|
 Всякая история начинается раньше, чем думает её герой. Мать Зага звали Иллиэ, и была она эльфийкой что на практике означало одно: она переживёт всех своих клиентов, всех их детей и большую часть их внуков, и всё это время будет помнить каждое лицо, каждую монету, каждое утро над Стхаёльхеймом, когда дым с заводов мешался с туманом с залива и небо становилось цвета старой парусины. Некоторые называли долгую жизнь даром. Иллиэ называла её работой и не вдавалась в подробности. Стхаёльхейм стоял на воде и вони. Портовый город такой большой, что в нём умещались сразу несколько разных городов: город богатых кварталов с брусчаткой и фонарями, город торговых рядов с брусчаткой похуже и фонарями пореже, и город трущоб, где брусчатки не было вовсе, а фонари жгли только тогда, когда ждали кого-то с деньгами. В этом третьем городе Иллиэ жила, работала и медленно теряла что-то, для чего у неё не было слова, потому что в трущобах такие слова не нужны. Беременность она обнаружила поздно эльфийки вынашивают долго, и первые месяцы тело молчит, как будто само не решило ещё, что с этим делать. Когда молчание кончилось и живот начал говорить сам за себя, Иллиэ принялась действовать с деловитостью человека, которому некогда горевать. Обошла постоянных клиентов по очереди. Матросы смеялись. Торговцы отводили глаза. Судья с влажными руками сказал, что у него жена, как будто это что-то объясняло. Тогда она пошла к дворянам. Их было четверо мелкая порода, та что носит шпаги как украшение и говорит о чести, не зная точно, где её хранить. Первый захлопнул дверь, не дослушав. Второй прислал слугу с сообщением, что его нет дома слуга при этом стоял в дверях и смотрел в пол. Третий вышел лично и без лишних слов кивнул своим людям, которые облили её помоями из второго этажа. Иллиэ стояла под этим и не двигалась. Эльфийки умеют ждать это, пожалуй, единственное подлинное их преимущество перед людьми. Оставался Бейл Нокс.Инженер. Не старый ещё, не глупый, из тех людей, что лучше понимают шестерни и расчёты, чем живых существ, и потому уязвимы перед последними способом, который сами не могут предсказать. Иллиэ поймала его на улице между мастерской и домом, где его ждала невеста с собственным округлившимся животом. Она кричала. Она плакала. Она делала всё правильно. Бейл Нокс не был героем и не был злодеем. Он был просто мягким человеком, у которого не хватило жёсткости сказать «нет» беременной женщине на улице при свидетелях. Он предложил деньги ежемесячно, достаточно чтобы жить, недостаточно чтобы забыть и потребовал взамен тишину. Иллиэ согласилась и ушла. И вернулась в бордель. Почему этого Заг так никогда и не понял. Денег хватало. На комнату хватало. На еду хватало. Но Иллиэ каждый вечер принималась за работу, и маленький Заг лежал за тонкой перегородкой и слушал. Может, она не умела иначе. Может, привыкла к тому, что за неё решают обстоятельства. Есть люди, которые держатся за своё несчастье, как за единственное, что точно их. Заг не спрашивал. Он просто ненавидел тихо, планомерно, без объекта сначала, а потом с очень конкретным объектом. Отца он не видел никогда. Но знал, где тот живёт.  Заг рос хлипким. Узкие плечи. Тонкие запястья. Рёбра, которые можно пересчитать взглядом. В трущобах Стхаёльхейма хлипкость это не черта характера, это медицинский диагноз, и лечат его ежедневно, кулаком в бок, от сверстников, у которых тоже нет ничего лучшего, чем бить того, кто слабее. Заг усваивал уроки быстро. Первый урок: убегай. Второй: прячься. Третий, самый важный: найди того, кто слабее тебя, потому что иначе ты всегда будешь тем, кого бьют. Воровать он начал с яблок. Не потому что был голоден хотя бывало и такое. А потому что торговка на рынке не смотрела в его сторону. Совсем не смотрела. Он стоял рядом, брал яблоко, уходил, и она ни разу не обернулась. Для неё он был частью фона трущобная мошкара, которую не замечают, пока она не кусает. Это злило его сильнее голода. Но одними яблоками сыт не будешь ни телом, ни тем другим местом, которое у нормальных людей называется душой, а у Зага было чем-то иным, без имени, которое всегда хотело большего. Первым учителем стал Дёрс. Дёрс был карманником лет тридцати пяти, с пальцами тонкими как у музыканта и глазами, которые никогда не смотрели туда, куда смотрели. Он жил в той же части трущоб, пил мало что само по себе выделяло его из окружения и иногда брал мальцов в дело, если те были достаточно тихими и достаточно умными. Заг был тихим. Насчёт умного Дёрс проверял по-своему. Вот замок, сказал он однажды, бросив на стол ржавый навесной замок. Открой без ключа. Времени сколько хочешь. Заг провозился два часа. Дёрс не торопил, не комментировал просто сидел и смотрел, как мальчишка тычет в замочную скважину куском согнутой проволоки. Когда замок наконец щёлкнул, Дёрс кивнул один раз. — Теперь быстрее. Это была вся похвала, которую Заг от него получил за три месяца. Три месяца замки, щеколды, засовы, задвижки, окна с петлями и без, двери с одним запором и с тремя. Дёрс объяснял скупо, но точно: у каждого механизма есть логика, и эту логику нужно понять не сломать, а понять, потому что взломанный замок кричит о себе, а понятый молчит. Хороший взлом это когда хозяин утром смотрит на свой замок и не знает, что ночью кто-то был внутри. Заг это усвоил крепко. — Второе — тишина, — говорил Дёрс, и это значило: не звуки сам, слушай звуки вокруг. Скрип половицы это не беда, это информация: значит, половица там, значит, её надо обойти. Люди внутри всегда выдают себя, потому что не думают, что их слушают. Думают, что они одни. — Третье — время. Заходи тогда, когда у тебя есть время выйти спокойно. Торопливость это след. Спокойствие это невидимость. Первое самостоятельное дело Зага было маленьким: лавка менялы на Кривом переулке. Дёрс специально выбрал её небольшую, с простым замком, хозяин уходит в полдень на два часа, как по расписанию. Заг провёл три дня наблюдения, как учили изучил ритм: когда открывают, когда закрывают, есть ли собака, кто ходит мимо и в какое время. Потом вошёл, взял только деньги не товар, деньги не опишешь приметами и вышел. На всё ушло меньше четырёх минут. Никто не заметил. Вот тогда что-то начало складываться у него внутри не злость и не радость, а что-то третье. Понимание, что он может быть там, где его не видят. Что он может двигаться сквозь мир, как нож сквозь воду без следа, без шума. Пока все смотрят мимо, он уже внутри. Пока все думают, что одни он уже здесь. Это было приятно. Дёрс его потом прогнал то ли надоел, то ли нашёл кого помоложе, то ли просто почуял в мальце что-то, что не захотел у себя держать. Заг не обиделся. Взял, что мог взять, и пошёл дальше. Дальше он работал один. Следующие полгода он вскрывал всё подряд не ради денег только, хотя и ради денег тоже. Ради самого процесса. Ради тех нескольких секунд, когда стоишь перед чужой дверью в темноте, слышишь своё дыхание, держишь отмычку, и весь мир сужается до одного маленького механизма, который сейчас либо откроется, либо нет. Тишина такая, что слышно собственный пульс. Он научился читать дома. Каждый дом рассказывает о себе, если знать, что спрашивать. Где хозяин держит ценное всегда в одном из трёх мест, и выбор места говорит о человеке больше, чем любые слова. Трусливый прячет под полом. Самодовольный на виду, но за замком. Умный там, где не ищут. Большинство не умные. Большинство самодовольные. Он научился чувствовать присутствие. Это было сложнее всего и важнее всего. Дом, в котором есть люди, дышит иначе. Живое тепло, которое не путаешь ни с чем. Запах чужой, другой. Звук дыхания через стену, если очень тихо. Один раз он вошёл в дом и понял, что хозяин внутри хотя по всем признакам не должен был быть. Вышел тихо. Хозяин не проснулся. Потом Заг иногда думал: а если бы не вышел? Мысль была интересная.  Историю с кузнецом он планировал дольше, чем любое своё дело до этого. Не потому что было сложно. А потому что хотел сделать красиво. Хотел, чтобы всё сложилось каждая часть на своё место, как механизм, который Дёрс учил его понимать. Кузнец держал хорошую мастерскую, запирал её на замок, ключи носил на поясе это была задача для отмычки, не для ключа, и Заг её решил заранее, на бумажке, которую потом сжёг. Две недели он наблюдал за дочерью кузнеца девчонкой лет восьми, которая играла во дворе каждый день в одно и то же время. Потом уговорил двух мальцов помладше посулил им что-то незначительное, которое не собирался отдавать. Когда дочь кузнеца заорала, кузнец бросил мастерскую. Заг вошёл через заднюю дверь, которую изучил заранее. Меч взял зря слишком заметная вещь для мальчишки его размеров. Но устоять не смог. Широкий, тяжёлый, неудобный, он весело блестел на солнце, и Загу на несколько часов казалось, что с ним он другой человек. Кузнец нашёл его к вечеру. Правосудие он вершил методом простым и без затей перебил обе руки, без лишних слов, со скучным выражением человека, делающего необходимую работу. Заг не кричал. Не потому что был храбрым а потому что кричать было некому. Некому и незачем. Он лежал потом в подворотне, смотрел в серое небо и проводил инвентаризацию. Руки не работают. Работать не будут. Деньги кончились. Люди, которые были, разбежались потому что с проигравшим незачем быть. Тело ломит. В животе пусто. Небо над Стхаёльхеймом было серым. Оно всегда было серым. Пока кости срастались, он думал. Думал много больше, чем обычно, потому что делать было нечего. И в этом долгом думании начала складываться вещь, которую он раньше не называл прямо: он хотел власти над людьми. Не денег. Не уважения. Именно власти той, которая не зависит от того, насколько ты большой и сильный, потому что сильным ему не стать никогда, это было очевидно. Другой власти. Власти знания. Власти невидимости. Власти того, кто решает, когда и как пока другие думают, что сами по себе. Этому его учило воровство. Но воровство было только началом.  Шёпот про Куля Мессорема начался тихо, как все важные вещи. Говорили: где-то в трущобах появился человек в чёрном балахоне. Говорили: у него есть еда. Говорили: он говорит что-то, что стоит послушать. Для трущоб это было достаточно еда и слова, которые не врут сразу в лицо. Заг пришёл не из интереса и не из веры. Пришёл потому что руки не срослись ещё, и потому что альтернатив не осталось. Подвал был набит людьми плотнее, чем Заг ожидал. Матросы. Бабы с рынка. Пара воришек, которых он знал в лицо. Мелкие торговцы с кислыми физиономиями людей, которые ещё не решили, разориться им или всё же нет. Все они стояли и смотрели на человека в чёрном с пурпуром. Человек говорил хорошо. Это Заг признал честно. У него был голос не громкий, а такой, что берёт слушателя за что-то внутри и тянет к себе и слова, которые эти люди давно хотели услышать: что их обобрали. Что это несправедливо. Что можно иначе. Что стоит только захотеть по-настоящему, и всё изменится. Заг слушал и понимал, что это чушь. Не злобная чушь и не глупая просто чушь. Красивые слова, в которые верят люди, потому что устали не верить. Аристократы никуда не денутся. Мир устроен так, как устроен, и желание даже самое искреннее не двигает камни. Это Заг знал точно, потому что он очень искренне желал многого с самого детства, и камни не сдвинулись ни разу. Но еду взял. И пришёл на следующий раз. Не за словами. За тем ощущением, которое он не сразу назвал правильно за принадлежностью. Рядом были люди, которые смотрели на него. Просто смотрели, не мимо. Это странная штука, когда привык быть фоном. Первое убийство культ обставил торжественно. Ритуал. Свечи. Нужные слова в нужном порядке. Жертва мелкий чиновник, которого выбрали за то, что брал больше положенного и бил тех, кто не мог ответить. Это был простой выбор, который должен был казаться справедливым. Проповедник был умным человеком. Заг участвовал держал, помогал, выполнял команды. Потом жертва затихла. И что-то щёлкнуло у него в груди. Не больно. Не страшно. Просто щёлкнуло как замок, который открылся правильным ключом. Вот оно. Вот то самое. Все слова про власть, про невидимость, про знание это было приближением, это было тенью. А вот настоящее. Это была власть над тем, живёт человек или нет. Единственная настоящая власть потому что все остальные можно отнять. Деньги отнимают. Уважение рушится. Силу забирают годы. Но то, что он сделал с этим человеком этого не отнять и не отменить. Это теперь часть мира навсегда. Маленькая, незаметная, но постоянная как царапина на камне. Ему понравилось. Следующий раз он участвовал активнее. Культ не торопил Отец, так они его называли, умел читать людей и понял, что перед ним что-то особенное. Не просто исполнитель. Дал Загу время, дал возможность, дал нужных помощников. Третья жертва была уже целиком его работой мелкий сборщик налогов, которого привели связанным в подвал у реки. Мужчина средних лет, лысеющий, с брюшком, с глазами, которые сначала кричали ужас, а потом когда понял, что кричать бессмысленно стали такими маленькими и тихими, что Заг запомнил их на годы. Это была не жестокость ради жестокости по крайней мере, он так себе говорил тогда. Это было исследование. Он хотел знать: когда именно человек перестаёт быть собой? Есть момент точный, как щелчок замка когда что-то в глазах гаснет. Не смерть ещё. Что-то до смерти. Когда человек понимает, что уже не вернётся обратно, что всё, что он думал о себе и о мире кончилось, и впереди только то, что решит Заг. Вот этот момент Заг искал. И находил. И каждый раз это было как первый раз как тот щелчок замка в темноте, только лучше. Теплее. Ближе. После каждого раза он ходил тихим и собранным. Не взволнованным, не злым именно собранным. Как будто разбросанные куски его собирались обратно и укладывались ровно. Голова работала чище. Мир казался понятнее. Люди вокруг читабельнее. Всё вставало на места. Он понял рано, что это не то, о чём говорят вслух. Даже в культе. Культисты убивали из веры, из злости, из страха, из послушания кто из чего. Заг убивал потому что ему было хорошо. Это было его личное. Он держал это при себе с той же аккуратностью, с которой прятал отмычки. Отец, впрочем, кажется, понял. Однажды, после очередного ритуала, когда все разошлись и остались только двое, настоятель посмотрел на Зага долго не с осуждением, без страха, с тем выражением, с каким смотрят на инструмент, который оказался лучше, чем ожидали. — Тебе не нужны мои боги, — сказал он наконец. — Нет, — согласился Заг. — И слова мои тебе не нужны. — Нет. Проповедник кивнул. Помолчал. — Оставайся. Инструменты не нуждаются в вере. Им нужна работа. Заг остался.  Власти разогнали культ Мессорема в середине лета. Отца повесили. Ближайших повесили рядом. Остальных перебили там, где нашли, или разбежались сами кто куда, кто под землю, кто на корабли. Заг выжил. Как это отдельная история, короткая в своей некрасивой сути: он знал заранее, потому что предупредил нужных людей заранее, потому что инстинкт крысы в критический момент точнее любого плана. Некоторых из своих он этим убил. Он об этом не думал особо или думал, но не называл это по имени. На деньги культа он занялся контрабандой. Оказалось умеет. Это его самого удивило. Думал, умеет только воровать и молчать. Но выяснилось: умеет ещё организовывать. Умеет держать людей угрозой или деньгами, смотря по человеку, смотря по ситуации. Настоятель говорил про святую целесообразность не добро и не зло, а польза. Заг от бога не взял ничего, но это взял. Польза. Инструмент понятный, рабочий, без лишних деталей. Дело росло. Контрабанда, дурь, краденое Стхаёльхейм большой, и в большом городе всегда найдётся спрос на то, что нельзя купить открыто. Деньги текли. Люди появлялись и исчезали кто уходил сам, кого уходили, кто просто переставал нужным быть и терялся где-то в городских щелях. Заг не сентиментальничал. Аристократов он начал похищать не сразу. Сначала просто мысль. Потом план. Потом дело. Нанимал людей. Делегировал. Некоторые вещи незачем делать самому, если есть кому заплатить настоятель это называл мудростью руководителя. Его люди делали работу, приводили результат в нужное место, и вот тогда Заг приходил лично. Он предпочитал красивых. Не из эстетики хотя и это тоже. Из логики, которую он давно сформулировал для себя: красивые люди привыкли к тому, что мир смотрит на них с одобрением. Что их лица открывают двери. Что природа дала им нечто незаслуженное, и они никогда не думали об этом как о случайности думали как о своём праве. Вот это и было интересно. Не богатство, не положение именно это. Взять человека, который всю жизнь знал, что красив, и посмотреть, что останется, когда этого не будет. Что-то всегда оставалось. Это его и интересовало что именно. Первая аристократка была молодой женщиной из приличной семьи, которую привезли в подвал у реки тот самый подвал, который он знал давно. Она кричала про родственников, про то, что её хватятся, про суд и расплату. Заг сидел напротив и смотрел. Не торопился. Спешка это след, говорил Дёрс. Эта наука прижилась шире, чем замки. Он работал методично. Без злости злость это потеря контроля, а он терял контроль только тогда, когда хотел. Без спешки. С тем полным присутствием в моменте, которое он умел у себя включать и которое нигде больше в жизни не возникало само. Только здесь. Только вот так. Мир снаружи переставал существовать. Был только он и то, что перед ним. Тот щелчок он искал его каждый раз. Момент, когда человек ломается. Не тело это неинтересно, тело ломается просто. Что-то другое. Когда гаснет в глазах то, что отличает живого от того, что ещё не умерло, но уже не живёт. Когда понимаешь, что перед тобой больше нет человека с прошлым и будущим только настоящее, и оно целиком принадлежит Загу. После этого он чувствовал покой. Чистый, плотный, без примесей. Не радость, не возбуждение именно покой. Как будто что-то, что всё время шумело внутри с детства, с борделя, с серого неба и битых рук наконец умолкало. На время. На несколько часов, иногда на день-два. Потом начинало шуметь снова. Культ при нём стал другим. Проповедник говорил про богов и справедливость Заг про это не говорил ничего. Говорил про силу, про право сильного, про то, что мир делится на тех, кто держит нож, и тех, на кого нож направлен. Слова простые, неудобные, без украшений. Некоторые уходили. Те, кто оставался оставались по-настоящему. Это были нужные люди.  Бейл Нокс к тому времени докатился до низин. Инженер, который в своё время подавал надежды, подсел на дурь и медленно менял адрес с приличного квартала на квартал похуже, потом ещё хуже, потом Заг нашёл его в притоне в двух улицах от борделя, где Заг вырос. Круг замкнулся красиво, если любишь такие вещи. Заг следил за ним без спешки. Это было старое чувство детское, из тех что живут в кишках, не в голове. Каждый раз перед сном в бордельной каморке он думал одно и то же: почему ты не забрал меня? Деньги были. Место было. Одно решение и всё иначе. Но не хватило воли на одно решение. Слабый человек. Просто слабый. Подождал его у выхода из притона. Бейл вышел поздно, сутулый, заросший, с таким видом, будто давно не помнит, куда идёт. Он не увидел Зага. Просто шёл в темноте, и вдруг что-то вошло ему в живот быстро, с коротким влажным звуком, который Заг к тому времени хорошо знал и он опустился на колени с выражением человека, которого удивили, хотя удивлять уже было нечем. Заг стоял над ним. Ждал. Думал будет что-то. Финал, закрытая дверь, торжество какое-нибудь. Но ничего не было. Просто лежал на мостовой старый слабый человек, и Заг бил его снова, ещё, уже мёртвого и с каждым ударом злость не уходила, а только росла. Потому что мёртвый Бейл Нокс не мог ответить ни на один вопрос. И живой не ответил бы такие люди никогда не отвечают, они просто не знают ответов, потому что никогда не задавали себе вопросов. Он ушёл. Сапоги были в крови. Он вытер их о траву у канавы и пошёл домой. Спал крепко. Утром поел и занялся делами. День был как день. Дверь не закрылась. Она так и осталась открытой просто теперь сквозило меньше. Или Заг привык к сквозняку. Что из двух он не разбирался.  Её он заметил в своей таверне. Соплячка — не местная, явно, по тому как оглядывалась: с той осторожностью человека, который попал не туда и знает об этом, но уходить не собирается. Что-то в ней зацепило Зага раньше, чем он понял что. Потом разглядел лицо. Отцовские черты. Высокие скулы, линия носа, форма лба. Дочь Бейла Нокса. Законная. Та, которой досталось всё, что должно было достаться ему, имя, дом, будущее, профессия отца. Та, ради которой он остался в бордельной каморке за тонкой перегородкой. Заг уже знал, что сделает. В голове разворачивался план с деловитостью человека, который хорошо знает своё ремесло. Где. Когда. Как. Всё было ясно. Потом она заговорила. Тихий голос не робкий, а именно тихий, как говорят люди, привыкшие объяснять сложное простыми словами. Она смотрела на него прямо этими непонимающими глазами, которые никак не могли решить, бояться его или нет, и остановились на «нет», как будто увидели что-то, что не нужно бояться. Как будто за всем, что он сделал и был, она нашла что-то, достойное доверия. Это было глупо. Это было, пожалуй, самым глупым, что он видел за всю свою жизнь в трущобах. Он её приютил. Объяснял себе практично: инженер. Хороший инженер. Три корабля починила так, что те перестали тонуть там, где тонули. Предложила дюжину улучшений, которые стоили денег, и попросила только стол и кров. Полезно. Разумно. Выгодно. Это была неправда, и он это знал. Правда была в том, что она смотрела на него без страха и без расчёта. Без смеси, которую Заг привык видеть в глазах людей той смеси, где страх и польза намешаны в нужных пропорциях. Она смотрела просто. Так смотрят на человека, которому доверяют не за что-то, а так потому что решили, и всё. Он откладывал её конец сначала на неделю. Потом на месяц. Потом перестал откладывать и перестал думать об этом она себя зарекомендовала, говорил он себе. Полезный человек. Незачем. Это тоже была неправда. Незачем было другое слово, которого он не произносил вслух. Она стала сестрой не по документу и не по решению, а просто так, само собой, как вещи иногда становятся тем, чем становятся, без спроса. Это было неудобно. Это не вписывалось. Это было единственным в его жизни, что он не сломал намеренно и не позволил сломать случайно. Он продолжал отлавливать вельмож. Продолжал проводить ритуалы. Фейн об этом не знала или знала что-то, но не всё, и молчала, что говорило о ней больше, чем любой разговор.  Женщину принесли как обычно. Кричала тоже как обычно. Про покровителей, про связи, про то, что за неё ответят. Все кричат про покровителей. Заг не слушал слушать было незачем, это просто слова, а слова он умел производить и сам. Потом маску повесил на фонарь аккуратно, по привычке. Это было его личное. А дальше пошло не так. Сначала пропал Рудо его человек на причале, надёжный, проверенный. Потом Сетта другой, тоже проверенный. Потом перекрыли северную цепочку, потом восточную. Деньги не пришли там, где должны были прийти. Люди не появились там, где должны были появиться. Дело, которое работало как механизм начало сбоить, шестерня за шестернёй, и Заг смотрел на это и не понимал причины. Причину он узнал от своего человека в городском управлении. Женщина была любовницей Дарека Ольха одного из тех людей, чьё имя произносят тихо и без повода. Не аристократ, хуже финансист. Деньги у таких людей не считаются, потому что таких денег не нужно считать. Им просто говорят: сделай и делают. Ольх сказал: найдите. И нашли или искали достаточно хорошо, чтобы найти скоро. Патруль Заг увидел на углу Жестяного переулка два отряда, вооружённых всерьёз, не для вида. Это были деньги Ольха, это было видно по снаряжению. Таких не нанимают для показа. Заг бежал. Трущобы он знал лучше, чем кто угодно в этом городе каждый поворот, каждая щель, каждый проход через который можно влезть боком и вылезти в другом квартале. Это знание он собирал годами, с малых лет, когда единственным способом выжить было знать, куда бежать. Пригодилось. Вернулся в логово. Взял Лину. Взял семерых тех, кому доверял настолько, насколько вообще кому-то доверял. Это не значило многого, но значило достаточно.  Место на корабле стоило почти всего, что у него оставалось. Капитан толстый, осторожный, из тех кто берёт деньги и не задаёт вопросов при условии, что вопросы не задают ему взял плату, кивнул и ушёл. Корабль отходил на рассвете, до запределья, что было достаточно далеко. Заг стоял на корме, пока Стхаёльхейм уходил назад. Он ожидал чего-нибудь. Не торжества торжество это для дураков. Но хоть что-нибудь. Облегчение, может. Или жалость. Или просто: ну вот. Но ничего не было только серая вода, серое небо, запах соли и гнили, которым пропитан любой портовый город, который рос в нём с детства и который, говорят, не уходит никогда. Шпили таяли в тумане. Бордель, где он вырос, был там где-то в той серой массе. И мастерская кузнеца. И подвал, где проповедник Мессорема говорил про великие перемены. И переулок, где Бейл Нокс упал на колени с удивлённым лицом. И фонарь с маской. И ещё дюжина мест, которые сделали его тем, чем он был. Фейн подошла и встала рядом. Молча. Заг не отошёл. Он не думал про запределье что там, как там, чем это закончится. Незачем было думать заранее. Мир устроен так, что думать заранее бессмысленно всё равно случится что-нибудь другое. Лучше смотреть, что есть, и действовать по ситуации. Этому его научили трущобы, и это было единственным уроком, который не подвёл ни разу. Стхаёльхейм исчез в тумане. Осталась вода |
|
 Имя: Заг Дан Нокс ООС Ник: DevIP Возраст: На вид от 30-ти до 40-ка. Вера: Атеист (Косит под культ Мессорема ) Внешний вид: (по арту) Характер: Холодный, терпеливый, методичный. Не злится там, где злятся другие. Умеет слушать так, что люди говорят лишнее. Умеет быть приятным ровно настолько, чтобы не запоминаться. Сильные стороны: Самоконтроль. Аналитический ум. Умение читать людей быстро и точно. Терпение. Может ждать столько, сколько нужно. Не паникует. Имеет кое-какие навыки в дальнем и ближнем бою, неплохо справляеться с замками. Слабые стороны: Лина единственное существо, которого он не может обработать по стандартной схеме, и это его уязвимость. Тщеславие в работе, иногда выбирает более сложную жертву там, где разумнее была бы простая. Не умеет отпускать старые счёты. Не обучен граммоте. Привычки: Длинные рукава всегда. Говорит тихо и редко. Если говорит много, значит, что-то хочет. Постоянно курит трубку. Мечты: Больше крови, больше власти; Замок. Имя. Земля. Собственная армия. Всё то, чего не бывает у детей из борделя именно поэтому он этого и хочет. |
