Часть I: Ферма в Фёстерсе
 |
Томаззо Марчелло появился на свет поздней осенью, в сезон долгих, моросящих дождей, вымывающих последнее тепло из почвы Фёстерса. Роды принимала местная повитуха в главной комнате их скромного дома, он был сложен из грубого камня и глины. Отец в ту ночь не спал. Его имя было Карло Марчелло. Сидя у камина и слушая завывание ветра в печной трубе, он очень сильно волновался, ведь появился третий сын в семье, где едва хватало хлеба на двоих старших, это совсем не радость, в семье лишь появился ещё один рот и руки, которые продолжительное время будут лишь брать и не отдавать обратно.
Мальчик родился на рассвете. Его не обмывали в тёплой воде, ведь топить печь лишний раз было роскошью, лишь обтёрли чистым, грубым холстом и укутали в одеяло, состоящее из множества заплаток, их было так много, что его изначальный цвет было очень тяжело определить. Его усталая мать, Сильвия, слабо улыбнулась ему, она невероятно сильно любила своего малыша, но при этом всём, чувствовала, какие предстоящие заботы её будут ждать и что ей прийдётся ухаживать ещё за одним ребёнком. Дитя назвали Томаззо, простым крестьянским именем, одним из тех, что носили многие мужчины в их роду. Никакого значения, просто появилась ещё одна жизнь в тяжёлое, но уже привычное время.
Первые годы жизни Томаззо были похожи на жизнь любого ребёнка в его деревне. Он научился ходить, пошатываясь, по неровному земляному полу, его игрушками были деревянные чурбаки и камушки, принесённые с поля, и рос он по обычному, как самый обыкновенный будущий работяга, не болезненным, но и не богатырём, обычным крепким и жилистым мальчиком, рабочим. Его тело с детства привыкало к простой пище и постоянному движению на свежем воздухе. Мир Томаззо был очень маленьким. Дом, двор, колодец, дорога, ведущая к полю и само поле. Он знал лишь вкус парного молока, ощущение колкой
соломы в матрасе. Обычно его учили действиям: правильно держать ложку, не шуметь, когда отец отдыхает после тяжёлой работы, и как отличить съедобный корень от ядовитого, просто посмотрев на листья. И юный Марчелло отличался от других детей, в то время как другие ребята носились с криками, он мог подолгу сидеть на завалинке и рассматривать как муравьи тащат соломинку, или просто следить за движением облаков, при этом он не был замкнутым, он всегда отвечал, когда к нему обращались, играл в простые игры и иногда выходил с ребятами, его внутренний мир был устроен по-другому и требовал меньше шума и суеты.
В семь лет для него началась настоящая работа, сначала это были самые простые поручения: отнести отцу в поле обед, принести воды, собрать хворост для растопки. Потом становилось посложнее: пасти гусей на окраине деревни или стеречь огород от птиц. Работа была невероятно скучной, но Томаззо справлялся с ней отлично, самым любимым местом, помимо поля, стала для него сельская церковь из тёмного камня, он ходил туда не из-за особой набожности, мальчишке скорее нравилась сама локация, внутри было прохладно и тихо, юноша любил заходить туда в жаркий полдень, когда в помещении было почти пусто, он нашёл место, где ему было хорошо. Марчелло нравился запах ладана, воска и старого дерева, тут всегда была тишина и не было срочных дел. Когда службы не было, он подходил к маленькой боковой капелле, где находились скамьи и висели иконы, потемневшие от времени. Там была дверь, которая вела в огороженную стеной церковную ограду - кладбище. Мальчишка никогда не заходил туда, но подглядывал через калитку. Его реакция на это всё была несколько необычной, он видел могилы, но это вообще не казалось ему страшным или печальным, юноша видел в этом закономерность, допустим - поле после жатвы, которое готовится, или же смена времён года.
Когда Томаззо исполнилось тринадцать лет, в их края пришёл неурожай, а потом болезнь, которую в его семье прозвали “горячкой”. Люди умирали очень быстро, работы лишь прибавлялось, жители совсем не успевали отдыхать и от этого силы убавлялись. Мальчишка, как один из самых крепких подростков, был призван помогать в самом тяжёлом деле, он должен был работать на новом погосте, который рыли на выгоне за его деревней, и именно тогда он столкнулся с смертью по настоящему. Ему пришлось помогать заворачивать тела в грубый холст и относить их к выкопанным ямам, чтоб засыпать их землёй. Работа была невероятно изматывающей и для тела и для его “души”, многие его сверстники попросту бы не выдержали такое. Тогда и люди в деревне стали замечать его выдержку, ведь его не рвало от смрада, и сам он никогда не боялся касаться умерших. Старый священник, отец Людвиг, тогда подметил это и сказал, что мальчишка получил либо “великую благодать” либо “великую пустоту”. К шестнадцати годам Томаззо стал полноценным рабочим: пахал, сеял, косил, его руки покрылись рабочими мозолями, спина была натренирована и позволяла носить тяжести, но Марчелло чувствовал, что он не хочет повторять жизнь своего отца; его два старших брата давно покинули дом - один ушёл в войско, другой в подмастерье к каменщику в Ксернон. Хозяйство теперь держалось на одном Томаззо и стареющих родителях, но перспектива всю жизнь обрабатывать чужую землю, отдавая большую часть урожая как бы не пугала его, но и не особо радовала, мальчишка искал смысл, который был бы больше, чем просто впахивать всю жизнь и выживать.
Перелом наступил после одного разговора с отцом Людвигом, тогда Томаззо зашёл в церковь помолиться за умершую от лихорадки соседку, и начинал он это делать всё чаще и чаще, ведь находил в таких “ритуалах” утешение.
[Людвиг] - Сын мой, я давно наблюдаю за тобой и могу сказать одно, ты ищешь не лёгкой жизни здесь. Ты ищешь службы.
Томаззо молча кивнул в ответ Людвигу, а тот, продолжил говорить:
[Людвиг] - В Великой Лавре, что под Ксерноном, есть братия, которая целиком посвятила себя заботе об усопших. Они копают могилы, ухаживают за погостами и читают молитвы. Труд тяжкий, почётный и в глазах Господа - великий. Там нужные сильные руки, порядок, устав и ясная цель. Подумай об этом, Томаззо.
Томаззо думал не долго, это уже звучало как ответ для него, тяжёлый труд, который он знал и умел делить, тишина и порядок, служение чему-то большему, чем собственное поле, это наконец путь, который имеет какой-то какой-то высший смысл. Родители, хоть и потеряли главную опору в хозяйстве, благословили его. Для крестьян сын-монах в крупной Лавре был почётом и духовной поддержкой для всей семьи. Так, в 17 лет, Томаззо Марчелло, отправили в Великую Лавру.
Мальчик родился на рассвете. Его не обмывали в тёплой воде, ведь топить печь лишний раз было роскошью, лишь обтёрли чистым, грубым холстом и укутали в одеяло, состоящее из множества заплаток, их было так много, что его изначальный цвет было очень тяжело определить. Его усталая мать, Сильвия, слабо улыбнулась ему, она невероятно сильно любила своего малыша, но при этом всём, чувствовала, какие предстоящие заботы её будут ждать и что ей прийдётся ухаживать ещё за одним ребёнком. Дитя назвали Томаззо, простым крестьянским именем, одним из тех, что носили многие мужчины в их роду. Никакого значения, просто появилась ещё одна жизнь в тяжёлое, но уже привычное время.
Первые годы жизни Томаззо были похожи на жизнь любого ребёнка в его деревне. Он научился ходить, пошатываясь, по неровному земляному полу, его игрушками были деревянные чурбаки и камушки, принесённые с поля, и рос он по обычному, как самый обыкновенный будущий работяга, не болезненным, но и не богатырём, обычным крепким и жилистым мальчиком, рабочим. Его тело с детства привыкало к простой пище и постоянному движению на свежем воздухе. Мир Томаззо был очень маленьким. Дом, двор, колодец, дорога, ведущая к полю и само поле. Он знал лишь вкус парного молока, ощущение колкой
соломы в матрасе. Обычно его учили действиям: правильно держать ложку, не шуметь, когда отец отдыхает после тяжёлой работы, и как отличить съедобный корень от ядовитого, просто посмотрев на листья. И юный Марчелло отличался от других детей, в то время как другие ребята носились с криками, он мог подолгу сидеть на завалинке и рассматривать как муравьи тащат соломинку, или просто следить за движением облаков, при этом он не был замкнутым, он всегда отвечал, когда к нему обращались, играл в простые игры и иногда выходил с ребятами, его внутренний мир был устроен по-другому и требовал меньше шума и суеты.В семь лет для него началась настоящая работа, сначала это были самые простые поручения: отнести отцу в поле обед, принести воды, собрать хворост для растопки. Потом становилось посложнее: пасти гусей на окраине деревни или стеречь огород от птиц. Работа была невероятно скучной, но Томаззо справлялся с ней отлично, самым любимым местом, помимо поля, стала для него сельская церковь из тёмного камня, он ходил туда не из-за особой набожности, мальчишке скорее нравилась сама локация, внутри было прохладно и тихо, юноша любил заходить туда в жаркий полдень, когда в помещении было почти пусто, он нашёл место, где ему было хорошо. Марчелло нравился запах ладана, воска и старого дерева, тут всегда была тишина и не было срочных дел. Когда службы не было, он подходил к маленькой боковой капелле, где находились скамьи и висели иконы, потемневшие от времени. Там была дверь, которая вела в огороженную стеной церковную ограду - кладбище. Мальчишка никогда не заходил туда, но подглядывал через калитку. Его реакция на это всё была несколько необычной, он видел могилы, но это вообще не казалось ему страшным или печальным, юноша видел в этом закономерность, допустим - поле после жатвы, которое готовится, или же смена времён года.
Когда Томаззо исполнилось тринадцать лет, в их края пришёл неурожай, а потом болезнь, которую в его семье прозвали “горячкой”. Люди умирали очень быстро, работы лишь прибавлялось, жители совсем не успевали отдыхать и от этого силы убавлялись. Мальчишка, как один из самых крепких подростков, был призван помогать в самом тяжёлом деле, он должен был работать на новом погосте, который рыли на выгоне за его деревней, и именно тогда он столкнулся с смертью по настоящему. Ему пришлось помогать заворачивать тела в грубый холст и относить их к выкопанным ямам, чтоб засыпать их землёй. Работа была невероятно изматывающей и для тела и для его “души”, многие его сверстники попросту бы не выдержали такое. Тогда и люди в деревне стали замечать его выдержку, ведь его не рвало от смрада, и сам он никогда не боялся касаться умерших. Старый священник, отец Людвиг, тогда подметил это и сказал, что мальчишка получил либо “великую благодать” либо “великую пустоту”. К шестнадцати годам Томаззо стал полноценным рабочим: пахал, сеял, косил, его руки покрылись рабочими мозолями, спина была натренирована и позволяла носить тяжести, но Марчелло чувствовал, что он не хочет повторять жизнь своего отца; его два старших брата давно покинули дом - один ушёл в войско, другой в подмастерье к каменщику в Ксернон. Хозяйство теперь держалось на одном Томаззо и стареющих родителях, но перспектива всю жизнь обрабатывать чужую землю, отдавая большую часть урожая как бы не пугала его, но и не особо радовала, мальчишка искал смысл, который был бы больше, чем просто впахивать всю жизнь и выживать.
Перелом наступил после одного разговора с отцом Людвигом, тогда Томаззо зашёл в церковь помолиться за умершую от лихорадки соседку, и начинал он это делать всё чаще и чаще, ведь находил в таких “ритуалах” утешение.
[Людвиг] - Сын мой, я давно наблюдаю за тобой и могу сказать одно, ты ищешь не лёгкой жизни здесь. Ты ищешь службы.
Томаззо молча кивнул в ответ Людвигу, а тот, продолжил говорить:
[Людвиг] - В Великой Лавре, что под Ксерноном, есть братия, которая целиком посвятила себя заботе об усопших. Они копают могилы, ухаживают за погостами и читают молитвы. Труд тяжкий, почётный и в глазах Господа - великий. Там нужные сильные руки, порядок, устав и ясная цель. Подумай об этом, Томаззо.
Томаззо думал не долго, это уже звучало как ответ для него, тяжёлый труд, который он знал и умел делить, тишина и порядок, служение чему-то большему, чем собственное поле, это наконец путь, который имеет какой-то какой-то высший смысл. Родители, хоть и потеряли главную опору в хозяйстве, благословили его. Для крестьян сын-монах в крупной Лавре был почётом и духовной поддержкой для всей семьи. Так, в 17 лет, Томаззо Марчелло, отправили в Великую Лавру.
Часть II: Церковь
 |
Великая Лавра встретила Томаззо непоколебимой строгостью. Высокие стены, узкие бойничные окна, тяжёлые дубовые ворота - всё дышало ходом. Ректор, отец Игнатий, мужчина с лицом, испещрённом морщинами, изучил загрубевшие ладони Томаззо и объявил его новое имя - брат Домиано. Жизнь свелась к железному распорядку. Подъём затемно на утреню, скудная трапеза, долгие часы труда, его определили в братию упокоения - монахов-могильщиков, которые хранили склепы и звонари. Его келья была крошечной каменной клетью с видом на внутренний двор-кладбища, именуемый мирским самдом. Может его мир и сузился до размеров погоста, но теперь он видел в нём смысл.
Его наставником стал старый монах, брат Юстус, почти глухой, с пальцами, искривлёнными артритом и невероятно спокойным взглядом, он учил Домиано всему: как правильнее копать могилки, как обмывать и облачать тело с безмолвным достоинством, как опускать гроб на веревках и, самое главное - начал учить его Сакруманскому языку. Мужчина схватывал всё быстро. Его крестьянская выносливость и природная склонность к тишине сделали его идеальным учеником. Перелом наступил глубокой осенью, в сырой и холодный день накануне дня Заклания. Домиано в одиночестве расчищал заброшенный угол кладбища, готовя место для нового погребения, как вдруг, его лопата наткнулась на сплетение мёрзлых корней. Раздражённый помехой, Домиано с силой ударил по ним, и в этот миг произошло что-то странное. Из его сжатых кулаков, будто [Дымка] вырвалось странное нечто чего-то тёмного и густого, похожего на клубящийся пепел, оно на миг обволокло корни, и, что интересно, они не сломались, а рассыпались, превратившись в чёрную, влажную труху. Тогда Домиано замер, глядя на свою пустую ладонь, а затем на уничтоженные корни. Всё внутри сжалось от ледяного ужаса, он оглянулся - вокруг никого не было, Томаззо засыпал труху землёй, стараясь дышать ровнее, всё его тело затряслось, стало страшно, но в итоге, тот решил, что это лишь галлюцинация от усталости и холода, но именно тогда и было посеяно первое семя страха. Страх оказался пророческим, сила, раз пробудившись, начала проявляться сама, всегда в моменты сильного напряжения, страха или гнева. Однажды, когда толстый, зазнавшийся монах-послушник наступил ему на ногу и толкнул, назвав его “могильной” крысой, Домиано почувствовал, как холодный [Озноб] вырвался из его руки. Он не видел никакого тумана, как раньше, но послушник вдруг вскрикнул, схватился за предплечье и отпрыгнул, позже тот пожаловался на боли и что его рука как будто бы онемела. Домиано сидел в своей келье, обхватив голову руками, теперь он знал наверняка, что это была не случайность, это было какое-то проклятие или ещё хуже, колдовство, это была та самая скверна, против которой были направлены все проповеди, все законы и весь уклад Империи. Теперь он стал ходячей бомбой, один неверный шаг или одна вспышка гнева или страха рядом с кем-то, в совокупности с его нестабильностью и его просто раскроют. А что потом? Допросы, пытки, обвинение в ереси и сделке с тьмой, позор для всего монастыря и страшная смерть на площади, сожжение, повешанье или ещё что хуже. А мысль о том, чтоб остаться и научиться контролировать это, даже не пришла ему в голову, как можно контролировать какую-то дьявольщину? Это ведь было бы ещё большим грехом, да и каким способом этим можно управлять? Оно вырвалось само и не повиновалось ему. Остался только один, верный путь.
Глава III: Побег
 |
Решение было холодным и безоговорочным. Домиано должен исчезнуть отсюда, как можно быстрее, прямо сейчас и чтоб никто ничего не заподозрил вообще, пока что случай с попавшим под удар Монахом просто списали на недомогание, Томаззо готовился очень методично и молча. Тот украл из кладовой несколько краюх чёрствого хлеба и кусок солёной рыбы, спрятал под рясу монастырский нож для обрезки корней, чтоб использовать его как инструмент, и… Чтоб его точно не нашли, нужно было бежать отсюда по морю. Тот выяснил у старых монахов, болтавших о мирском, что самые частые корабли на Заокеанье отходят из Панктеля. А до Панктеля - несколько недель пешего пути на запад, он примерно прикинул дорогу по обрывкам услышанных и начатых разговоров, он ни с кем не попрощался и не оставил ни одной записки, было тяжело бросать всё это, но он представлял опасность, и бегство было единственным путём к выживанию, он боялся даже вернутся к своей семье, зачем проклятый человек в семье? Мало ли родители не примут его, можно ли вообще им обьяснять, что он проклят чем-то?
Томаззо выбрал ночь, когда лил осенний, сильный дождь, что мог заглушать его шаги, тогда и был сильный ветер, мешающий слышать скрип пола. Через старый, забытый всеми сток для воды, ведущий за восточную стену, он выскользнул из лавры. Его промокшая ряса облепила его, став тяжёлой из-за воды, он сбросил её, оставшись в том, в чём пришёл в церковь - в простой грубой рубахе и штанах, которые носил когда работал в поле. Он бежал, не оглядываясь, бежал по мокрым полям, спотыкаясь в темноте, давясь страхом и дождём, каждый шорох за спиной для него казался погоней, каждый огонёк, который он видел - думал, что это пришли специально за ним. Томаззо шёл только ночами, а днём спал в оврагах, под стогами сена, в придорожных кустах, он прятался и ел, что только мог найти, всякие корешки, опавшие яблоки, однажды он выпросил у какой-то бедной старухи миску похлёбки на окраине деревни, назвавшись бродячим поденщиком. Мальчишка избегал людей, он очень боялся, что его могут разоблачить. Иногда, когда к нему слишком близко подходил какой-нибудь бродяга или деревенская собака, он по ошибке, параноидально чувствовал внутри себя что-то, как будто бы он может навредить этим существам, намеренно либо нет. Тогда, он сжимался в комок, задерживал дыхание и мысленно старался успокоиться, лишь бы его сила не вырвалась и не разоблачила его.
Через несколько недель изможденного пути он достиг Панктеля. Город был многолюдный, шумный, тут было куча людей, он как слепой бродил по грязным мостовым, пока не вышел к порту. Он спрашивал у всех подряд про корабли на Заокеанье, пока его не направили к причалу, где стояло неказистое, потрёпанное штормами судно. Капитан, морщинистый панктелец с трубкой в зубах, окинул его презрительным взглядом.
[Капитан] - Беглый? На Заокеанье? Там таких как ты - грязь под ногами, но кораблю руки нужны. Будешь мыть палубы, чистить сортиры, есть что тебе дадут, если сможешь доплыть - твоё счастье, утонешь - не моя забота. Платишь или работаешь?
Домиано молча вытащил из пазухи монастырский нож - всё, что у него было. Капитан взял его, покрутил в руках и кивнул. Когда корабль вышел из гавани, навстречу серой пустоте океана, Домиано стоял у борта, смотрел на исчезающие за кормой шпили Панктеля и Дартада. Бывший монах стоял с непонимающим чувством, впереди - неизвестность, он ничего не знает о своей природе и не знает проплывёт ли он до Заокеанья без происшествий. Но Томаззо знает, что пути назад нет, и искренне надеется, что в новом месте он сможет познать себя.
хочешь посмотреть на голые тити жми туда ↓↓↓Томаззо выбрал ночь, когда лил осенний, сильный дождь, что мог заглушать его шаги, тогда и был сильный ветер, мешающий слышать скрип пола. Через старый, забытый всеми сток для воды, ведущий за восточную стену, он выскользнул из лавры. Его промокшая ряса облепила его, став тяжёлой из-за воды, он сбросил её, оставшись в том, в чём пришёл в церковь - в простой грубой рубахе и штанах, которые носил когда работал в поле. Он бежал, не оглядываясь, бежал по мокрым полям, спотыкаясь в темноте, давясь страхом и дождём, каждый шорох за спиной для него казался погоней, каждый огонёк, который он видел - думал, что это пришли специально за ним. Томаззо шёл только ночами, а днём спал в оврагах, под стогами сена, в придорожных кустах, он прятался и ел, что только мог найти, всякие корешки, опавшие яблоки, однажды он выпросил у какой-то бедной старухи миску похлёбки на окраине деревни, назвавшись бродячим поденщиком. Мальчишка избегал людей, он очень боялся, что его могут разоблачить. Иногда, когда к нему слишком близко подходил какой-нибудь бродяга или деревенская собака, он по ошибке, параноидально чувствовал внутри себя что-то, как будто бы он может навредить этим существам, намеренно либо нет. Тогда, он сжимался в комок, задерживал дыхание и мысленно старался успокоиться, лишь бы его сила не вырвалась и не разоблачила его.Через несколько недель изможденного пути он достиг Панктеля. Город был многолюдный, шумный, тут было куча людей, он как слепой бродил по грязным мостовым, пока не вышел к порту. Он спрашивал у всех подряд про корабли на Заокеанье, пока его не направили к причалу, где стояло неказистое, потрёпанное штормами судно. Капитан, морщинистый панктелец с трубкой в зубах, окинул его презрительным взглядом.
[Капитан] - Беглый? На Заокеанье? Там таких как ты - грязь под ногами, но кораблю руки нужны. Будешь мыть палубы, чистить сортиры, есть что тебе дадут, если сможешь доплыть - твоё счастье, утонешь - не моя забота. Платишь или работаешь?
Домиано молча вытащил из пазухи монастырский нож - всё, что у него было. Капитан взял его, покрутил в руках и кивнул. Когда корабль вышел из гавани, навстречу серой пустоте океана, Домиано стоял у борта, смотрел на исчезающие за кормой шпили Панктеля и Дартада. Бывший монах стоял с непонимающим чувством, впереди - неизвестность, он ничего не знает о своей природе и не знает проплывёт ли он до Заокеанья без происшествий. Но Томаззо знает, что пути назад нет, и искренне надеется, что в новом месте он сможет познать себя.
Маг. вопросы
1. Какие дисциплины вы планируете брать зачем они вам и как будете использовать:
2. Концепт:
