В поисках спасения
Дни текли быстрее, чем он того желал. Ночи же тянулись мучительно, будто сама луна, взойдя после заката, была скована невидимыми цепями и не спешила покидать небосклон. С наступлением темноты время утрачивало всякую меру, растягиваясь в бесконечную вереницу тяжких часов.
С момента визита лекарши минуло несколько дней, а облегчения так и не последовало. Тело, казалось, сопротивлялось, отвечая ноющей болью на любую попытку обрести покой. Сон являлся урывками: полчаса, час — и вновь резкое пробуждение, будто его насильно вырывали из забытья. В одну из таких ночей Равикс очнулся от особенно острого приступа.
Боль накатила внезапно. Всё тело ломило, словно кости поочерёдно трещали под незримым гнётом. То выкручивало плечо, то сжимало рёбра, то отдавало глухой тяжестью в спину или шею. Кашель усилился, перерастая в приступы, от которых сводило грудь, не оставляя возможности вдохнуть полной грудью. За каждым таким спазмом накатывала удушливая одышка, выматывающая не меньше самой боли.
Внутренний жар пылал, отнимая силы и ясность ума. Равикс лежал, чувствуя, как тело покрывается липкой испариной, а дыхание становится рваным и поверхностным. Подлинного сна не было уже несколько суток — лишь краткие провалы в беспамятство, не приносившие отдыха. Каждый новый восход солнца ощущался не как спасение, а как очередной рубеж, который требовалось просто преодолеть.
Именно тогда его озарило. Лечение, назначенное лекаршей, не помогло. Оно лишь приглушило симптомы, позволив недугу укорениться глубже. Оставаться здесь и надеяться на случай означало одно — позволить болезни сломить себя окончательно.
Собирался он в молчании, медленно, будто каждое движение требовало невероятного усилия. Тёплая одежда ложилась на плечи тяжким, но необходимым грузом. Он укутался тщательно, не оставляя открытых мест — холод был уже не просто дискомфортом, а смертельной угрозой. Перед уходом Равикс выпил остатки старого отвара. Горечь обожгла гортань, но он даже не дрогнул. Это была не помощь — лишь слабая опора, чтобы тело не рухнуло на месте.
Путь к конюшне дался нелегко. Каждый шаг отзывался ломотой в суставах, дыхание сбивалось, а кашель сотрясал тело внезапными спазмами. Взобравшись в седло, он на миг замер, собирая волю, прежде чем тронуть коня в путь. Дождь встретил его почти сразу — холодный, назойливый, пробирающийся сквозь плащ. Дорога тянулась долго, и всё это время Равикс держался лишь на упрямстве, не позволяя себе ни остановиться, ни свернуть.
Хандельспорт встретил его свинцовым небом и сырым камнем мостовой. Когда он наконец спешился, ноги подкашивались от изнеможения. Первым делом Равикс направился в таверну. Там, у очага, тепло постепенно возвращало чувствительность окоченевшим пальцам. Одежда медленно сохла, дыхание выравнивалось, и лишь тогда он позволил себе короткую передышку, не отрывая взгляда от живого пламени.
Немного отдохнув, он снова вышел в город. Поиски лекаря отняли последние силы, но в конце концов Равикс оказался у ворот военного двора. Стража, оценив его состояние, не стала чинить препятствий. Его проводили внутрь — туда, где наконец можно было рассчитывать на действенную помощь.
Лекарь по имени Эверан выслушал его неторопливо и внимательно. Осмотр был недолгим, но точным.
Во взгляде лекаря читалась не тревога, а холодная уверенность: болезнь зашла слишком далеко, и полумеры здесь неуместны.
Равикса уложили, укутали оленьей шкурой, тёплой от печного жара.
Тело постепенно согревалось, боль отступала, теряя свою остроту.
Он дышал густым влажным паром, чувствуя, как скованность в груди понемногу отпускает.
Горячий чай с липой согревал изнутри, возвращая ощущение жизни.
Эверан говорил прямо. Лечение займёт недели. Выход воспрещён. Покой и отдых — не пожелание, а обязательное условие.
