1. Имена, прозвища и прочее: Мелисанда де Лунвиль.
2. OOC Ник (посмотреть в личном кабинете): позже
3. Раса персонажа: Человек, дартадец.
4. Возраст: 23.
5. Вера: Восточное Флорендство .
6. Внешний вид (здесь можно прикрепить арт): Среднего роста дева, с голубыми глазами, карими волосами, со спокойным выражением лица.
7. Характер (из чего он следует, прошлое персонажа): Сдержанная в окружении чужих. Упрямая и дотошная. Пытаясь показать свою строгость и хладнокровность всеми силами, та заслоняет свою истинную и неизменную душевную мягкость и слабость.
8. Таланты, сильные стороны: Инженерный склад ума; Безупречная память; Наблюдательность.
9. Слабости, проблемы, уязвимости: Податливость; Недоверчивость; Малые проблемы со зрением и слухом.
10. Привычки: -
11. Мечты, желания, цели: Перенести свое ремесло на Предел и заниматься им на новых землях.
12. Языки, которые знает персонаж: Дартадский, Сакруманский, Амани.
РОЛИ: Инженер-опытный; Малый аристократ;
2. OOC Ник (посмотреть в личном кабинете): позже
3. Раса персонажа: Человек, дартадец.
4. Возраст: 23.
5. Вера: Восточное Флорендство .
6. Внешний вид (здесь можно прикрепить арт): Среднего роста дева, с голубыми глазами, карими волосами, со спокойным выражением лица.
7. Характер (из чего он следует, прошлое персонажа): Сдержанная в окружении чужих. Упрямая и дотошная. Пытаясь показать свою строгость и хладнокровность всеми силами, та заслоняет свою истинную и неизменную душевную мягкость и слабость.
8. Таланты, сильные стороны: Инженерный склад ума; Безупречная память; Наблюдательность.
9. Слабости, проблемы, уязвимости: Податливость; Недоверчивость; Малые проблемы со зрением и слухом.
10. Привычки: -
11. Мечты, желания, цели: Перенести свое ремесло на Предел и заниматься им на новых землях.
12. Языки, которые знает персонаж: Дартадский, Сакруманский, Амани.
РОЛИ: Инженер-опытный; Малый аристократ;
Биография
Имя де Лунвиль стояло всегда где-то в середине, не в позорных должниках, но и не в ряду с другими зажиточными родами кои простирались на юге. Подобных семейств в ультеррах были десятк, небогатых, цепких, владеющие парой тройкой штолен и шахт, латающие прорехи в фамильном бюджете удачным сезоном коий нашлют высшии силы или приданым. Род де Лунвили были из тех, кого большая политика или власть не замечала вовсе, устремив свой взор на дела важнейшии для империи, пока те в свою очередь обратились на Урвани и тамошнии
горные залежи. Как и десятки других родов на Урвани занимающихся горным ремеслом, де Лунвили тянули свою лямку, добывали купоросное масло, медный колчедан, киноварь и редкие земли, продавая их тем, кто стоял выше: оружейным мастерским, алхимикам, лавочником, ЦЕХам.Мелисанда появилась на свет в час, когда осенний ветер рвал ставни их родового поместья под Чечфеном, мрачного, фундамент коего сложен из необработанного камня здания, прилепившегося к склону гор. Повитуха, принимавшая роды, потом шепталась на кухне, что девочка не закричала, а лишь нахмурилась, словно оценивая чистоту воздуха сея мест. Вместо серебряной ложечки, подаренной родным дядей с Глорбарбуса, маленькая Мелисанда первым делом сжала в кулачке кусочек медного колчедана, "золота дураков", который отец в волнении сунул ей в колыбель на удачу.
С младенчества Мелисанда росла с осознанием двойственности своего положения. Ей, наследнице де Лунвилей, надлежало усвоить манеры, приличествующие благородной девице, однако скудость средств не позволяла нанять штат столичных гувернанток. Её воспитанием занимался отец, дон Витторио, а помогала ему старая экономка, донна Агнесса, чья седая голова хранила уйму сведений о правилах этикета и родословных соседних семейств. От донны Агнессы Мелисанда научилась держать спину, управляться со столовыми приборами и отличать обращение к высшему по чину, хотя всё это казалось девочке куда более скучной материей, чем отцовские рассказы о земных жилах.
Тяга к горному делу проснулась в ней рано и не встречала препятствий со стороны дона Витторио, видевшего в дочери единственного наследника и продолжателя рода. С шести лет она уже сопровождала отца при осмотре штолен, но не как простая наблюдательница, а как юная хозяйка, которую с почтением, пусть и несколько снисходительным, приветствовали мастера. Её не заставляли таскать породу или дышать ядовитой пылью в забое; она стояла рядом с отцом, впитывая его разговоры со старшими рудознатцами, и училась не столько работать руками, сколько повелевать и понимать. Витторио придерживался убеждения, что истинный аристократ, владеющий землёй, обязан знать её нутро не хуже любого наёмного работника, и потому терпеливо объяснял дочери язык камней, карты разрезов и свойства минералов. К десяти годам Мелисанда превратилась в необычную для своего круга девицу. Она умела поддерживать светскую беседу с заезжими гостями, но оживлялась лишь тогда, когда речь заходила о качестве поставленной киновари или о перспективах нового шурфа на западном склоне. Она безошибочно определяла породу по цвету излома и характеру скола, знала наизусть все ответвления фамильных штолен и могла по едва уловимому гудению стены определить, идет ли выработка в верном направлении. С шестилетнего возраста отец начал брать её с собой в неглубокие штольни, где воздух ещё не был отравлен ядовитыми испарениями. Впрочем его видение на воспитание дочки было более чем странными. К десяти годам Мелисанда обладала обширным набором навыков, совершенно нетипичных для девочки её возраста и положения. Она безошибочно определяла качество руды по цвету, весу и характеру излома, умела отличать “пение” богатой жилы от глухого скрежета пустой породы, просто приложив ладонь к холодной стене забоя. Ей доверяли составление простейших растворов для промывки образцов, и она уверенно читала набросанные от руки горные карты и разрезы, над которыми порой ломали голову взрослые
подмастерья. Отношения со сверстниками не складывались. Лунвили были аристократией “второго сорта”. Редкие визиты в дома соседей таких же небогатых родов, владевших чахлыми виноградниками оборачивались для Мелисанды мукой. Дети её сторонились, чувствуя в ней что-то чужеродное: она не играла в куклы, не интересовалась нарядами, а на вопрос “кем хочешь стать, когда вырастешь?” ответам не блистала.Взрослые воспринимали это как детскую блажь и снисходительно улыбались, но за улыбками скрывалось то же пренебрежение, что и за детскими насмешками. Ну и не каждый маунфелец на Урвани приблизит к себе дартадца, особенно коий имеет “благородные корни”. К десяти годам Мелисанда окончательно замкнулась и предпочитала компанию книг и камней любому человеческому обществу.Мать пыталась переломить эту замкнутость, но безуспешно. В доме то и дело вспыхивали ссоры, тихие, но напряжённые, которые Мелисанда, прячась за дверью гостиной, слушала с тяжёлым сердцем. Донна Изабелла упрекала мужа в том, что он “уродует девочку” и готовит ей судьбу старой девы; дон Витторио возражал, что лучше честная старая дева, чем нищая кукла в чужой гостиной. Эти споры, по сути, отражали главную драму рода: Лунвили висели между двух миров, не принадлежа до конца ни миру ремесленников и рудокопов, ни миру благородных домов, и Мелисанда, сама того не желая, стала воплощением этой раздвоенности.Единственным местом, где девочка чувствовала себя по-настоящему свободной, была старая небольшая библиотека имения, пропылённая, забитая не столько книгами, сколько техническими манускриптами, картами и отчётами. Там, при свете сальной свечи, она просиживала долгие часы, разбирая записи ещё деда и прадеда, в которых описывались старые, давно заброшенные выработки. Перемены пришли на одиннадцатом году жизни, и пришли они с двух сторон. Во-первых, здоровье донны Изабеллы резко ухудшилось: врачи из Монтибуса определили грудную болезнь и прописали покой и горный воздух, но было ясно, что дни её сочтены. Во-вторых, дон Витторио, чьи лёгкие тоже уже тогда были не в порядке, начал всерьёз задумываться о будущем дочери и о том, кто продолжит дело после него. Убедившись, что жена уже не в силах сопротивляться, он “разлучил” Мелисандру.
Смерть матери, последовавшая через полгода, оставила в доме холодную пустоту. Донна Изабелла угасла тихо, в своей постели, в присутствии дочери и сакердеса. Мелисанда приняла эту потерю внешне спокойно, она уже тогда умела прятать чувства глубоко, но именно после смерти матери в её характере появилась та жёсткая черта, которую позже отмечали все знавшие её люди - способность идти к своей цели, не оглядываясь на чужое мнение, как глупо это не звучало.На пятнадцатом году дон Витторио, оставшийся вдовцом с дочерью на руках, принял решение, которое шло вразрез с предсмертными пожеланиями жены, но зато отвечало суровой необходимости. Вместо того чтобы искать дочери партию среди соседей-дворян, он отослал её в Монтибуский университет на горно-инженерный факультет. Комнатка, которую сдавала вдова-прачка синьора Фумагалли, располагалась в полуподвальном этаже старого дома на кривой улочке, уходившей вниз от восточных ворот Монтибуса. Окно выходило в крошечный внутренний двор, где день-деньской капала вода из прохудившейся трубы и пахло мокрой золой. Из мебели узкая кровать, колченогий стол, платяной шкаф с рассохшимися дверцами и жестяной рукомойник. Мелисанда не видела в этом особого неудобства. Единственное, чего ей не хватало по-настоящему это тишины, по вечерам сверху доносился монотонный стук валька, а из-за стены вечные перебранки соседей-студентов, деливших одну конфорку на троих.
Утро она начинала затемно. Растапливала маленькую печку, если позволял запас угля, ставила воду для умывания, просматривала конспекты. Затем, долгий путь через весь город, через закопчённый квартал литейщиков. Дорога занимала почти час, и Мелисанда использовала её для того, чтобы мысленно повторить материал или продумать предстоящие лабораторные опыты. Она никогда не опаздывала, предпочитая быть пунктуальной.
Учебный день начинался с лекций. Читали их по-разному, бубнили монотонно, уткнувшись в пожелтевшие записи, без души, без чувств. Мелисанда же слушала внимательно учителей, записывая почти дословно её конспекты по минералогии к концу первого года насчитывали три толстых тетради. Молодой адъюнкт, преподававший маркшейдерское дело, напротив, говорил живо, много шутил, но за шутками прятал въедливую требовательность. Он обожал внезапные контрольные и практические задачи, которые ставили в тупик даже старшекурсников. Мелисанда решала их спокойно и методично, без блеска, но почти всегда верно. Впрочем сам тот был привлекателен для девы, но чувств та старалась не показывать, убив их к нему еще в те года. Отношения с сокурсниками оставались холодными. За полтора года она не приобрела среди них ни одного друга, и по правде, не особенно к этому стремилась. Молодые люди, в большинстве своём маунфельцы из купеческих и чиновничьих семей кои получили чин еще в далекие года, смотрели на неё как на чужачку вдвойне, во-первых, она женщина, во-вторых, имеет “скверный” характер (и прочее). Последнее, пожалуй, значило даже больше первого. Вне учёбы жизнь её была устроена с той же суровой простотой, что и в детстве. Она питалась в дешёвой траттории под вывеской, где подавали минестру с хлебом и разбавленное вино, а по воскресеньям позволяла себе кусок козьего сыра. Следила за одеждой сама, штопала чулки при свете свечи, стирала в тазу на улице близ своего дома. Денег, что присылал отец, хватало в обрез; дядя с Глорбарбуса помогал изредка, но на его помощь нельзя было рассчитывать всерьёз. Мелисанда вела строгий учёт расходам в той же тетради, куда вела свои личные записи. Единственную отраду, помимо учёбы, составляли книги. Она записалась в университетскую библиотеку в первый же месяц и скоро стала там завсегдатаем. Старый библиотекарь, синьор Ланфреди, подслеповатый и молчаливый, поначалу ворчал на девицу, которая лезет в мужские науки, но быстро сменил гнев на милость, заметив, что эта девица возвращает книги в срок и никогда не загибает страниц. Иногда, когда в читальном зале никого не было, он даже подсовывал ей редкие трактаты, не числившиеся в открытом доступе. Не меньшего труда, чем сами науки, стоило ей освоение профессионального языка и манеры держаться. Она быстро поняла, что в инженерной среде недостаточно знать предмет, нужно ещё уметь говорить так, чтобы тебя слушали. Мелисанда, от природы немногословная и замкнутая, сознательно вырабатывала в себе манеру разговора, которую позже назовут “сухой и деловой”: короткие фразы, точные термины, отсутствие эмоций и восклицаний. На технических совещаниях, которые изредка устраивал факультет с участием старшекурсников, она научилась докладывать результаты своих наблюдений, стоя перед аудиторией, /не теребя/ платье, не понижая голоса, глядя в глаза оппонентам. Первый такой доклад, сделанный на втором курсе и посвящённый сравнительному анализу двух методов опробования руды, вышел скомканным, она слишком спешила, и голос её предательски дрогнул в конце. Но уже к четвёртому курсу она защищала дипломный проект перед комиссией так спокойно и ровно. Полевые практики, проходившие каждое лето, были для неё временем самой напряжённой работы и, как ни странно, самой большой свободы. Студенты выезжали на действующие рудники, казённые и частные, где под руководством мастеров и инженеров изучали устройство выработок, крепёжные системы, схемы откатки породы и водоотлива. Мелисанда на этих выездах была на своём месте. Она не боялась спускаться в глубокие шахты, не жаловалась на холод и сырость, не визжала при виде подземных тварей, шнырявших во тьме. Мастера, поначалу принимавшие её за докучливую гостью, которую надо терпеть из уважения к университету, скоро начинали разговаривать с ней как с равной, особенно после того, как она на одном из рудников показала, как можно улучшить крепление штрека с помощью распорок, известных на рудниках Урвани, но не применявшихся в этих местах. Идею её проверили, признали дельной, и с тех пор некоторые мастера при встречах интересовались её мнением, что среди студентов-практикантов было редкостью. Наибольшую трудность поначалу вызвала горная
геометрия. Речь шла не о черчении как таковом. Чертить она умела и любила, а о способности мысленно видеть недра разрезанными в нескольких плоскостях одновременно. Студентам давали на руки данные по трём-четырём разведочным шурфам, вскрывшим пласт на разной глубине и под разными углами, и требовали построить вероятную картину залегания, например где жила расширяется, где сужается, где уходит вверх, а где ныряет под водоносный слой. Мелисанда тренировалась на этом, брала старые, ещё дедовские разрезы из домашнего архива, перечерчивала их по нескольку раз, потом пыталась восстановить исходные данные по одному только итоговому плану. Постепенно в голове сложилась привычная сетка координат: север, юг, глубина, простирание, угол падения. Маркшейдерское дело она осваивала не столько в аудитории, сколько в поле и под землёй. Учебный полигон университета располагал сетью неглубоких штолен, пробитых специально для практических занятий, и студенты проводили там по нескольку дней подряд, выполняя замкнутые полигоны. Работа эта была медленной и изматывающей, поставить теодолит, выверить его по уровням, взять отсчёт, перенести точку, снова выверить. Устройство и расчёт крепи она изучала, можно сказать, руками. На кафедре имелись деревянные модели в уменьшенном масштабе рамной крепи, костровой, распорной, и студенты должны были собирать и разбирать их, понимая какой элемент на что работает. Мелисанда с её детской привычкой к ручному труду схватывала это быстрее многих. Она знала, чем верхняк отличается от лежня, почему стойку нельзя ставить на рыхлую почву без подкладки, что такое замок и как его заклинить. Позже, на старшем курсе, когда начались расчёты нагрузок, она не тупо подставляла цифры в готовые формулы, а каждый раз прикидывала в уме, выдержит ли балка такого-то сечения вес породы на такой-то глубине. Вентиляцию рудников она возненавидела и именно поэтому выучила досконально. Предмет был неудобный, полный эмпирических коэффициентов и поправок, которые менялись в зависимости от температуры, влажности и времени года. Она чертила схемы воздушных потоков, расставляла перемычки, вычисляла сечение воздуховодов и скорость движения воздуха, необходимую для выноса пыли и газов. Последний семестр тянулся вязко, как смола. Лекции давно уже не давали нового, практические занятия превратились в повторение пройденного, и Мелисанда всё чаще ловила себя на том, что мыслями она не в аудитории, а дома, в Чечфенском имении, где больной отец и разваливающееся хозяйство. Она продолжала ходить на занятия, сдавать зачёты, отмечаться в лабораторном журнале, но делала это машинально, как делает человек, уже перешагнувший невидимую черту, за которой учёба кончилась, а новая жизнь ещё не началась. Дома, после обучения в университете, её встретили тишина и свежий, гористый воздух. Имение обветшало сильнее, чем она ожидала, тот рушился на глазах Дон Витторио лежал в своей спальне, исхудавший, с восковым лицом, но глаза его оставались прежними, острыми, цепкими, всё понимающими. Увидев дочь с дипломом в руках, он не заплакал и не стал обнимать её, а только кивнул и велел подать к постели старые карты выработок.Она проработала с ним меньше трёх месяцев.
Поначалу всё шло почти хорошо. Мелисанда поднималась все также рано, проверяла крепи, брала пробы руды, следила за водоотливом, пересчитывала жалованье рабочим. Причина размолвки оказалась проста и оттого особенно горька. Дон Витторио, прикованный к постели, охотно принимал помощь дочери, но не видел в ней равного партнёра. Он выслушивал её советы, кивал, однако все решения принимал единолично, советуясь с управляющим и старыми мастерами так, словно её вовсе не было в комнате. Мелисанда могла составить смету или проверить крепь, но когда дело доходило до выбора подрядчика или условий нового заказа, отец обходился без неё, полагая, что настоящие дела вершат мужчины, хотя и сам обучал свою дочь будто та юноша. Она терпела это неделю за неделей, но однажды вечером, после очередного такого совещания за закрытой дверью, не выдержала и высказала всё, что накопилось. Дон Витторио, уязвлённый её прямотой, ответил жёстко, что не для того растил дочь, чтобы она указывала ему, как вести семейное дело. Ни один из них не захотел уступить, и наутро Мелисанда собрала сундучок и уехала в Монтибус, осознав с холодной ясностью, что под отцовской крышей ей навсегда уготована роль помощницы, чьё мнение всегда будет вторым. В Монтибусе она поселилась у доболе знакомой вдовы вдовы, в той же каморке, где жила студенткой, и начала думать. Деньги, отложенные на чёрный день, таяли быстро. Она перебивалась частными заказами: составляла сметы для мелких рудников, чертила планы выработок для подрядчиков, консультировала купцов, вложившихся в добычу, но не понимавших в ней ничего. Работа была скудная, нерегулярная, но её хватало на хлеб. Тогда же она начала интересоваться управленческой сферой. Университет учил её, как строить штольню, но не учил, как строить дело. Она покупала у букинистов трактаты по торговому праву, читала уставы гильдий, штудировала отчёты акционерных товариществ, которые начали появляться на юге. В библиотеке гильдии, куда её пускали как дипломированного инженера, она часами просиживала над бухгалтерскими книгами разорившихся рудников, выискивая, где именно они совершили ошибку, оплошность. Мелисанда завела знакомства среди купцов и подрядчиков, с которыми сталкивалась по работе, и с каждым говорила, выспрашивая, как устроено их дело изнутри. Она понимала, что для этого нужны связи, начальный капитал и репутация. Связей у неё почти не было, капитала тоже, впрочем как и репутации. Но она больше не боялась начинать с нуля. То что она имела когда-то в Дартаде наоборот тянули ее к низу. Ее желания создать что-то свое приводит ее в Предел. Обучив базовый уровень Амани путем уроков моряков с западных морей империи она собрала свои пожитки, сложила малую долю монет которую сохранила, но и те вскоре потратила когда добралась до Панкеля, Мелисанда покинула рубежи Трелива.
Последнее редактирование:
