Каплей воды упаду в океан,
И эхом пройдусь среди гор.
Я остаюсь в шелесте трав,
И в пепле погасших костров.
Ночью в лесу, в крике совы,
Ты услышишь меня.
В шелесте ветра при свете луны,
Я остаюсь навсегда.
В поле широком смешавшись с землей,
В доспехах с мечем, я лежу.
Землю свою, защищая погиб,
И сам превратился в нее.
***
И эхом пройдусь среди гор.
Я остаюсь в шелесте трав,
И в пепле погасших костров.
Ночью в лесу, в крике совы,
Ты услышишь меня.
В шелесте ветра при свете луны,
Я остаюсь навсегда.
В поле широком смешавшись с землей,
В доспехах с мечем, я лежу.
Землю свою, защищая погиб,
И сам превратился в нее.
***
Chapter 1: The Grinning Maw of Hobsburg
Стиирканд - это черный налет на блестящей монете Хобсбурга. На советах гильдий про него молчат. Менестрели не поют. Древесина оттуда идет на самый дешевый стройматериал для тех, у кого нет денег. Людей нанимают на самую грязную работу: вычесывать разбойников из леса, чистить выгребные ямы, быть пушечным мясом в стычках на границе.
Но именно Стиирканд держит удар. Пока в Нортэ и Дю-Сюде купцы считают барыши, здесь мужики с тупыми топорами просто рвут глотки тем, кто лезет с севера. Если Стиирканд падет - Хобсбург падет следом. Потому как защищать южные города будет больше некому. И уж точно не теми руками, которые золото считают. Но об этом молчат, потому что правда о Стиирканде - это правда о костях.
И где-то среди этих облезлых деревьев и промозглого леса, впервые открывает глаза тот, кому потом не будет места ни в одной хронике. Потому что его имя начнется не с титула, а с клейма позора.
Chapter 2: Bastard from a Rotten House
Бертрам совсем не помнил лица матери. Только запах мокрой шерстяной шали, которой она затыкала ему рот, когда он плакал по ночам. И холод. Постоянный, пронизывающий холод дальней комнаты в восточной башне замка Дренц, куда его сослали, как только он начал ходить.
Замок Дренц был старым полуразрушенным форпостом на самом юге Стиирканда, у границы со спорными землями Хакмарри. Каменные стены вечно мокрые, в подвалах скапливался болотный газ, и слуги боялись даже свечу зажечь в нижних коридорах. Запах там стоял такой, что крысы и те дохли. Бертрам вырос в этом запахе - впитал его с молоком кормилицы, полуслепой старухи, которой просто платили, чтобы она молчала.
Барон Вильгельм фон Дренц был человеком практичным. Законная жена родила ему трех дочерей - товар для политических браков, но не наследника. Бертрам появился на свет от кухарки, здоровенной бабы с руками-лопатами и лицом, изрытым оспой. Когда ребенок выжил и, главное, оказался мальчишкой, барон велел не убивать, а просто спрятать. На всякий случай. Как мешок зерна про черный день.
До семи лет Бертрам не знал, кто его отец. Думал, что старый конюх, который иногда приносил ему черствый хлеб. Однажды, в сочельник, пьяный слуга заорал на весь зал, требуя показать бастарда. Бертрам стоял на лестнице и смотрел сквозь щель в перилах. Отец - высокий мужчина в черном дублете с серебряной пряжкой, молча подошел и одним ударом тяжелого подсвечника размозжил крикуну голову. Кровь брызнула на белые скатерти. Одна из сестер, Грета, вдруг повернулась и посмотрела прямо на лестницу. В ее глазах было только брезгливое отвращение, будто она увидела крысу. С того дня бастард четко понял свое место: тайна, которую нельзя убить, но можно медленно уморить.
Его не учили ни фехтовать, ни читать. Грамоту Бертрам кое-как освоил у той же кормилицы по старой потрепанной книге житий с вырванными страницами. Кормили объедками с барского стола, когда они уже начинали портиться. Одежду давали ту, что не годилась даже прачкам. Спал он на мешке с соломой в старом карцере, где на стенах до сих пор темнели пятна, которые не отмывались. По ночам Бертрам прижимался к этим холодным пятнам и слушал, как внизу, под фундаментом, хлюпает болотная жижа.
В четырнадцать он попытался сбежать. Добрался до ворот, но конюхи так отлупили его дубинами, что месяц не мог разогнуться. Отец потом пришел в камеру и присел на корточки.
- Ты - моя страховка. Сиди и не высовывайся, - прошептал он. После чего плюнул ему в лицо и ушел.
Бертрам вытер щеку рукавом и запомнил этот плевок как единственную отцовскую ласку в своей жизни.
Время шло. Дочери не давали наследников. Грета, старшая, вышла замуж за соседнего графа. Два года попыток и в двадцать родила мертвого мальчика, а через месяц повесилась у себя в спальне на поясе от платья. Ильза сбежала от мужа-скота и пропала в лесах. Катарина в пятнадцать ушла в монастырь, лишь бы больше не видеть отца. Барон остался один. И тогда вспомнил про бастарда.
Бертрама впервые провели в большой зал не через черный ход. Барон сидел в кресле - старый, больной, ноги обмотаны вонючими тряпками. Долго смотрел на сына: на грязные руки, рубцы, пустые глаза без страха и надежды. Старик закашлялся, и вытер рот грязной тряпкой. Сказал, что Бертрам его кровь. В доме все знают, лицо - копия молодого портрета, даже дурак не отвертится. А родимое пятно на левом плече было простой формальностью для совета. Но сначала Бертрам должен доказать, что достоин.
В глухих землях Хакмарри, у края леса, жил торговец шкурами Вальдемар. Когда-то задолжал барону пятнадцать золотых и исчез. Бертрам поехал туда. Усадьба больше напоминала разбойничий притон. Толстый красномордый Вальдемар выслушал бастарда, заржал и вышвырнул вон, передав, чтобы старый пес сначала свои долги вернул - уже двадцать пять золотых. Бертрам вернулся с пустыми руками. Барон даже не посмотрел на него, долго молчал у камина.
- Ты мне не сын, - сказал барон, не оборачиваясь. - Ты ошибка, которую я терпел все эти годы. Я надеялся, что из тебя выйдет хоть что-то. Но ты просто грязь под ногами.
Он повернулся. В глазах же ничего. Ни злости, ни разочарования. Только усталая брезгливость.
- Убирайся сегодня же. Живым или мёртвым - мне всё равно.
Той же ночью Бертрама, спящего, связали, заткнули рот кляпом и бросили в повозку с навозом. Очнулся он уже глубоко в лесах Хакмарри - на чужой земле, где не знал ни дорог, ни людей. Отец просто избавился от ненужного бастарда. Тихо. Без лишнего трупа.
Chapter 3: The Awakening of the Mud
Три дня он блуждал по лесам Хакмарри. Пил из луж, потому что воды больше негде было взять. Жрал сырых лягушек. Давился, но жевал, потому что живот подводило от голода.
На третью ночь он сидел под деревом, пытался согреть руки дыханием, и тут на него вышли трое. Бандиты. Оборванные, грязные, с ножами и ржавой секирой, которую один из них волок за собой, как бесполезную железяку. Предводителем был здоровенный мужик с рваным ухом, похоже, собака откусила или сам отрезал.
- Кошелёк давай, - ухмыльнулся он, сверкнув жёлтыми зубами, и протянул руку.
Бертрам смотрел на них. Смотрел и ничего не чувствовал. Ни страха, ни злости - только пустоту. Но в груди уже поднималась та самая знакомая тьма. Горячая. Тягучая. Как смола, которую варят в Дренце для заливки швов в стенах. Она текла по венам, опускалась в пальцы, в кончики ногтей.
Впервые в жизни он не отшатнулся от неё. Всегда раньше он давил её в себе, боялся, прятал куда-то в самое дно. А теперь открылся навстречу. Это была не та мощь, что перекраивает землю по своей воле. Нет. Грубая, необузданная сила. Её невозможно контролировать. Можно только выпустить наружу, а потом смотреть, что будет.
Земля под предводителем чавкнула. Сразу стала вязкой, как болотная жижа у южных стен замка. Мужик с рваным ухом провалился до куда руки тянутся, заорал не своим голосом, дёрнулся, потерял равновесие и повалился набок. Увяз ещё глубже, взбил грязь, как тесто [Зыбучая земля]. Второй бандит попытался бежать, но споткнулся в размягчённом грунте, подвернул ногу и с криком рухнул лицом прямо в грязь. Третий просто замер.
Глина поддалась, стала мягкой, почти как тесто на кухне. Бертрам вырвал из неё камень с острыми гранями - крупный и холодный. Сжал его в кулаке и, уже не понимая, что делает, подчиняясь какому-то дикому, звериному инстинкту, обрушил этот камень на голову предводителя. Один раз. Потом второй. Третий. Потом была темнота. Он не помнил, как всё закончилось. Очнулся на коленях в грязи. Предводитель лежал рядом, затылок пробит, мозгов не видно, а кровь смешалась с жижей. Второй, со сломанной ногой, пытался отползти, волоча её за собой, скулил как собака. Третий сбежал, а след и вовсе простыл.
Бертрам не стал добивать раненого. Стоял, смотрел на него несколько секунд, потом вытер руки о траву и ушёл. Тот сам не уйдёт далеко. В Хакмарри волки не спрашивают разрешения, а ночью здесь голодно.Позже, лёжа у костра, Бертрам долго смотрел на огонь. Потом понял: это не дар. Это проклятие. Которое он теперь должен носить в себе - молчать, тащить, не выпускать без нужды. Но проклятие, которое спасло ему жизнь. И с этим тоже придётся жить.
Chapter 4: The Road to the Shore
Он выбрался к людям через неделю. Сначала наткнулся на полузаброшенную деревню на окраине Хакмарри. Дворов пять, избы покосились, крыши мхом заросли. Люди молчаливые, смотрят так, будто ты им должен. Чужаков там не жаловали. Бертрам и не ждал, что пожалуют. Отработал несколько дней на лесоповале. Спина потом гудела, руки в волдырях. За миску похлёбки, жидкой, с одной картошкой и лавровым листом, который выловил и пожевал отдельно. Потом прибился к каравану кожевников. Вонь от них стояла такая, что глаза слезились, но шли они к границам Хобсбурга, а ему было по пути.
Так и двигался: от обоза к обозу, от одной грязной придорожной таверны к другой. В тавернах всегда пахло кислым пивом и потом. Пол липкий. Хозяева с ножами за поясами. Бертраму нравилось, он понимал этих людей. Они не спрашивали лишнего.
Добрался до южных провинций. Там воздух другой: пахнет не только прелой листвой, но и солью. Солёным ветром с моря. Бертрам вдохнул и почувствовал, что это правильно.
В портовых кабаках Нортэ собирались отбросы - дезертиры, воры, купцы, у которых всё сгорело или уплыло. Шептались о Пределе. Ультрамаре. Месте, куда ещё не ступала нога человека с хартией. Говорили, купеческие гильдии скидываются на корабли. Суммы называли такие, что у Бертрама свело скулы от зависти. Освоение. Дикие территории. Для одних - власть и земли. Для Бертрама - другое.
Он сразу понял, как услышал слово /Ультрамар/: если края нетронутые, значит, там твари. Такие, каких не видывали ни в Стиирканде, ни где. Леса глухие, древние, полные опасностей, у которых даже названий нет. И он подумал: тот, кто выживет и приручит эту дикость сам себе закон. Никто не указ. Потому что писать эти законы будет тот, кто окажется сильнее. И хитрее.
Решение созрело в ту же ночь. Он лежал на жёсткой койке в кабаке, над головой кто-то храпел, кто-то блевал за стеной. И думал просто: пока другие будут воевать за золото и титулы, он займётся своим. Выживанием. Не в стае. Не под началом. Один. Лес он знал. Грязь чувствовал кожей. А страх давно научился превращать в злость. В Пределе, где земля ещё не знает хозяина, его сила станет не проклятием. А правом.
Chapter 5: The Passage Through the Bilge
/Чёрная вдова/ оказалась гнилой посудиной. Другой не было. Бертрам прошел на борт ночью, когда вахтенный отвернулся - был пьяным, моча под ноги. Забился в трюм между бочками с солониной и тюками прелой пакли. Пахло тухлым мясом и сыростью. И крысами. Они шуршали рядом, но не трогали, а чуяли что свое. Путь за океан вымотал. Корабль качало так, что кишки к ребрам прилипали. Соленый ветер пробирал до костей, и Бертрам ненавидел это чувство - когда не можешь согреться, даже если вжаться в угол. Вода кругом. Бескрайняя, дурацкая вода. От нее он чувствовал себя ничтожной букашкой
Почти всё время сидел в темноте трюма. Еду он воровал по ночам, когда шаги над головой становились тише. Выковыривал ножом соленое мясо из бочек. кусками, которые уже начали зеленеть по краям. Слушал скрип мачт и грохот волн. Доски вибрировали, отдавая в позвоночник. Где-то над головой орали матросы, ругались, дрались.
Однажды утром туман рассеялся. Бертрам выбрался на палубу. Люди толкались у бортов, но он протиснулся локтями и увидел берег. Дикий. Темный. Леса такие густые, что ни просвета. Деревья росли коряво, кора грубая, потрескавшаяся, как старая кожа. Воздух пах сыростью, гнилью и чем-то еще незнакомым. Бертрам втянул носом, разглядывая запах. Древний. Первобытный. Так пахнет то, до чего человек еще не добрался.
Ни башен. Ни дорог. Стена зелени, и все. Он спрыгнул на берег первым, пока другие возились со сходнями. Нога ушла в мокрый песок, и Бертрам замер. Почувствовал то же, что в детстве: когда впервые взял в руки сырую глину в подвале замка и понял, что она слушается. Податливая. Готовая подчиниться. Опасность была повсюду. Он это знал. Чуял затылком.
Но именно опасность обещала то, чего у него никогда не было. Свободу. Не ту, что дают хартией. Не ту, про которую поют пьяные поэты в тавернах. А ту, что вырезают сам. Из плоти чужой земли, по кускам. Потому что земля не отдает просто так - ее нужно брать. И Бертрам умел брать.
Последнее редактирование:
