Имена, прозвища и прочее: Тильда, "Тилли"
OOC Ник (посмотреть в личном кабинете: Bl4ze
Раса персонажа: Человек(Фрейхетландка)
Возраст: 12 лет
OOC Ник (посмотреть в личном кабинете: Bl4ze
Раса персонажа: Человек(Фрейхетландка)
Возраст: 12 лет
Внешний вид (здесь можно прикрепить арт): Девочка двенадцати лет, сложенная крепко и выносливо, без излишней хрупкости, свойственной её возрасту. Волосы светло-каштанового оттенка, обычно заплетённые в длинные косы. Черты лица ещё сохраняют мягкость юности, однако взгляд голубых
глаз отличается сосредоточенностью и ранней осмысленностью. В одежде придерживается простоты: носит практичные, неброские вещи, пригодные для работы и повседневных дел. При этом не склонна к стеснению в поведении — держится прямо, уверенно, не стараясь казаться незаметной. Таланты, сильные стороны: Отличается развитой приспособляемостью к условиям труда и быта. Быстро усваивает навыки, связанные с практической деятельностью, будь то обслуживание в трактире или домашние обязанности. Обладает устойчивым вниманием к деталям, что позволяет ей рано разбираться в людях и ситуациях. Упрямство её носит не хаотичный, а направленный характер. Склонна доводить начатое до результата, несмотря на препятствия. Владеет двумя языками на разговорном уровне, умеет читать и писать, что в её среде является заметным преимуществом. Помимо этого, рано переняла манеру поведения, позволяющую располагать к себе людей: умеет взглядом и выражением лица вызывать доверие или смягчать отношение собеседника, что нередко использует в трактире при общении с посетителями.
Слабости, проблемы, уязвимости: Испытывает выраженный страх перед насекомыми, нередко реагируя на них резким испугом. Вид крови вызывает у неё стойкое отвращение и внутренний дискомфорт. Также проявляет тревожность, связанную с тяжёлыми заболеваниями, избегая всего, что может напомнить о болезни или физической уязвимости.
Привычки: Имеет склонность к наблюдательности: при первом контакте чаще занимает выжидательную позицию. В состоянии внутреннего напряжения сжимает руки или переплетает пальцы, стараясь сдержать реакцию. Отличается упорством в выполнении поручений, редко оставляет дело незавершённым. После конфликтов предпочитает уединение, избегая обсуждений произошедшего.
Мечты, желания, цели: Стремится к физической силе и выносливости, видя в этом основу собственной независимости. В более отдалённой перспективе желает открыть собственный тракт, следуя примеру отца, но уже опираясь на собственный опыт и понимание дела. Испытывает интерес к верховой езде.Также проявляет тихое, не до конца осознанное стремление к рисованию — желание научиться работать с красками, передавать через них образы.
Языки, которые знает персонаж:
- фрейхетландский: Письменный | Устный
- амани: Устный(с акцентом)
БИОГРАФИЯ На северо-восточных рубежах Трелива, где земля не знает мягкости и требует от человека стойкости, лежит Фрейхетланд. Край этот суров и немногословен, как и люди, что населяют его. Ветра здесь не стихают, приходя с холодных просторов Фулхъора, и несут с собой переменчивость, к которой невозможно привыкнуть до конца. Небо чаще скрыто под бледной пеленой, а солнце, даже являясь, не дарует тепла, но лишь напоминает о далёком благоденствии иных земель. Среди этих пространств стоит Грензгебейт, город камня и труда. Он не украшен ни излишествами, ни богатством, но в нём есть иное достоинство — надёжность. Дома здесь сложены плотно, улицы узки, и всякий звук, будь то шаг или слово, долго держится между стен. Здесь не спрашивают о роде прежде, чем увидят дело, и не судят по словам прежде, чем увидят поступок. В одном из домов, отставленных от большого тракта, но не отрешённых от его глухого дыхания, проживал сир Эдрик. Промысел его кормил дом, а труд держал его на ногах, и дни текли размеренно, без излишних чаяний. Но в час, когда суждено было явиться на свет его дочери, даже эта устоявшаяся мера бытия дала трещину, и привычный ход вещей словно поколебался. В Грензгебейте, в том самом доме, где каменные стены удерживали тепло, а узкое оконце пропускало скудный свет, свершилось рождение Тильды. Горница была затворена от ветров, и лишь бледный луч, пробившийся сквозь щель, ложился на ложе. В воздухе витал дух тёплой воды и сушёных трав, коими повитуха пользовалась по древнему обычаю, переданному ей от прежних времён. Дело шло трудно и продолжительно, как то часто бывало в людском роде. Сдержанные стоны сменялись тяжким дыханием, и лишь изредка раздавался негромкий голос повитухи, наставлявшей, как надлежит терпеть и выстоять. — Дыши ровно, — спокойно, но твёрдо молвила старая, не отрываясь от своего дела. — Не зажимайся. Так только хуже сделаешь. — Легко тебе говорить… — сквозь зубы выдавила Илвея, с трудом переводя дыхание. — Ты не на моём месте… — Я была на твоём месте больше раз, чем ты думаешь, — без раздражения ответила та. — И знаю, когда женщина начинает бороться не с болью, а сама с собой. Илвея отвернулась, сжав губы. Несколько мгновений она молчала, потом резко вдохнула и всё же закричала — коротко, с надрывом. — Не ори так, — бросила старая, но уже мягче. — Силы пригодятся позже. Всё происходило в узком кругу, без лишних глаз, как велел уклад этих мест. Когда же настал урочный миг, дитя было принято в этот мир под шёпот и дыхание, ставшее тяжким от усилий. Крик новорождённой прозвучал негромко, но ясно, словно знак того, что жизнь вступила в свои права. Её тотчас обвили чистым льняным полотном, приготовленным заранее, и бережно удержали в руках, как требовал обычай. Но радость не укрепилась в доме. По исходе родов мать отошла из мира живых. Её уход приняли без ропота, как принимают неизбежное в землях суровых. Горница, где ещё недавно звучали голоса, погрузилась в тягостное безмолвие. Сир Эдрик не изрёк слов печали, но молчание его было красноречивее всякой речи. Он принял дитя на руки и с той поры не отступал от возложенного на него долга. Дом его изменился, утратив прежний уклад, но не утратив самой жизни. Старая бабка изредка являлась в это жилище, переступая порог, потемневший от времени. Она блюла порядок, помогала в уходе за дитём и наставляла, как подобает взращивать и хранить жизнь. Её приходы были редки, но в них было достаточно, дабы дом не пришёл в запустение. Юная Тильда, едва восприяв первый вдох под сводами отчего дома, с колыбели внимала речи фрейхетландской, что текла в устах её родителя подобно ровной и строгой реке. Отец, муж рассудительный и в словах сдержанный, неустанно наставлял дитя в звуках и письменах родного наречия, дабы ни единая буква не ускользнула от её разума. С малых лет она постигала силу слова, складывая слоги в стройные речения, и с каждым днём речь её становилась крепче и яснее. Когда же минуло ей восьмое лето, под сенью дома вступила в дело и бабка её, ведающая язык амани, мягкий и певучий. С годами, когда детство стало уступать место более зрелым помыслам, Тильда начала всё чаще обращать взор на вещи, прежде остававшиеся для неё лишь частью повседневного шума. В трактире, где сходились люди разного звания и нрава, она внимала не только речам, но и тому, что лежало на столах и у поясов. Среди кружек и грубого смеха нередко покоились клинки, тяжёлые и строгие, несущие в себе иной порядок жизни — н  е мирный, но требующий силы и умения. Она наблюдала из-за стены, скрываясь от лишних взглядов, и вслушивалась в разговоры мужей, что сидели за столами. Их речи были просты и грубы, касались дорог, дел и женщин, но для неё они звучали как нечто далёкое и пока недоступное. Взор её, однако, чаще задерживался не на словах, а на оружии, что лежало рядом, и в мыслях её зарождался немой вопрос — каково это, держать такую вещь в руках и владеть ею. Однажды ей представился случай. Когда отец вывел гостей во двор, оставив зал без присмотра, она, не мешкая, приблизилась к столу. Там, среди прочего, лежал меч. Она коснулась его сперва осторожно, словно проверяя, дозволено ли, а затем, собравшись с духом, взяла в руки. Тяжесть его оказалась больше, чем она предполагала. Клинок едва поддался, и, когда она попыталась поднять его, металл с глухим звуком коснулся пола. Она, однако, не отступила. С усилием удерживая оружие, она попробовала взмахнуть им, неловко, без умения, но с явным упрямством. Это зрелище не осталось незамеченным. Те, кто находился поблизости, обратили на неё внимание, и вскоре в зале раздался смех. Не злой, но насмешливый, как это бывает среди людей, привыкших видеть в подобном лишь забаву. Девочка с тяжёлым мечом в руках казалась им зрелищем необычным и достойным веселья. Когда в зал воротился отец вместе с гостями, шум их шагов и голосов наполнил трактир живым гулом. Но, завидев девчонку с тяжёлым клинком в руках, они замерли на пороге, будто перед диковинным зрелищем. И тут же раздался смех, не злой, но тёплый, густой, словно дым над очагом. Один из мужчин, покачав головой, хлопнул Эдрика по плечу, бросив слово-другое, в коем звучала не столько насмешка, сколько невольное уважение к упрямству дитяти. Им было в диковинку видеть, как юная рука тянется к делу, что издавна считалось уделом мужей. В том находили они и забаву, и скрытую гордость, словно перед ними рождалось нечто необычное, ещё не оформленное, но уже крепкое духом.Правды своей она тогда ещё не ведала и о последствиях не размышляла, ибо юный разум склонен тянуться к делу прежде, нежели к разумению. В дни последующие, едва выпадал час вольный, Тилли уходила во двор за домом, где подле изгородей и старых построек нередко собиралась ватага таких же отроков, как и она сама. Большей частью были то юноши, уже пробовавшие себя в ратном деле, увлечённые звоном дерева о дерево и мечтами о силе и славе. Юнцы размахивали деревянными клинками, изображая великие сечи, спотыкались, падали, поднимались и вновь лезли друг на друга с таким жаром, словно от того зависела их судьба. Не мешкая, подошла к ним и, не без задора во взгляде, попросила дать ей оружие. Ответ встретил её разный. Кто-то прыснул со смеху, кто-то покачал головой, мол, не девичье это дело. Один даже бросил шутку, от которой остальные захохотали ещё громче. Но среди них нашёлся один тихий парень, что лишь пожал плечами да протянул ей деревянный меч, аккуратно выструганный, гладкий и чуть острее прочих. Он не сказал ни слова, будто сам не до конца понимал, зачем это делает. Тилли приняла дар с лёгкой улыбкой и, не медля, поспешила прочь, к старому сараю, где обычно хлопотала седая женщина, ведавшая скотиной и двором. Там, среди запаха сена и сырой земли, дева остановилась и, не ведая ни стойки, ни приёма, встала, как подсказало ей собственное чувство. Шепча что-то себе под нос, она начала двигаться, неловко, но с усердием, рассекая воздух своим деревянным клинком. Старая женщина, приметив сие зрелище, сначала замерла, потом скривилась, а после разразилась таким смехом, что даже куры всполошились. «Ай, гляньте на неё! Воительница выискалась!» — крикнула она на всю округу. «Да кому ты там машешь, Тильда? Воздух побеждаешь, али мух гоняешь? Лучше бы за делом каким полезным взялась!» Смех её был громок и цепок, будто нарочно хотел зацепить поглубже. Но Тилли лишь на мгновение остановилась, сжала губы, да фыркнула себе под нос. Быстро провела рукавом по носу, поправила чёлку, что вечно лезла в глаза, и, сделав вид, будто ничего не слышала, снова заняла свою «боевую» стойку. На этот раз она даже шагнула вперёд увереннее, размахнулась шире, чуть не крутанулась вокруг себя и с важным видом «добила» невидимого противника. В один из вечеров, когда в доме стояла привычная тишина, нарушаемая лишь скрипом лавки да звоном ложек о глиняные мисы, Тилли сидела за столом напротив отца. Она доедала свою последнюю порцию, не спеша, будто оттягивая нечто важное. Взгляд её то и дело скользил к нему. Эдрик же ел, как всегда, без лишних слов, спокойно, мерно, будто и в этом была своя работа. Закончив одну мису, он принялся за другую, не замечая её сомнений. Но девочка всё же решилась. Чуть подавшись вперёд, она тихо позвала: —«Отец…» Голос её сперва дрогнул, едва слова застряли где-то на полпути. На миг замялась, бросила взгляд в сторону, потом вновь на него, проверяя, не поздно ли отступить. Эдрик поднял голову и глянул на неё прямо, коротко кивнув, давая знак говорить. И тогда она, сбивчиво, как умела, выложила всё. О дворе, о мальчишках, о деревянном мече, о том, как пыталась сама учиться, не ведая ни правил, ни толку. И, собравшись с духом, попросила его наставления. На мгновение в доме стало совсем тихо. Но затем лицо мужчины изменилось. В глазах его мелькнуло нечто тёплое, почти забытое. Он вдруг усмехнулся, но не насмешливо, а с какой-то светлой гордостью. В сердце его давно жила мысль о сыне, коему он мог бы передать своё ремесло и силу, но жизнь распорядилась иначе. И вот теперь перед ним стояла его дочь, сама протянувшая руку к тому же пути. Он поднялся со своего места, подошёл к ней и, не говоря лишнего, провёл ладонью по её голове, чуть взъерошив волосы. Наутро они встали ещё до рассвета. Воздух был холоден, земля влажна, а небо только начинало светлеть. Во дворе, где обычно стоял покой, теперь звучали шаги и короткие указания. Сначала он учил её стоять. Просто стоять, крепко, уверенно, не шатаясь. Потом показывал, как держать клинок, куда направлять силу, как не терять равновесия. Он двигался спокойно и точно, а она повторяла, сперва неловко, затем всё увереннее. Удары были медленны, почти ленивы, но каждый имел смысл. Он останавливал её, поправлял руку, плечо, шаг, иногда просто взглядом давал понять, что не так. И всё это было лишь началом, самой простой частью, разминкой перед тем, что требовало куда большего. С того дня утро для Тилли стало временем не игр, но труда. И хоть руки её быстро уставали, а движения порой путались, в каждом новом дне она становилась чуть крепче, чем была прежде. На одно из таких ранних утр всё шло своим чередом, покуда не случилось нечто, что ещё долго вспоминали в их дворе со смехом. Тилли, уже более уверенная в себе, стояла в стойке, как учил её отец. Ноги расставлены, спина ровна, взгляд серьёзен, будто перед ней не пустой двор, а настоящий противник. Эдрик, сложив руки, наблюдал, изредка кивая, мол, не худо. — «Ударь», — коротко велел он.  Она замахнулась с таким усердием, мол вздумала разрубить сам воздух надвое. Но в тот самый миг из-за сарая, лениво переставляя копыта, вышла старая коза, что жила у них при дворе и славилась своим скверным нравом. Тилли, не заметив её, завершила взмах… и деревянный клинок с глухим стуком пришёлся прямо по ведру, стоявшему у стены. Ведро подскочило, загремело, коза вздрогнула и, решив, что на неё напали, ринулась вперёд.С криком, больше от неожиданности, чем от страха, Тилли попыталась отступить, но зацепилась ногой за собственный шаг и чуть не рухнула. Коза тем временем боднула воздух рядом с ней, едва не сбив её окончательно. Эдрик сперва дёрнулся было вперёд, но, увидев, что всё обошлось, только отвернулся, прикрыв рот ладонью. Плечи его предательски дрогнули. Тилли же, поднявшись, с видом величайшего достоинства отряхнула одежду, бросила на козу укоризненный взгляд и, поправив растрёпанную чёлку, вновь встала в стойку, будто ничего и не случилось. — «Противник… коварен», — пробормотала она, делая серьёзное лицо. На этот раз Эдрик не сдержался. Глухой смех вырвался наружу, редкий и тёплый, какого в их доме почти не слышали. А коза, будто довольная своей победой, отошла в сторону и принялась жевать солому, совершенно не заботясь о том, что только что стала первым «врагом», с коим Тилли довелось сразиться. О повседневных делах она не забывала. С раннего утра и до вечера в доме находилось занятие: то пол подмести, то воду принести, то за хозяйством присмотреть. И хоть руки её уже знали тяжесть деревянного клинка, не гнушалась она и простым трудом, как велось в их доме испокон. И вот, перебирая старые вещи и наводя порядок в одной из комнат, она наткнулась на полотна, что висели у стены, слегка потемневшие от времени. На них были выведены красками узоры, лица и дальние виды, простые, но тёплые, будто в них жила чья-то память. Подошла ближе,и осторожно провела пальцем по засохшей линии краски. Шероховатость её была необычна, живая, совсем не похожая на дерево или камень. Она долго смотрела, вглядываясь, как ребёнок, что впервые видит нечто новое и странное. Взгляд её смягчился, стал задумчивым. В ту минуту в душе её родилась мысль, тихая: «А ведь и я смогу», — шёпотом сказанула она самой себе. Не просто повторить, но сотворить своё. Лучше, яр  че, живее. Чтобы не только смотреть, но и оставить после себя нечто, что будет радовать глаз. С тех пор утро перестало быть праздником игр и забав. Двор наполнялся иным дыханием — глухим стуком клинков, тяжёлым дыханием и короткими наставлениями, что звучали без излишней мягкости. Эдрик уже не щадил дитя в упражнениях. Он шёл на неё твёрдо, без уступки, заставляя держать стойку до конца, не отводить взора и не пятиться, когда страх стучится к сердцу. Временами к занятию присоединялись его товарищи из трактира — люди суровые, закалённые, что видели многое, да говорили мало. Их взгляды были как острые лезвия: ни смеха, ни шуток, лишь молчаливая оценка, проверка силы и решимости в дитячьей руке. На рассвете двор ещё спал, но Тильда уже стояла среди росы и холодного воздуха, держа в руках деревянный меч. Земля была влажная, а первые лучи солнца лишь робко касались крыши трактира. Она напрягала каждую мышцу, стараясь держать стойку, будто вросла ногами в землю, и следила, чтобы клинок не выскользнул из рук. Эдрик не ограничивался лишь показом того, как держать клинок. Он учил ту стойкам, перемещениям и трюкам, которыми пользовались те, кто с оружием знаком с детства. Сначала училась правильной стойке: ноги чуть шире плеч, колени слегка согнуты, тело не напряжено, но готово к движению. Показывал, как смещать вес с одной ноги на другую, чтобы удары были сильнее, а сама девочка училась чувствовать землю под ногами. Следующим уроком были шаги и перемещения. Ставил перед ней метки из камней, и она должна была обходить их, меняя стойку и направление клинка. Сперва неловко, ноги цеплялись за камни, меч раскачивался, но наставления отца и терпеливые подсказки постепенно делали движения точнее. Тот показывал, как отступать, не теряя равновесия, как кружиться, чтобы сменить направление удара, и как поднимать оружие, чтобы отразить возможный выпад. Затем шли удары и приёмы. Он объяснял, что сила не только в мышцах, но и в позиции тела, в шаге и в дыхании. Тильда училась наносить удары, начиная медленно, чтобы почувствовать клинок, и затем ускоряя движение. Иногда Эдрик вставал с деревянным щитом, и та отрабатывала манёвр обхода, чтобы ударить сбоку. Были даже трюки с ловким вращением меча вокруг себя, отступлением и возвращением в стойку. Всё это называлось "разминкой". Иногда учил подползать, чтобы оказаться за спиной противника, и тут Тильда смеялась от необычности упражнения, но делала всё строго по указаниям. Особое внимание уделялось реакции: Эдрик внезапно менял направление движения или шагал навстречу, и она должна была мгновенно сориентироваться, не теряя стойку и не выпуская меч. Эти моменты были самыми трудными, но и самыми забавными — Тильда часто неловко спотыкалась, рассыпала камни под ногами, а отец лишь улыбался, поправляя положение рук. Позже, в один из обыкновенных будних дней, всё случилось слишком быстро, чтобы это можно было осмыслить сразу: у тракта собрались люди — чужие, тяжёлые, с жёсткими голосами, и в их словах звучало одно и то же — Он не вернулся, и сначала она просто ждала, цепляясь за каждую мелочь, за каждый звук у двери, за любой шаг за окном, но ожидание быстро сменилось тревогой, а затем — отчаянными поисками: она бегала по хатам, стучала, спрашивала, всматривалась в лица людей, надеясь увидеть хотя бы намёк на правду, но в ответ слышала одно и то же — "не видели", "не знают", "не приходил", и от этого однообразия мир казался ещё более чужим, не осталось места для её надежды. Страх рос, путал мысли, лишал её возможности действовать осмысленно, и она металась, не зная, за что ухватиться, пока наконец не осталась наедине с пустотой, которую невозможно было ни заполнить, ни прогнать. Тракт вскоре закрыли, двери, некогда открытые для шума, смеха и разговоров, захлопнулись, а внутри осталось лишь эхо прежней жизни. Пошли разговоры о продаже, короткие, деловые, лишённые всякого чувства, будто всё, что там происходило - сводилось к цене, которую можно назначить и забыть. Бабка, что когда-то приходила изредка, давно исчезла из её жизни. Сначала визиты становились редкими, потом вовсе прекратились, её забота была лишь временным утешением, данная детям на короткий срок. Так окончательно оставшись сиротой, окончательно без привычного голоса наставления, без присутствия того, кто мог бы направлять и опекать.. ((Оставшись в тиши опустевшего крова, Тильда недолго медлила в раздумьях. Не стало ни руки, что удержит, ни голоса, что повелит остаться. Ведомая нуждой и смутной надеждой, она собрала малую поклажу и ступила к пристани, где сходились люди разного звания, ищущие иной доли за морями. Там, среди криков кормчих и скрипа снастей, девица без имени и рода затерялась меж прочих, что желали покинуть старые берега. Никто не вопрошал о её прошлом, ибо всяк был занят своим бегством. Так, укрывшись среди чужих судеб, она взошла на судно, и, не оглянувшись вспять, предала себя воле волн. И вскоре берега отчие скрылись в тумане, а впереди раскинулось Заокеанье — земля чужая и неведомая, где ей предстояло самой ковать свою участь, без рода, без крова.)) |
Последнее редактирование:
