Отец - в жизни каждого ребёнка занимает одно из важнейших мест, наравне с матерью. Так и Люциус, уроженец торгового союза, ещё до рождения своего ребёнка старался уберечь того от всего, что могло представлять угрозу как ему, так и матери. Подойдя к своей роли со всей возможной ответственностью да серьёзностью, какую подчерпнул у своего отца. Он стал схож скорее с дворовым псом на цепи, чем с рассудительным и спокойным мужчиной. Пускай, впервые увидев свою дочку - совсем крошечную, в сравнении с ним самим, завёрнутую в чистую ткань. В сердце белокурого морфита что-то дрогнуло, заставив того выдавить отчасти глупую, но искреннюю добродушную улыбку, выдохнув с облегчением. Что он наконец встретил ту, что смог привести в этот громадный мир вместе с дорогой его сердцу супругой.
Люциус не умел воспитывать или заботиться о малых детях. Что уж говорить о том, его первенец сам нашёл своего родителя уже в зрелом возрасте, став без участия отца статным, насколько позволял его рост, юношей. Как и приёмная, но такая же родная его семье девчушка - Уинри. Оная сама, по доброй воле, присоединилась к двоице морфитов, сохраняя отчасти свою самостоятельность, с коей жила со своим старшим братом ещё при монастыре. Хотя и сам мужчина был рад послаблять свои обязанности, обращаясь к немногочисленным знакомым, дабы те присмотрели за девочкой. Подпитывая её любопытство и интерес к различным травам.
Большую часть дня мужчина проводил в заботах по дому - колка дров, готовка, помощь морфитке в пеленании малышки да занимался своими делами в мастерской. Присматривая за Эли по несколько часов вечером или ранним утром. Нередко засыпал с малым чадом на руках в минуты спокойствия, удобно устроившись вместе с ней у камина. А когда выдавался свободный досуг, мастерил для ребёнка различные игрушки, в частности фигурки животных - лесной дичи и птиц. Шло время, дочурка постепенно росла, увязываясь за высокой фигурой отца хвостиком всё чаще. Задавая тому множество вопросов, хныкая - когда тот отказывался брать её с собой в мастерскую или на охоту. Или заворожённо наблюдая, как мужчина вырезал из цельного бруска дерева очередную поделку.
А что оставалось морфиту? Он просто не мог постоянно таскать с собой девочку, лишний раз подвергая риску как себя, так и её. Приходя к шаткому, но компромиссу - выходя за стены града, чтобы прогуляться по малому ельнику, наблюдая, как маленькая морфитка носится за очередной белкой или наблюдает за птицами, что решили передохнуть на ветвях близлежащих деревьев. Эли уговаривала отца зарисовать их, дабы она могла любоваться ими даже тогда, когда просиживает вечера в доме.
Интерес к чтению да письму малютка проявляла с таким же энтузиазмом, как и её родитель - когда тот был с ней одного возраста. И Люциус одобрял рвение дочери к изучению грамоты да письма. В выдавшееся свободное для него самого время обучая её как амани, так и родному для него самого наречию. Пускай давалось это со скрипом, ведь крайне тяжко обучить ещё совсем юную девочку держать перо правильно, как и выводить буквы на пергаменте с той же ровностью, с какой мужчина выводил целые предложения.
В один из дождливых вечеров Эвелин и вовсе вызвалась помочь отцу с готовкой. На что ему только и оставалось что согласиться. Ведь иной досуг у девочки закончился ещё днём - когда она вместе со старшей сестрой извела последние из немногочисленных красок, что были в их доме. На рисунок какого-то причудливого растения, о котором узнала Уинри, когда находилась в гостях у Дили. Соревнуясь, у кого лучше получится вывести на пергаменте силуэт цветка так, чтобы он не был отличим от настоящего.
Поразмыслив с пару мгновений, Люциус принялся за замешивание теста, изредка прося девочку принести ему то, что ей будет по силам унести. Но неугомонный ребетёнок, не рассчитав возможности своих малых ручонок, стянул с края стола мешок муки. Закономерно высыпав половину содержимого того на свою светлую голову. Эли прибежала к отцу, полностью измазанная в муке, протягивая тому почти пустой мешок. На что мужчина, закономерно разразился добродушным смехом, под непонимающее выражения личика девочки.
Маринфильд изначально не понимала как растить дитя. Она умела манипулировать, склонять к принятию другими нужных для неё решений, выведывать информацию, но совершенно не понимала как поступать с её первым и единственным дитя. Она помнила своё детство - голод, холод, притворство. Каждый день - испытание, чтобы выжить, чтобы доказать всем, что ты ещё можешь трепыхаться. Но сейчас... У неё есть семья, у её ребёнка есть и мать и отец, крыша над головой, тёплая еда и защита. И как же ей быть?
Она начала с простого и понятного. Маринфильд окружила девочку заботой и любовью, она укутывала ту, когда чувствовала хоть небольшой холод, журила мужа о том, что та слишком хрупкая и с ней надо быть осторожнее. Но чем больше малышка росла, тем скорее Маринфильд понимала, что подход нужно менять. Её материнское сердце всё ещё болело, когда та видела своего ребёнка падающего, пусть даже в итоге тот получает лишь небольшие ссадины, плачущим, когда та схватится за растение с маленькими иголками. Но та понимала - это опыт, она должна понять хоть что-то сама. Из своей жизни она могла подать лишь свой опыт. В качестве сказок она пыталась объяснить ребёнку, что не все вокруг хорошие. Что с незнакомцами нужно вести себя осторожнее. Пыталась истолковать, что не стоит говорить с каждым и рассказывать всё, хотя и понимала, что для ребёнка общение очень важно и тем самым она могла бы завести себе друзей.
Но как бы Маринфильд не хотела сделать из своего ребёнка всепонимающую копию себя, та понимала, что жизнерадостность и характер Эли не сочетается с виденьем жизни матери, хотя та не оставит попытки научить своё дитя.
Она, будучи, уже бывшим, боцманом, не смогла долго сидеть без дела. Дав себе достаточно времени, дабы восстановиться после родов и первой беременности, девушка стала приводить своё тело в порядок. До осознания своей беременности она никогда ранее так долго не сидела на одном месте. Ранее её жизнь была полна страсти, интриг, боёв, рисков жизни. Её свободное время обычно занимали тренировки. А что оставалось? Если ты хочешь стать той, на которую будут равняться, либо же не знаешь, когда тебе понадобятся силы, то стоит следить за своим телом.
Хотя первое время, конечно же, она была занята иным. Дитя, кормление, уход, бессонные ночи, неумелое пеленание и материнство в целом. Шутки ли, первый ребёнок. Но всё имеет свойство приобретать обыденность. Что-то из дел заучивалось, что-то доставалось мужу и вот уже появляется свободное время. А уже его она проводила так, как умела ранее: небольшой комплеус растяжки с применением домашней утвари, небольшие прогулки в лес, дополнение из коротких пробежек и как дополнение силовые тренировки.
Но почему столь, возможно, рано или вообще зачем вновь этим заниматься? Банальный страх. Возможный приход тех, кто ранее был связан с её прошлой жизнью, нежелание быть вновь слабой. Она также видела себя той, кто должна уметь защитить себя и свою семью.
Дитя росло. Оно научилось ходить, под радостные крики родителей. Малышка всё увереннее говорила. И вот она заметила нечто. То, как её мама зачем-то потягивалась, упираясь об стул. Она уже видела ранее нечто подобное, но именно сейчас, почему-то, это её привлекло. Эли обратилась к маме и начала свой распрос. Зачем? Почему? А что ты делаешь? Маринфильд отвечала спокойно, пытаясь подобрать слова так, чтобы объяснить дитя такое понятие "поддержание формы".
Эвелин загорелась. Для неё это было что-то новое, что-то не изученное. Но конечно же мама поступила иначе. Всё выходило в формате игр. Догонялки, прыжки через "островки", потягушки на ветках, пока мама держит за пояс. Всё проходило с переменным успехом. Иногда Эли нравилось, иногда она просто сбегала заниматься чем-то иным. Мама терпела и принимала всё то, как её малышка принимала их "игры". Хотя с течением времени та надеялась приучить дочь к постоянству, хоть и не собиралась учить её своему искусству шпионажа. Просто для поддержания красоты и бодрости тела.
