулака и завертелись в воздухе, случилось НЕЧТО.
Для всех присутствующих, включая Лариана, на долю, может, полсекунды, чётко и ясно отпечаталась в воздухе картинка трёх костей, лежащих шестёрками кверху. Это не было сомнением - это было яркое, почти осязаемое видение. Затем кости стукнулись о стол, подпрыгнули и замерли.
На столе лежали пятёрка, четвёрка и двойка. Полный провал.
В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тихим, истерическим смешком Годрика. Все были шокированы не результатом, а тем, что они все вместе увидели одно и то же, но этого не произошло. Это было коллективное, мгновенное помешательство. Соперник пришёл в бешенство. Он не понял, что это было, но счёл это последним, отчаянным трюком мошенника, попыткой гипноза или массового внушения, чтобы оспорить результат. «Ты не только жулик, но и шарлатан!» - прошипел он. Скандал стал неизбежен.
Лариан же был в полном ступоре. Он тоже видел шестёрки. Ярче, чем реальные кости. В его сознании случился разлом. Логичная часть кричала: «Галлюцинация от стресса! Они все подкуплены!» Но где-то в самых глубинах, в том месте, откуда шла его «удача», шевельнулся леденящий душу вопрос: «А что, если это был я? Что если МОЁ желание... стало на миг реальностью для всех?»
Этот вопрос был настолько чудовищным, что его психика немедленно заблокировала его, вытеснила, заместив простым и удобным объяснением: его одурачили, сговорились, возможно, даже подсыпали что-то в пиво. Но семя сомнения было посеяно. И главное - долг остался. А с ним - клеймо человека, который не только проиграл, но и попытался смошенничать самым причудливым и пугающим способом. Двери университетского общества, и без того приоткрытые для него лишь на щелочку, захлопнулись навсегда. Он стал изгоем вдвойне: по происхождению и теперь - по репутации. Оставался один путь — вниз, в тот самый мир, откуда он когда-то надеялся уйти, но теперь уже в качестве не вольного артиста, а беглеца, загнанного в угол долгами и страхом перед собственными, необъяснимыми способностями.
Слух о «призрачных шестёрках» и массовой галлюцинации за игровым столом разнёсся по университету со скоростью лесного пожара. История обрастала невероятными подробностями: говорили о тёмной магии, о сговоре с потусторонними силами, о наркотиках, искажающих реальность. Для профессуры, хранившей рациональную, просвещённую репутацию Университета, это было недопустимым пятном. Особенно болезненным ударом это стало для профессора Кассиана Вейта, вложившего свой авторитет в протеже из низов. Лариан из «перспективного самородка» превратился в живой скандал и угрозу порядку.
Разбирательство было коротким и формальным. Никаких доказательств настоящей магии (которую никто всерьёз и не искал) представлено не было. Однако нашлись свидетели - соперник, что был сыном влиятельного купца, и его приятели, - красочно описавшие «гипнотический трюк» и «попытку мошеннического сговора с использованием неизвестных веществ». Были предъявлены долговые расписки на астрономическую сумму как доказательство аморального образа жизни и вовлечённости в запрещённые азартные игры. Упоминались и прежние, более мелкие истории о его «непобедимости» за карточным столом, которые теперь были истолкованы как долгосрочная стратегия обмана.
Профессор Вейт, раздавленный и чувствующий себя обманутым, на закрытом заседании деканата не стал заступаться за Лариана. Вместо этого он назвал его «трагическим случаем неконтролируемого таланта, развращённого низменными страстями». Это была академическая формулировка, означавшая предательство.
Лариан был вызван к ректору. Всё прошло быстро и безэмоционально. Ему зачитали решение: отчисление «за систематическое нарушение университетского устава, аморальное поведение, и участие в запрещённых финансовых махинациях». Ему не дали слова для защиты. Его статус «гильдейского стипендиата» был аннулирован. Ему предоставили ровно сутки, чтобы собрать вещи и покинуть кампус.
Изгнание было публичным и унизительным. Когда он, с одним потрёпанным чемоданом в руке, выходил через главные ворота, на него показывали пальцами. Бывшие однокурсники, с которыми он ещё неделю назад пил пиво, отворачивались. Стены университета, которые он когда-то мечтал покорить как новую великую сцену, теперь отвергли его как прокажённого.
С тяжелым чемоданом и ещё более тяжёлым сердцем, без гроша в кармане, но с чудовищным долгом на шее, Лариан «Счастливчик» Вербанти шагнул с брусчатки университетского двора на грязные булыжники столичных трущоб. Его путь лежал в одно место, где его «таланты» всё ещё могли иметь цену и где он мог попытаться отыграться, - в самое сердце криминального азарта города, в район. Он шёл не как артист и не как студент. Он шёл как беглец, загнанный в угол, чья единственная оставшаяся ставка в жизни - его собственная, пугающая и необъяснимая «удача».
Разбирательство было коротким и формальным. Никаких доказательств настоящей магии (которую никто всерьёз и не искал) представлено не было. Однако нашлись свидетели - соперник, что был сыном влиятельного купца, и его приятели, - красочно описавшие «гипнотический трюк» и «попытку мошеннического сговора с использованием неизвестных веществ». Были предъявлены долговые расписки на астрономическую сумму как доказательство аморального образа жизни и вовлечённости в запрещённые азартные игры. Упоминались и прежние, более мелкие истории о его «непобедимости» за карточным столом, которые теперь были истолкованы как долгосрочная стратегия обмана.
Профессор Вейт, раздавленный и чувствующий себя обманутым, на закрытом заседании деканата не стал заступаться за Лариана. Вместо этого он назвал его «трагическим случаем неконтролируемого таланта, развращённого низменными страстями». Это была академическая формулировка, означавшая предательство.
Лариан был вызван к ректору. Всё прошло быстро и безэмоционально. Ему зачитали решение: отчисление «за систематическое нарушение университетского устава, аморальное поведение, и участие в запрещённых финансовых махинациях». Ему не дали слова для защиты. Его статус «гильдейского стипендиата» был аннулирован. Ему предоставили ровно сутки, чтобы собрать вещи и покинуть кампус.
Изгнание было публичным и унизительным. Когда он, с одним потрёпанным чемоданом в руке, выходил через главные ворота, на него показывали пальцами. Бывшие однокурсники, с которыми он ещё неделю назад пил пиво, отворачивались. Стены университета, которые он когда-то мечтал покорить как новую великую сцену, теперь отвергли его как прокажённого.
С тяжелым чемоданом и ещё более тяжёлым сердцем, без гроша в кармане, но с чудовищным долгом на шее, Лариан «Счастливчик» Вербанти шагнул с брусчатки университетского двора на грязные булыжники столичных трущоб. Его путь лежал в одно место, где его «таланты» всё ещё могли иметь цену и где он мог попытаться отыграться, - в самое сердце криминального азарта города, в район. Он шёл не как артист и не как студент. Он шёл как беглец, загнанный в угол, чья единственная оставшаяся ставка в жизни - его собственная, пугающая и необъяснимая «удача».
Преступный район встретили Лариана не сочувствием, а холодной рыночной логикой. Его репутация «Счастливчика», испорченная университетским скандалом, здесь работала против него. Крупные подпольные игорные дома боялись его как человека, приносящего странности и внимание властей. Мелкие шулеры видели в нём опасного конкурента. Долг висел над ним дамокловым мечом - слуги гильдейца уже рыскали по трущобам с намёком, что долг можно взыскать не только деньгами, но и костями.
Отчаявшись, Лариан продал последнее, что у него было ценного - безупречные манеры, чистую речь и знание счета, нанявшись на несколько дней писцом к криминальному авторитету, сводившему грязные бухгалтерские книги. Там он подслушал разговор. Речь шла о срочном и опасном рейсе. Капитан одного из «лесных крюков» - быстроходного судна, перевозящего контрабандой ценную древесину и «живой груз» через бурную бухту Неро - остался без старшего помощника. Того скрутила лихорадка за сутки до отплытия. Нужен был человек, умеющий считать, составлять корабельные описи, знающий азы навигации (чему Лариана учили в университете на курсе общей географии) и, главное, готовый исчезнуть из Моноклеи немедленно и надолго. Зарплата назначалась по прибытии, аванс — лишь жалкие гроши на еду.
Для Лариана это был единственный шанс сбежать. Он явился к капитану - грубому, испещрённому шрамами морскому волку по имени Борг. Тот, оценив его грамотность и отчаянный блеск в глазах, махнул рукой: «Беру. Только чур, не болеть и не ныть. На Предел везем, обратно - если повезёт».
Судно «Серая чайка» оказалось плавучим аналогом Нижних Ям. Экипаж - сборище беглых каторжников, контрабандистов и таких же, как он, людей без прошлого. Здесь царили свои законы, а главным развлечением в долгие недели перехода были азартные игры. На корабле Лариан снова стал «Счастливчиком». В условиях качки и среди грубых матросов его утончённые методы не работали. Но работало нечто иное. В моменты всеобщего напряжения, когда ставкой был чей-то паёк или дневной отдых, его отчаянное желание выиграть - уже знакомое ему по роковой партии - вновь давало о себе знать. Карты в руке противника могли на миг показаться другими, игральная кость в кружке - мелькнуть нужной гранью. Матросы крестились и сплёвывали через плечо, списывая это на «дурной глаз» или мистику Предела, к которому они приближались. Лариан же, сжимаясь внутри, снова гнал от себя навязчивую мысль. «Морская болезнь. Усталость. Игра света в смоляных тучах», - твердил он себе. Но он не знал, что именно этим он и будет промышлять весь свой остаток жизни...
Отчаявшись, Лариан продал последнее, что у него было ценного - безупречные манеры, чистую речь и знание счета, нанявшись на несколько дней писцом к криминальному авторитету, сводившему грязные бухгалтерские книги. Там он подслушал разговор. Речь шла о срочном и опасном рейсе. Капитан одного из «лесных крюков» - быстроходного судна, перевозящего контрабандой ценную древесину и «живой груз» через бурную бухту Неро - остался без старшего помощника. Того скрутила лихорадка за сутки до отплытия. Нужен был человек, умеющий считать, составлять корабельные описи, знающий азы навигации (чему Лариана учили в университете на курсе общей географии) и, главное, готовый исчезнуть из Моноклеи немедленно и надолго. Зарплата назначалась по прибытии, аванс — лишь жалкие гроши на еду.
Для Лариана это был единственный шанс сбежать. Он явился к капитану - грубому, испещрённому шрамами морскому волку по имени Борг. Тот, оценив его грамотность и отчаянный блеск в глазах, махнул рукой: «Беру. Только чур, не болеть и не ныть. На Предел везем, обратно - если повезёт».
Судно «Серая чайка» оказалось плавучим аналогом Нижних Ям. Экипаж - сборище беглых каторжников, контрабандистов и таких же, как он, людей без прошлого. Здесь царили свои законы, а главным развлечением в долгие недели перехода были азартные игры. На корабле Лариан снова стал «Счастливчиком». В условиях качки и среди грубых матросов его утончённые методы не работали. Но работало нечто иное. В моменты всеобщего напряжения, когда ставкой был чей-то паёк или дневной отдых, его отчаянное желание выиграть - уже знакомое ему по роковой партии - вновь давало о себе знать. Карты в руке противника могли на миг показаться другими, игральная кость в кружке - мелькнуть нужной гранью. Матросы крестились и сплёвывали через плечо, списывая это на «дурной глаз» или мистику Предела, к которому они приближались. Лариан же, сжимаясь внутри, снова гнал от себя навязчивую мысль. «Морская болезнь. Усталость. Игра света в смоляных тучах», - твердил он себе. Но он не знал, что именно этим он и будет промышлять весь свой остаток жизни...
⸎ ⸻ ООС ВОПРОСЫ ⸻ ⸎
1. Я выбираю Рифтургию. Не заметил ни одного мага/неофита - решил внести разнообразия в игру. Из основного - [Игнис-Фатус] / [Фата Моргана] / [Блаженный Дар]
Ничего больше не требуется для шулера-артиста, что всю жизнь посвятил подобному ремеслу. Может быть, если фракция ИСТХЭВЕН примут персонажа, то роль оратора поможет пробиться в дипломаты.
2. Маг-самоучка, не осознающий своей природы. Азартный софист, превративший риск в философию. Невежда, заключивший сделку с собственной удачей. Лариан - носитель магии влияния и иллюзии, который всю жизнь бессознательно проецирует свои азартные желания на реальность, принимая это за феноменальную везучесть. Он не колдует - он отчаянно хочет выиграть, и реальность на миг подыгрывает ему. Его сила - проклятие, замаскированное под талант, а жизнь - бегство от осознания этой истины. Ему не знакома ни магия, ни её проявление. Для него будет открытием, когда тот узнает свою природу. А по началу - почему бы не попытаться вернуться в академию и добить это высшее образование? Может, получится сыграть с кем-то партию-другую...
Он молод, и будет поступать как велит возраст. Статус и деньги, шоу и представления - основная цель героя. Из целей, что можно выделить сейчас - поступление в Академию на артистический, попытки заработать N капитал (будет отправлен через ивентеров, если можно, назад "на Родину"). В случае, если Маг.Фракция примет героя, то обучение у последних. Скорее всего, персонаж будет использовать свой дар в личных целях, пока его не направят более развитые коллеги. Может, это приведет к усугублению положения Лариана, но я не ставлю цель развалить Маг.Сообщество юным дураком, но это /расшевелит/ скучное положение во фракции.
Личные цели в магическом сообществе заключаются в практичности: Магическое сообщество - источник знаний (которые могут объяснить его природу), денег и защиты от преследований с Предела или от Коллекторов Мэр-Васса.
Польза, которую он может принести как вклад в развитие коммуны: Он незаменим там, где нельзя светиться магией. Его дар пассивен и не оставляет следов. Дипломатические переговоры, аукционы, судебные процессы, биржевые спекуляции - везде, где исход зависит от случайности и психологии, его присутствие смещает вероятности в пользу нанимателя.
Его [Музыкальный вкус] и [Живительная песнь] может слегка «заряжать» удачей небольшую группу на короткое время. Маги-тактики могут использовать его как живой талисман для рискованных миссий, что повысит шансы на успех.
Игорный дом в Истхэвене звучит как идея, флотикок повешается
Ничего больше не требуется для шулера-артиста, что всю жизнь посвятил подобному ремеслу. Может быть, если фракция ИСТХЭВЕН примут персонажа, то роль оратора поможет пробиться в дипломаты.
2. Маг-самоучка, не осознающий своей природы. Азартный софист, превративший риск в философию. Невежда, заключивший сделку с собственной удачей. Лариан - носитель магии влияния и иллюзии, который всю жизнь бессознательно проецирует свои азартные желания на реальность, принимая это за феноменальную везучесть. Он не колдует - он отчаянно хочет выиграть, и реальность на миг подыгрывает ему. Его сила - проклятие, замаскированное под талант, а жизнь - бегство от осознания этой истины. Ему не знакома ни магия, ни её проявление. Для него будет открытием, когда тот узнает свою природу. А по началу - почему бы не попытаться вернуться в академию и добить это высшее образование? Может, получится сыграть с кем-то партию-другую...
Он молод, и будет поступать как велит возраст. Статус и деньги, шоу и представления - основная цель героя. Из целей, что можно выделить сейчас - поступление в Академию на артистический, попытки заработать N капитал (будет отправлен через ивентеров, если можно, назад "на Родину"). В случае, если Маг.Фракция примет героя, то обучение у последних. Скорее всего, персонаж будет использовать свой дар в личных целях, пока его не направят более развитые коллеги. Может, это приведет к усугублению положения Лариана, но я не ставлю цель развалить Маг.Сообщество юным дураком, но это /расшевелит/ скучное положение во фракции.
Личные цели в магическом сообществе заключаются в практичности: Магическое сообщество - источник знаний (которые могут объяснить его природу), денег и защиты от преследований с Предела или от Коллекторов Мэр-Васса.
Польза, которую он может принести как вклад в развитие коммуны: Он незаменим там, где нельзя светиться магией. Его дар пассивен и не оставляет следов. Дипломатические переговоры, аукционы, судебные процессы, биржевые спекуляции - везде, где исход зависит от случайности и психологии, его присутствие смещает вероятности в пользу нанимателя.
Его [Музыкальный вкус] и [Живительная песнь] может слегка «заряжать» удачей небольшую группу на короткое время. Маги-тактики могут использовать его как живой талисман для рискованных миссий, что повысит шансы на успех.
Игорный дом в Истхэвене звучит как идея, флотикок повешается
Последнее редактирование:
