В этой биографии описываются темы, что могут быть неприятны некоторым из читателей. Из их числа: изнасилование, физические наказания, растление несовершеннолетних, психические заболевания.
В топике неоднократно упоминается "бес", что стал завязкой основного сюжета персонажа и его основной "фишкой". На всякий случай отдельно упомяну в дисклеймере, что фактически никакого беса НЕТ, он не даёт персонажу никаких преимуществ, и является плодом тяжёлого психического расстройства, подробно описанного в ООС информации.
Отдельно прошу каждого внимательного читателя оценить топик постом под него: на мой взгляд он получился спорным, и мне правда будет приятен хоть какой-то фидбек.
Приятного прочтения, и да хранит вас Господь.
Десятком лет опосля, вы обнаруживаете промокшую, распухшую от влаги и чернил рукопись. Она затерялась на одной из полок в монашеской библиотеке, блеклая, невзрачная, забытая, кажется, и монахами, и собственным автором. Бережно отделяя одну страницу за одной, вы обнаруживаете, что написана она на, хотя и грамотном, но непонятном вам детрайском языке – будто бы древняя копия Священного Писания. Вы потратите немало времени на перевод написанного… Или, не уделив рукописи своего драгоценного внимания, забросите её обратно на полку.
«Никто, зажегши свечу, не ставит её в сокрытом месте... ...Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?»
(Евангелие от Луки 11:33-35)
(Евангелие от Луки 11:33-35)
Я пишу это в состоянии понятного душевного беспокойства и умственного усилия, потому что о тех делах, что будут описаны в этом писании, я не могу заставить себя даже говорить вслух. За свою короткую жизнь я не мог повидать многого, но, увы, успел согрешить так сильно, так непростительно, что ныне вынужден осквернять бумагу своими мемуарами лишь для того, чтобы не забыть ничего важного во время исповеди, нужный час для которой я до сих пор не нашёл. Известно, что разного рода бес или демон навевает на смертные души забытие для того, чтобы они не вспомнили о совершённых грехах, не покаялись и носили их камнем на своей совести. Если не всяк может доверять собственной памяти, то что делать тому, кто не в полной мере может довериться даже и своему телу? И если при жизни я так и не найду момента для того, чтобы покаяться в своих грехах – то пусть одна из множества написанных мною биографий станет оным, открыв мою душу перед читателями, что сами решат, прощать меня или подвергнуть праведному презрению. И, раз эта худая книжка будет открыта постороннему взору, мне стоит сперва представиться. Мой портрет, пожалуй, так или иначе понадобится по ходу истории.
Я родился в 298 году 4 эры, на острове Халф, при стенах убогого, лишь мечтающего о своём былом величии Кинтирского монастыря. Законнорождённый молодого, малообеспеченного семейства кошачьей звереси, я, как сам могу судить, мало чем мог обрадовать своих родителей на момент своего рождения. Слабый и хворой, с нелепым, грязным окрасом шерсти и ленивым глазом, я стал результатом тяжёлых, долгих родов, успев серьёзно вымотать работающих на добровольной основе монастырских повитух. Рождённый мальчишкой, я дал своим родителям надежду на обоснование рода в воинских рядах провинции; но, впрочем, очень быстро её отнял – моё болезненное телосложение не сулило не то что карьеры, но даже и зачисления в ряды армии. Долгое время своей жизни я, борясь с нескончаемыми болезнями и недугами, отнимал у своих родителей всё остававшееся после работы время. Возможно поэтому, едва я стал осознавать себя, мать настояла на том, чтоб отдали меня на постоянное обучение в церковь, передавая на попечительство многочисленным богословам и монахам. Но, почитая отца и хворую мать, я не могу не развеять, быть может, сложившееся впечатление, будто они меня не любили. Хотя я сам проводил в их компании очень мало времени, я ясно знал и чувствовал, как сильно я им дорог. Их любовь, пускай скорбную и печальную, я чувствую по сей день, хотя и не ведаю ничего об их судьбе.
Не помня крова отчего дома, я отчётливо запомнил свою жизнь при церкви, что сделала меня таким, какой я есть сейчас, заложив лучшие из черт моих в меня же. Ветхая, но ухоженная, пригородная церковь на естественной возвышенности и сейчас тепло отзывается в моих воспоминаниях, став мне убежищем и местом душевного покоя. В её стенах я выучил всё то, что знаю сейчас. Монахи из разных концов Халфа, с, безусловно, необходимой им строгостью учили меня чтению и письму Детрайского и Флорэвендельских языков, вместе с тем приучив меня к чтению священных писаний, откровений и стихов на этих наречиях. Я был слишком мал для того, чтобы учить так много: после долгих уроков буквы расплывались перед моими глазами, слова из одного языка перескакивали в другой, а иные текста трактовались мною в корне неправильно. Меня пороли, часто и много пороли, но учиться лучше от этого у меня не получалось. В отрочестве я нередко молился Богу, прося его сослать на некоторых из моих учителей холеру; потом плакал, раскаиваясь, и просил у него прощения. Может, иные из моих обидчиков были сильно неправы, но божественный свет, внимание и понимание Господа согревали меня, даруя надежду и любовь ко всем. Когда же справляться с бедами у меня не получалось совсем – я старался больше времени проводить в богадельне при соседнем монастыре, общаясь с нищими и убогими, жалея и молясь за их души. Заприметившие меня монахини скоро договорились обо мне с моим пастором, мужчиной по имени Николос, прося его позволить мне помогать им при делах лекарских.
Пастор Николос относился ко мне суровее, чем все иные мои учителя. Замечая все мои проступки, всякий мелкий грешок, спрашивая обо мне иных аббатов и монахов, он не упускал ни единого шанса задать мне трёпку, довести до слёз и заставить каяться, пусть даже и за то, чего я не совершал. Тогда я не понимал, почему он это делает, хулил и ненавидел его – что позже привело к вещам непоправимым. Оглядываясь назад, вероятно, отче Николос видел во мне то зло, что лишь начинало укореняться в моей душе. Видел зло, что отроду передалось мне от матушки и пытался его загубить, вывести, лишив всякого воздуха. Он был прав, и сам из-за этого погиб, пусть Господь дарует ему покой. О его правоте я сужу хотя бы потому, что во время одной из таких порок, когда пастор бил меня розгой за пропавший с кафедры ручник, я впервые столкнулся с нависшим на душе моим бесом. Помню, как разом прекратил чувствовать боль от ударов, вдруг перестал контролировать речь и тело, а разум мой густым покровом укрыла неясная мне пелена. Позже говорили, что я стал было драться с Николосом, шипя, дёргаясь и ругая его матом, и будто бы даже больной мой глаз в этом припадке открылся, как здоровый. Помню и то, что пастор совсем не испугался, а стал лишь сильней меня бить, чем и успокоил. Это был скандал и позор. В стенах церкви шёпотом разносили слухи о том, что я бесноват и болен. Явление беса во мне, пожалуй, стало началом всего дурного в моей жизни, вылив на меня ушаты той грязи, к которой я, к своему стыду, успел даже привыкнуть. Скоро мне пришлось забросить уроки богословия, прячась от злых глаз в стенах богадельни.
Уже спустя год, помогая повитухам и лекарям при монастыре, я пришёл к исступлению. Вид гноя, крови, грязи и чужих слёз в глазах моих так устоялись, что заслонили собой всё то доброе и светлое, что я видел доселе. Я скоро научился перевязывать и зашивать даже самые грубые раны, выбирать, из готовых, нужные мази, повторял за старшими лекарями их советы больным, находя в этом деле путь к своему собственному спасению. Сейчас, перевязывая собственные раны и косясь на отражающее белый блеск лезвие своего клинка, я вспоминаю невесть как добравшегося до богадельни мужчину, чья грудь была неряшливо разорвана огромных размеров когтями; тогда я и подумать не мог, какая тварь может оставлять на человеке такие страшные раны. Созерцая боль и смерть, я было сам похоронил себя, ударяясь в уныние. Я так привык к больным, что скоро стал заставлять себя молиться за каждого из них, лишь для того, чтоб сохранить былое сочувствие и сопереживанием в их отношении. Но выходило так, что всякое моё благое намерение выходило худом. Одним утром в монастырь срочно доставили девочку: человека, немногим младше меня самого, с русыми вьющимися волосами и смуглой, по-детски загорелой кожей. Какая-то сволочь, пьяная до дикости, избила её и, жестоко изнасиловав, бросило умирать. Монахини долгие часы хлопотали вокруг её, да и я сам, несмотря на запреты, старался помочь в лечении несчастной. Но всё напрасно – ситуация была жутко запущенной, а условия были совсем не для таких случаев. Родители несчастной малютки были слишком бедны, чтобы позволить себе лекаря при граде, и понадеялись на то, что её спасут в доме Господнем. Но скоро она умерла, истёкши кровью во внутрь. Её гибель ударила по всем лекарям, не говоря уже обо мне. По своему малодушию – я спрятался от трагедии в своих покоях, рыдая, в страшной истерике. Я давно не видел смерть в таком её обличии, я вообще не видел детской смерти. Я был так испуган, так потрясён и расстроен, что ослаб – и бес снова забрал у меня всякий контроль. Следующим утром я проснулся в покойницкой, лёжа рядом с трупом несчастной девочки. Разграбив красный угол, я обернулся в ручник, как в шарф или петлю, и так и уснул, обнявшись с иконою. На бледном, маленьком лбу покойницы остались блеклые следы от моих губ, а покрывало под нею было вымочено слезами. Я не знаю, зачем я это сделал. Обнаружившая меня в таком виде сестра, быть может, страшно меня высекла; но спасением мне стала расползшаяся со стороны церкви слава убогого и бесноватого послушника. Одному мне известно, как грязен и бессмыслен был этот мой поступок. Только я знаю, как потревожил покойника, и я боюсь того, что мог не запомнить некоторых своих действий. Господи, прости меня.
Так, беспамятство и бесконтрольность стали постоянно мешать мне жить. Я мог пасть в припадок наедине или на публике, во время безделия или службы. Ужасней всего было то, что я помнил большую часть из того, что творил во время помешательства. Я помнил, как шептал проклятия, держа в лапах икону с ликом Святого Флоренда. Помню, как справил нужду в бочку с вином, и как меня били за то, что на утро я в этом признался. Помню, как зашивая рану от пореза стеклом на ноге у крестьянина, зачем-то сшил ему два пальца меж собой. С каждым годом моё сумасшествие лишь наглей давало мне о себе знать, я чувствовал себя здоровой душой в гниющем теле, и страшно от этого мучился. Молитвы мои были горячи и искренни, но ни о каком признании в церкви мне не стоило и думать. Скоро я стал посмешищем, а не дьяконом – на пятничных богослужениях пастор Николос порол меня на публике, доводя для припадка и показывая толпе, как он «изгоняет беса». Мне было больно, было плохо и стыдно. Но это вовсе не значит, что я не виноват в том, что произошло после. Злоба и скверна, накапливаясь в человеке, вовсе никуда не пропадает. Я не должен был злиться, не должен был впадать в уныние – не должен был давать бесу чувств, за которые он мог бы цепляться. Мой крест, моё проклятие перебороло меня – и лишь только из-за моей слабости, за которую я расплачиваюсь по сей день.
Я помню эту роковую ночь, что навсегда отвернула лик Господа от моей души. Это была уборка опосля воскресной службы: в зале церкви остался лишь я и пастор Николос. Он, в своей привычной манере, бранил и подгонял меня, покуда я, руководя тряпкой и метлой, спешно убирался в царившем полумраке от пары непотушенных свечей. Я был уставшим и едва находил в себе сил на уборку, и, выметая пыль, отвечал недовольным бурчанием на брань пастора. Несчастный, неведующий Николос, услышав что-то из моих ругательств под нос, поспешил подойти ближе, чтобы отвесить мне оплеуху; но промахнулся – и крепкий удар наполовину сжатым кулаком пришёлся мне по виску. Пелена, эта мерзкая, холодная пелена охватила сознание почти мгновенно. Урывками, яркими вспышками тех событий я помню, как взвизгнул, будто свинья, и стал рычать на наступавшего на меня пастора. Помню, как он не успел оградиться от удара босой лапы в пах, помню, как пинал его по животу, как прыгал на груди. Помню, Господи, я помню, как схватил с постамента подсвечник с огарками свечей, и, севши на спину отползавшему священнику, стал остервенело колотить его навершием по его затылку. Ужасаясь от того, что творят мои руки, я был вынужден лишь наблюдать за тем, что творю. Прости меня, Господи, да будь ко мне милостив. Я помню, как хотел, бросая свечи на пол, поджечь церковь, но не сумел. Помню, как заслышав далёкий лай собак, ополоумел совсем, и бросился бежать прочь, не ведая дороги.
Оставшуюся ночь я, казалось, не спал, спрятавшись в заброшенном сарае, обливаясь холодным потом в бреду. Слова, сказанные мною в том месте, я не хочу вспоминать, пусть бес и норовит повторять их всякий раз. Оклемавшись, я оглядел свои окровавленные руки и разрыдался, осознавая, что произошедшее не было пришедшим ко мне во сне кошмаром. Прости меня, Господи, сладчайший Флоренд, простите меня – ибо не ведал, что творю, ибо вовсе не мог себе помешать. Господи, прости за то, что не предстал пред судом людским, не сдался на казнь, что смалодушничал и струсил. Я не смог поступить никак иначе. Я бежал. Выстирав одежды и лапы в корыте, взлохматил шерсть, чтоб не узнали, и убежал прочь. Спал в канавах и на порогах домов, дрожал под дождём и боялся церквей, как огня. Тогда я молился так часто, как не молился никогда. Бывало, павши на колени посреди поля, вопил имя Господне, клял себя и молил о прощении. Но более я никогда не чувствовал Его свет, ни разу не успокоился и не почувствовал Его благодать с той проклятой ночи. Я выл и рыдал, не желая жить в теле столь грязном и столь греховном, обречённом на вечность в преисподней; не желал жить, осознавая себя как отцеубийцу и грешника. От петли меня ограждало лишь то, что самоубийство есть грех ещё более страшный. Я стал попрошайничать и подрабатывать, лишь чтобы не воровать еду и пить вино. Я знал, что бес падок на вина – и алкоголь давал мне забываться. Глотая его, я всё ждал, в какую ночь нечистый заберёт моё тело навсегда, возьмёт на себя всю ответственность и сам погибнет от своих свершений. Я помню, как лаял на прохожих, как громил лавки и бил люд, сам себя не зная. Но бес не жадничал – и утром, опозоренный, я скрывался прочь из места, где нагрешил, не находя себе ни дома, ни работы. То было ужасное время. Ужасные годы, за свершённое в коих я каялся сотни раз, и всё же чувствовал непомерную вину. Я так бы и сдох, именно сдох, как животное, если бы не одно единственное благословение Господа, случай, коий он мне послал спасительным знаком, путеводной звездой к искуплению.
Не ведаю, был ли я тогда в себе, или нет – но столкнулся в трактире с ликом знакомым. То был мужик – неряшливый с виду, при оружии и старый лицом, хотя и казался мне молодым. Вряд ли я узнал бы его, если бы не расстёгнутый ворот рубахи – под ней, на широкой груди, красовался уродливый шрам от рваных ран. Тех самых, что удивили меня несколькими годами ранее, так удачно врезавшись в мою память. Не вспомню, был я тогда в себе, или нет – но пристал к нему как банный лист, обращаясь за помощью, ибо совсем давно не говорил тогда с людьми. Я видел, что он был мало доволен моей компанией, но не прогонял, и даже на неприличные количеством своих вопросы мои отвечал с полнотой и терпением. Бродя с ним на правах лекаря, я всё выпытывал о его ране на груди – такой важной и значимой она показалась мне тогда. И он рассказал. Неведомо — от моего жалкого вида, назойливости, или из чувств благодарностей к лекарю, но он рассказал мне о своём секрете, о том страшном кресте, что нёс тогда на своих плечах. Рассказал, что охотится на нечисть, что грудь ему разодрал старый утопец, рассказывал, будто бы на севере острова, что при Дартадском герцогстве, сеет смуту род кровососов, и много чего ещё, что я мало успел понять. Тогда мне показалось, будто бы мы сдружились. Веру в его слова укрепил случай, когда он и сам показал мне утопленника: в ночной дороге мимо заболоченного пруда, его худой силуэт впечатывался на фоне белой от лунного света воды, тогда как вонь стояла, будто бы от горы мёртвого скота. Сам видел, как он его колет, видел, как подставляется, но не понимал ещё тогда, к чему человеку мирскому такая ненависть к себе. Позже понял. Понял, и возжелал сам. Константин, как он мне назвался, на мою просьбу о наставничестве не удивился, но и не был доволен. «Подыхать захотел – плыви в Заокеанье, зверьё. Нечего здесь смуту разводить, и без тебя есть беды.» - так он сказал мне, и слова я его запомнил, будто на камне вытесанные. Когда же я не отстал – он отцепил с пояса худой мешок с серебряниками, и прямой угрозой приказал мне убираться прочь. Стояло раннее утро, и встречали мы его в разбитом лагере близь моего родного Кинтрира. И я бежал, будто заново ожил – ожил идеей, будто бежа по раскалённым углям, на пути к спасению.
Я не спросил у Константина ни о подробностях, ни о том, где искать единомышленников. Не сумел даже заставить себя по-человечески распрощаться, будто бы молча забрав деньги, за что сейчас каюсь. Но видит Бог, непомерна моя ему признательность и благодарность, ибо он дал начало ожогу на моей душе, что должен будет убить всю накопившуюся на ней скверну. Я проделал долгий путь, проповедуя и моля о прощении у всякого, кого встречал. В пути я, кажется, исцелял и себя. Делил хлеб с бездомным в порту Кинтрира, лечил мозоли на руках матросов на судне, что шло в Мэр-Васс… Я не честолюбие изливаю, вовсе нет – я к тому, как славно это повлияло на меня самого. Хотя я и не чувствовал Бога, я сам всё так же пребывал в своём личном аду на земле, но точно ведал, что делаю несу благо, и с этим осознанием наконец смог мирно засыпать по ночам. За то долгое время, что я провёл в море, я слышал много историй о меремидах, совращающих мореходов, о парящих скатах, целых полчищах мертвецов на дне бескрайних океанов. Я слушал это, и трепещал: так ужасен и притягателен мне был этот мир чудовищ, от которых ранее мне доводилось лишь только креститься. Я ощущал, как, ступая на берег, перехожу ключевой рубеж всей своей жизни, давая начала своему первому и последнему паломничеству. Я точно знал, что земли и пески Заокеанья послужат мне могилой. Знал, что в своём нечистивом стремлении совершить как можно больше благ, став при том концом как можно большему числу чудовищ, я сгорю дотла, с именем Господа на устах. Я дрожал от ужаса и мучался кошмарами, столкнувшись с исполинской толщей запретных, скрытых от глаз людских знаний и умений, с которыми мне предстояло столкнуться. Но тогда – и по сей день, я свято уверен в правильности своего решения, и даже бес, что неустанно сбивал меня с пути праведного доселе, замолк могилою. И пусть Господь, пусть и гнев Его, будет мне судьёю – ибо даже оное внимание станет мне благом; даже самое страшное наказание и проклятие его я преодолею – и только лишь во славу его имени.
Аминь.
Не помня крова отчего дома, я отчётливо запомнил свою жизнь при церкви, что сделала меня таким, какой я есть сейчас, заложив лучшие из черт моих в меня же. Ветхая, но ухоженная, пригородная церковь на естественной возвышенности и сейчас тепло отзывается в моих воспоминаниях, став мне убежищем и местом душевного покоя. В её стенах я выучил всё то, что знаю сейчас. Монахи из разных концов Халфа, с, безусловно, необходимой им строгостью учили меня чтению и письму Детрайского и Флорэвендельских языков, вместе с тем приучив меня к чтению священных писаний, откровений и стихов на этих наречиях. Я был слишком мал для того, чтобы учить так много: после долгих уроков буквы расплывались перед моими глазами, слова из одного языка перескакивали в другой, а иные текста трактовались мною в корне неправильно. Меня пороли, часто и много пороли, но учиться лучше от этого у меня не получалось. В отрочестве я нередко молился Богу, прося его сослать на некоторых из моих учителей холеру; потом плакал, раскаиваясь, и просил у него прощения. Может, иные из моих обидчиков были сильно неправы, но божественный свет, внимание и понимание Господа согревали меня, даруя надежду и любовь ко всем. Когда же справляться с бедами у меня не получалось совсем – я старался больше времени проводить в богадельне при соседнем монастыре, общаясь с нищими и убогими, жалея и молясь за их души. Заприметившие меня монахини скоро договорились обо мне с моим пастором, мужчиной по имени Николос, прося его позволить мне помогать им при делах лекарских.
Пастор Николос относился ко мне суровее, чем все иные мои учителя. Замечая все мои проступки, всякий мелкий грешок, спрашивая обо мне иных аббатов и монахов, он не упускал ни единого шанса задать мне трёпку, довести до слёз и заставить каяться, пусть даже и за то, чего я не совершал. Тогда я не понимал, почему он это делает, хулил и ненавидел его – что позже привело к вещам непоправимым. Оглядываясь назад, вероятно, отче Николос видел во мне то зло, что лишь начинало укореняться в моей душе. Видел зло, что отроду передалось мне от матушки и пытался его загубить, вывести, лишив всякого воздуха. Он был прав, и сам из-за этого погиб, пусть Господь дарует ему покой. О его правоте я сужу хотя бы потому, что во время одной из таких порок, когда пастор бил меня розгой за пропавший с кафедры ручник, я впервые столкнулся с нависшим на душе моим бесом. Помню, как разом прекратил чувствовать боль от ударов, вдруг перестал контролировать речь и тело, а разум мой густым покровом укрыла неясная мне пелена. Позже говорили, что я стал было драться с Николосом, шипя, дёргаясь и ругая его матом, и будто бы даже больной мой глаз в этом припадке открылся, как здоровый. Помню и то, что пастор совсем не испугался, а стал лишь сильней меня бить, чем и успокоил. Это был скандал и позор. В стенах церкви шёпотом разносили слухи о том, что я бесноват и болен. Явление беса во мне, пожалуй, стало началом всего дурного в моей жизни, вылив на меня ушаты той грязи, к которой я, к своему стыду, успел даже привыкнуть. Скоро мне пришлось забросить уроки богословия, прячась от злых глаз в стенах богадельни.
Уже спустя год, помогая повитухам и лекарям при монастыре, я пришёл к исступлению. Вид гноя, крови, грязи и чужих слёз в глазах моих так устоялись, что заслонили собой всё то доброе и светлое, что я видел доселе. Я скоро научился перевязывать и зашивать даже самые грубые раны, выбирать, из готовых, нужные мази, повторял за старшими лекарями их советы больным, находя в этом деле путь к своему собственному спасению. Сейчас, перевязывая собственные раны и косясь на отражающее белый блеск лезвие своего клинка, я вспоминаю невесть как добравшегося до богадельни мужчину, чья грудь была неряшливо разорвана огромных размеров когтями; тогда я и подумать не мог, какая тварь может оставлять на человеке такие страшные раны. Созерцая боль и смерть, я было сам похоронил себя, ударяясь в уныние. Я так привык к больным, что скоро стал заставлять себя молиться за каждого из них, лишь для того, чтоб сохранить былое сочувствие и сопереживанием в их отношении. Но выходило так, что всякое моё благое намерение выходило худом. Одним утром в монастырь срочно доставили девочку: человека, немногим младше меня самого, с русыми вьющимися волосами и смуглой, по-детски загорелой кожей. Какая-то сволочь, пьяная до дикости, избила её и, жестоко изнасиловав, бросило умирать. Монахини долгие часы хлопотали вокруг её, да и я сам, несмотря на запреты, старался помочь в лечении несчастной. Но всё напрасно – ситуация была жутко запущенной, а условия были совсем не для таких случаев. Родители несчастной малютки были слишком бедны, чтобы позволить себе лекаря при граде, и понадеялись на то, что её спасут в доме Господнем. Но скоро она умерла, истёкши кровью во внутрь. Её гибель ударила по всем лекарям, не говоря уже обо мне. По своему малодушию – я спрятался от трагедии в своих покоях, рыдая, в страшной истерике. Я давно не видел смерть в таком её обличии, я вообще не видел детской смерти. Я был так испуган, так потрясён и расстроен, что ослаб – и бес снова забрал у меня всякий контроль. Следующим утром я проснулся в покойницкой, лёжа рядом с трупом несчастной девочки. Разграбив красный угол, я обернулся в ручник, как в шарф или петлю, и так и уснул, обнявшись с иконою. На бледном, маленьком лбу покойницы остались блеклые следы от моих губ, а покрывало под нею было вымочено слезами. Я не знаю, зачем я это сделал. Обнаружившая меня в таком виде сестра, быть может, страшно меня высекла; но спасением мне стала расползшаяся со стороны церкви слава убогого и бесноватого послушника. Одному мне известно, как грязен и бессмыслен был этот мой поступок. Только я знаю, как потревожил покойника, и я боюсь того, что мог не запомнить некоторых своих действий. Господи, прости меня.
Так, беспамятство и бесконтрольность стали постоянно мешать мне жить. Я мог пасть в припадок наедине или на публике, во время безделия или службы. Ужасней всего было то, что я помнил большую часть из того, что творил во время помешательства. Я помнил, как шептал проклятия, держа в лапах икону с ликом Святого Флоренда. Помню, как справил нужду в бочку с вином, и как меня били за то, что на утро я в этом признался. Помню, как зашивая рану от пореза стеклом на ноге у крестьянина, зачем-то сшил ему два пальца меж собой. С каждым годом моё сумасшествие лишь наглей давало мне о себе знать, я чувствовал себя здоровой душой в гниющем теле, и страшно от этого мучился. Молитвы мои были горячи и искренни, но ни о каком признании в церкви мне не стоило и думать. Скоро я стал посмешищем, а не дьяконом – на пятничных богослужениях пастор Николос порол меня на публике, доводя для припадка и показывая толпе, как он «изгоняет беса». Мне было больно, было плохо и стыдно. Но это вовсе не значит, что я не виноват в том, что произошло после. Злоба и скверна, накапливаясь в человеке, вовсе никуда не пропадает. Я не должен был злиться, не должен был впадать в уныние – не должен был давать бесу чувств, за которые он мог бы цепляться. Мой крест, моё проклятие перебороло меня – и лишь только из-за моей слабости, за которую я расплачиваюсь по сей день.
Я помню эту роковую ночь, что навсегда отвернула лик Господа от моей души. Это была уборка опосля воскресной службы: в зале церкви остался лишь я и пастор Николос. Он, в своей привычной манере, бранил и подгонял меня, покуда я, руководя тряпкой и метлой, спешно убирался в царившем полумраке от пары непотушенных свечей. Я был уставшим и едва находил в себе сил на уборку, и, выметая пыль, отвечал недовольным бурчанием на брань пастора. Несчастный, неведующий Николос, услышав что-то из моих ругательств под нос, поспешил подойти ближе, чтобы отвесить мне оплеуху; но промахнулся – и крепкий удар наполовину сжатым кулаком пришёлся мне по виску. Пелена, эта мерзкая, холодная пелена охватила сознание почти мгновенно. Урывками, яркими вспышками тех событий я помню, как взвизгнул, будто свинья, и стал рычать на наступавшего на меня пастора. Помню, как он не успел оградиться от удара босой лапы в пах, помню, как пинал его по животу, как прыгал на груди. Помню, Господи, я помню, как схватил с постамента подсвечник с огарками свечей, и, севши на спину отползавшему священнику, стал остервенело колотить его навершием по его затылку. Ужасаясь от того, что творят мои руки, я был вынужден лишь наблюдать за тем, что творю. Прости меня, Господи, да будь ко мне милостив. Я помню, как хотел, бросая свечи на пол, поджечь церковь, но не сумел. Помню, как заслышав далёкий лай собак, ополоумел совсем, и бросился бежать прочь, не ведая дороги.
Оставшуюся ночь я, казалось, не спал, спрятавшись в заброшенном сарае, обливаясь холодным потом в бреду. Слова, сказанные мною в том месте, я не хочу вспоминать, пусть бес и норовит повторять их всякий раз. Оклемавшись, я оглядел свои окровавленные руки и разрыдался, осознавая, что произошедшее не было пришедшим ко мне во сне кошмаром. Прости меня, Господи, сладчайший Флоренд, простите меня – ибо не ведал, что творю, ибо вовсе не мог себе помешать. Господи, прости за то, что не предстал пред судом людским, не сдался на казнь, что смалодушничал и струсил. Я не смог поступить никак иначе. Я бежал. Выстирав одежды и лапы в корыте, взлохматил шерсть, чтоб не узнали, и убежал прочь. Спал в канавах и на порогах домов, дрожал под дождём и боялся церквей, как огня. Тогда я молился так часто, как не молился никогда. Бывало, павши на колени посреди поля, вопил имя Господне, клял себя и молил о прощении. Но более я никогда не чувствовал Его свет, ни разу не успокоился и не почувствовал Его благодать с той проклятой ночи. Я выл и рыдал, не желая жить в теле столь грязном и столь греховном, обречённом на вечность в преисподней; не желал жить, осознавая себя как отцеубийцу и грешника. От петли меня ограждало лишь то, что самоубийство есть грех ещё более страшный. Я стал попрошайничать и подрабатывать, лишь чтобы не воровать еду и пить вино. Я знал, что бес падок на вина – и алкоголь давал мне забываться. Глотая его, я всё ждал, в какую ночь нечистый заберёт моё тело навсегда, возьмёт на себя всю ответственность и сам погибнет от своих свершений. Я помню, как лаял на прохожих, как громил лавки и бил люд, сам себя не зная. Но бес не жадничал – и утром, опозоренный, я скрывался прочь из места, где нагрешил, не находя себе ни дома, ни работы. То было ужасное время. Ужасные годы, за свершённое в коих я каялся сотни раз, и всё же чувствовал непомерную вину. Я так бы и сдох, именно сдох, как животное, если бы не одно единственное благословение Господа, случай, коий он мне послал спасительным знаком, путеводной звездой к искуплению.
Не ведаю, был ли я тогда в себе, или нет – но столкнулся в трактире с ликом знакомым. То был мужик – неряшливый с виду, при оружии и старый лицом, хотя и казался мне молодым. Вряд ли я узнал бы его, если бы не расстёгнутый ворот рубахи – под ней, на широкой груди, красовался уродливый шрам от рваных ран. Тех самых, что удивили меня несколькими годами ранее, так удачно врезавшись в мою память. Не вспомню, был я тогда в себе, или нет – но пристал к нему как банный лист, обращаясь за помощью, ибо совсем давно не говорил тогда с людьми. Я видел, что он был мало доволен моей компанией, но не прогонял, и даже на неприличные количеством своих вопросы мои отвечал с полнотой и терпением. Бродя с ним на правах лекаря, я всё выпытывал о его ране на груди – такой важной и значимой она показалась мне тогда. И он рассказал. Неведомо — от моего жалкого вида, назойливости, или из чувств благодарностей к лекарю, но он рассказал мне о своём секрете, о том страшном кресте, что нёс тогда на своих плечах. Рассказал, что охотится на нечисть, что грудь ему разодрал старый утопец, рассказывал, будто бы на севере острова, что при Дартадском герцогстве, сеет смуту род кровососов, и много чего ещё, что я мало успел понять. Тогда мне показалось, будто бы мы сдружились. Веру в его слова укрепил случай, когда он и сам показал мне утопленника: в ночной дороге мимо заболоченного пруда, его худой силуэт впечатывался на фоне белой от лунного света воды, тогда как вонь стояла, будто бы от горы мёртвого скота. Сам видел, как он его колет, видел, как подставляется, но не понимал ещё тогда, к чему человеку мирскому такая ненависть к себе. Позже понял. Понял, и возжелал сам. Константин, как он мне назвался, на мою просьбу о наставничестве не удивился, но и не был доволен. «Подыхать захотел – плыви в Заокеанье, зверьё. Нечего здесь смуту разводить, и без тебя есть беды.» - так он сказал мне, и слова я его запомнил, будто на камне вытесанные. Когда же я не отстал – он отцепил с пояса худой мешок с серебряниками, и прямой угрозой приказал мне убираться прочь. Стояло раннее утро, и встречали мы его в разбитом лагере близь моего родного Кинтрира. И я бежал, будто заново ожил – ожил идеей, будто бежа по раскалённым углям, на пути к спасению.
Я не спросил у Константина ни о подробностях, ни о том, где искать единомышленников. Не сумел даже заставить себя по-человечески распрощаться, будто бы молча забрав деньги, за что сейчас каюсь. Но видит Бог, непомерна моя ему признательность и благодарность, ибо он дал начало ожогу на моей душе, что должен будет убить всю накопившуюся на ней скверну. Я проделал долгий путь, проповедуя и моля о прощении у всякого, кого встречал. В пути я, кажется, исцелял и себя. Делил хлеб с бездомным в порту Кинтрира, лечил мозоли на руках матросов на судне, что шло в Мэр-Васс… Я не честолюбие изливаю, вовсе нет – я к тому, как славно это повлияло на меня самого. Хотя я и не чувствовал Бога, я сам всё так же пребывал в своём личном аду на земле, но точно ведал, что делаю несу благо, и с этим осознанием наконец смог мирно засыпать по ночам. За то долгое время, что я провёл в море, я слышал много историй о меремидах, совращающих мореходов, о парящих скатах, целых полчищах мертвецов на дне бескрайних океанов. Я слушал это, и трепещал: так ужасен и притягателен мне был этот мир чудовищ, от которых ранее мне доводилось лишь только креститься. Я ощущал, как, ступая на берег, перехожу ключевой рубеж всей своей жизни, давая начала своему первому и последнему паломничеству. Я точно знал, что земли и пески Заокеанья послужат мне могилой. Знал, что в своём нечистивом стремлении совершить как можно больше благ, став при том концом как можно большему числу чудовищ, я сгорю дотла, с именем Господа на устах. Я дрожал от ужаса и мучался кошмарами, столкнувшись с исполинской толщей запретных, скрытых от глаз людских знаний и умений, с которыми мне предстояло столкнуться. Но тогда – и по сей день, я свято уверен в правильности своего решения, и даже бес, что неустанно сбивал меня с пути праведного доселе, замолк могилою. И пусть Господь, пусть и гнев Его, будет мне судьёю – ибо даже оное внимание станет мне благом; даже самое страшное наказание и проклятие его я преодолею – и только лишь во славу его имени.
Аминь.
Имена, прозвища и прочее: Ной «Бесноватый» Кинтирский
2. OOC Ник (посмотреть в личном кабинете): mr_ortodoxochka
3. Раса персонажа: Звересь кошачий
4. Возраст: 19
5. Вера: Западное Флорендство
6. Внешний вид:
Низкорослый, худой кошачий звересь, расцветка шерсти коего делится на чёрную и рыжую половину. Правый глаз ленив, сощурен, кос и слеповат. Сутулая, зажатая осанка, плавные и практически неуверенные движения.
7. Характер (из чего он следует, прошлое персонажа):
Искренне, глубоко верующий в Западное Флорендство, раскаивающийся грешник, что не может отпустить своё прошлое. Воспитанный мягкотелым нытик, ужасно боится собственного Бога. Добр и благ по натуре, эмпатичен и чувствителен. Склонен к самопожертвованию и саморазрушению. Жутко строг к себе, при том равносильно мягок к окружающим.
8. Таланты, сильные стороны:
Хорошо подкован в богословии и базовой медицине. Эмпатичен и проницателен, поведение и проблемы других людей понимает даже лучше, чем свои собственные. Грамотен и красноречив.
9. Слабости, проблемы, уязвимости:
Даже теоретически – очень слаб в вопросах боя, вынужден будет учиться всему с нуля. Мягкотелый нытик, всякую свою оплошность принимающий слишком близко к сердцу. Обладает слабым иммунитетом. Доверчив и открыт, скрывая от людей лишь тяжелейшие из своих грехов, а также цели своего паломничества в Заокеанье. Бессилен перед Богом Западного Флорендства, падок перед церковными авторитетами. Страдает от серьёзного психического заболевания – диссоциативного расстройства (раздвоения) личности; прекрасно знает об этой проблеме, все дурные поступки своего альтер-эго принимает на свой счёт, от чего страшно мучается.
10. Привычки:
Крестится, молится, нередко использует церковную лексику в речи. Изредка потирает свой больной, ленивый глаз.
11. Мечты, желания, цели:
Больше всего на свете желает искупления. Совершивши тяжкий грех, свято уверен в том, что Господь отвернулся от него за это. Самопожертвованием, добродетелью и службой охотником желает вернуть к себе его расположение. Кроме того – активно пытается бороться со своим психическим недугом, считая свои припадки проявлением воли поселившегося внутри него беса. Оного, разумеется, желает если не уничтожить, то утихомирить.
12. Языки, которые знает персонаж:
Амани, Детрайский и Флорэвендльский
Персонаж мучается от диссоциативного расстройства личности, передавшемуся ему наследственно от матери и в миру названного «бесноватостью». Периферийная личность выработалась как механизм ментальной защиты, беря на себя задачи претерпевания особо тяжёлых травм и воздействий, а также оказания жестокого сопротивления их источникам, на что неспособна забитая, скованная верой основная личность. Болезнь проявляющегося в редких, временных припадках, катализатором которых служит алкоголь, ушибы головы, эмоциональные и иные потрясения. О переменах, происходящих с персонажем во время подобных припадков, расписано ниже:
1. Отличия внешнего вида:
Выпрямленная осанка, резкие, дёрганные и пружинистые движения. При сильном возбуждении его шерсть буквально встаёт дыбом. Правый, ленивый глаз, форсируется открытым, выпученным и остекленелым.
2. Отличия характера:
В сущности - квинтэссенция всего, что Ной, будучи в своём уме, подавляет. Жуткая злоба на мир и богословски обоснованная гордыня. Он отрицает свою греховность, считая себя избранным орудием Божьего гнева. Он верит в "Бога насилия", отрицая традиционные флорендские догматы, верит в то, что он благославляет жесточайших и страшнейших своих учеников. Циничен, лжив и манипулятивен. Впрочем, несчастен: не знает покоя в своём бесновании, страшно завидует всему благому и светлому, утопая в потребности служить образу своего, разрушительного Бога, оставаясь без ответа.
3. Сильные стороны:
Хотя, равно как и основная его личность, совершенно не умеет драться - без страха яростно лезет в бой при случае: бьёт в пах, царапает глаза, кусает противника за горло. Кровожаден во всех смыслах. Бессовестный лжец, использующий свою проницательность для лести и клеветы. Свободно владеет навыками богослова, извращая ех, подкрепляя свою дурную философию искривлённым, вывернутым наизнанку священным писанием.
4. Слабости, проблемы, уязвимости:
В первую очередь - периферийная личность не знает о существовании основной, тогда как наоборот это не работает. В следствии - страдает от провалов в памяти. Неспособен созидать и создавать, совершенно безвкусен и недальнозорок. Невыносимо завидует святости и чистоте, в глубине подсознания понимая, насколько ущербен.
5. Отличия в привычках:
Искажает молитвы и ритуалы на свой манер. Речь становится быстрой и разветвлённой, будто сыпящийся бисер, красующийся богохульством и грязными шутками. Обожает алкоголь, табак, любые излишества, коих ему не хватало при службе в храме, что подчёркивают его власть над плотью.
6. Отличия в целях, мотивах и мечтах:
Среди глобальных целей - помешательство на своём желании быть признанным и замеченным Господом, хоть бы и смертельным проклятием. Стремясь к убийству чудовищ, альтер-эго хочет утвердить своё превосходство над ними, доказав, что он в разы кровожаднее и хуже, нежели ужаснейшие из божьих тварей. Ближайшая же цель второй личности - разобраться со своими "провалами в памяти". Прознав о существовании основной части - будет всячески пытаться подавить и уничтожить её, забрав контроль над телом.
Последнее редактирование:
