- Сообщения
- 2
- Реакции
- 0
Детство
В один из длинных зимних дней, много лет назад, мужчина вместе со своей возлюбленной стояли у дерева, что по легендам приносило удачу и исполняло желания. Старое раскидистое дерево росло на пригорке неподалёку от их поместья; ветви его, казалось, держали на себе серое зимнее небо. Их молитва была проста: «Подари нам двух дочерей, — шептала женщина, сжимая его руку. — Мы назовём их в честь великих героев наших времён: Мелисса и Ада».
Молитва была услышана: у той пары родились близнецы, две девочки, что были как две капли воды похожи друг на друга. Когда их приносили к окну, зимний свет одинаково ложился на их светлые волосы и бледные щёки. Но их мать была слаба: после рождения двух здоровых дочерей её силы иссякли. Она долго кашляла, часто лежала, почти не вставала с постели.
Однажды на рассвете, когда период кормления грудью подошёл к концу и младенцы уже спали спокойно без её объятий, она тихо покинула этот мир. Отец похоронил её у того самого дерева, которому они молились когда-то. Земля была промёрзшей, лопаты звенели о камни. Он стоял в чёрном плаще, с двумя свёртками на руках — его дочерьми — и не плакал. Слёзы, казалось, застыли ледяной коркой где‑то внутри. Печаль одолела его, но всю свою любовь он всё так же отдавал детям. У обеих девочек были прекрасные, длинные волосы, белые, словно снег, прямо как у их матери. Он отдавал им всё самое лучшее, а мать они видели лишь на большой картине в гостиной: молодая женщина с мягкой улыбкой и светлыми волосами, глядящая на них с высоты камина.
Молитва была услышана: у той пары родились близнецы, две девочки, что были как две капли воды похожи друг на друга. Когда их приносили к окну, зимний свет одинаково ложился на их светлые волосы и бледные щёки. Но их мать была слаба: после рождения двух здоровых дочерей её силы иссякли. Она долго кашляла, часто лежала, почти не вставала с постели.
Однажды на рассвете, когда период кормления грудью подошёл к концу и младенцы уже спали спокойно без её объятий, она тихо покинула этот мир. Отец похоронил её у того самого дерева, которому они молились когда-то. Земля была промёрзшей, лопаты звенели о камни. Он стоял в чёрном плаще, с двумя свёртками на руках — его дочерьми — и не плакал. Слёзы, казалось, застыли ледяной коркой где‑то внутри. Печаль одолела его, но всю свою любовь он всё так же отдавал детям. У обеих девочек были прекрасные, длинные волосы, белые, словно снег, прямо как у их матери. Он отдавал им всё самое лучшее, а мать они видели лишь на большой картине в гостиной: молодая женщина с мягкой улыбкой и светлыми волосами, глядящая на них с высоты камина.
Семья
Предки отца близняшек были торговцами. Они владели текстильным заводом, их лавки работали повсюду: и в маленьких деревнях, и в больших городах. К рождению отца власть их семьи ослабевала, но они всё ещё оставались самыми богатыми людьми в окрестностях. После смерти своей возлюбленной он лишь глубже засел в торговлю. У него не было времени на присмотр за домом и образование детей, поэтому он множество раз приводил в дом женщин. Они должны были учить девочек хозяйству, давать образование, приучать к манерам. Но близнецы с ними не уживались: сёстры всегда проказничали и подшучивали над теми, кого недолюбливали. Потому женщины, каждая из которых могла стать женой отца, не задерживались надолго. Кто‑то сбегал со слугой, кто‑то возвращался к родителям, кто‑то просто исчезал из дома, оставив после себя пару забытых перчаток и запах духов в коридоре. Но отец был настойчивым. Он верил, что дому нужна хозяйка, а девочкам — мать, даже если это будет всего лишь слово.
Библиотека
В имении находилась огромная библиотека. Все книги были обёрнуты в одинаковые красивые обложки — плотный тёмный переплёт, золотой номер на корешке. Один бог знает, чего тут только не было. Некоторые книги были закрыты в шкафу с дверцами и замком, для того чтобы их нельзя было просто так прочесть. Названия тех книг были скрыты, потому слуги воспринимали их лишь как предмет интерьера, который следовало держать в чистоте и неприкосновенности. Только хозяин знал, под каким номером какая книга стоит. Таков был обычай. Но на самом деле даже он не помнил всех книг, поэтому хранил подробный список в ящике рабочего стола.
К тому времени, как отец Мелиссы стал главой семьи, многие тома по-настоящему стали частью интерьера — их больше рассматривали, чем открывали. Однако Мелиссе эта библиотека приходилась по душе. Ей нравилось, что все книги выглядят одинаково: это помогало не пропустить интересный финал, даже если название не заинтересовало, она воспринимала ряды книг как ряды закрытых дверей, и каждая из которых могла вести в новый мир.
Хотя Мелисса и Ада были близнецами, они сильно отличались характерами, поэтому большую часть времени проводили порознь. Аде нравилось наряжаться, общаться с людьми, веселиться. Ей было всё равно, с кем — будь то слуги или учителя. В то время серьёзная Мелисса не вызывала такой симпатии у людей, как общительная Ада. Слуги часто заставали её за чтением.
С тем временем, как девочки росли, между ними появлялось всё больше разногласий. Было видно, что отец больше любил Аду, которая постоянно вела себя мило и невинно, в отличие от Мелиссы, что постоянно поправляла отца, если он был не прав, и говорила отнюдь не детские вещи, вычитанные из книг. В разговорах она могла резко задать вопрос, на который взрослые не хотели отвечать, и смотреть прямо в глаза до тех пор, пока им не становилось неловко.
К тому времени, как отец Мелиссы стал главой семьи, многие тома по-настоящему стали частью интерьера — их больше рассматривали, чем открывали. Однако Мелиссе эта библиотека приходилась по душе. Ей нравилось, что все книги выглядят одинаково: это помогало не пропустить интересный финал, даже если название не заинтересовало, она воспринимала ряды книг как ряды закрытых дверей, и каждая из которых могла вести в новый мир.
Хотя Мелисса и Ада были близнецами, они сильно отличались характерами, поэтому большую часть времени проводили порознь. Аде нравилось наряжаться, общаться с людьми, веселиться. Ей было всё равно, с кем — будь то слуги или учителя. В то время серьёзная Мелисса не вызывала такой симпатии у людей, как общительная Ада. Слуги часто заставали её за чтением.
С тем временем, как девочки росли, между ними появлялось всё больше разногласий. Было видно, что отец больше любил Аду, которая постоянно вела себя мило и невинно, в отличие от Мелиссы, что постоянно поправляла отца, если он был не прав, и говорила отнюдь не детские вещи, вычитанные из книг. В разговорах она могла резко задать вопрос, на который взрослые не хотели отвечать, и смотреть прямо в глаза до тех пор, пока им не становилось неловко.
Книга
Мелисса большую часть времени проводила в библиотеке. Несмотря на то, что те книги принадлежали её отцу, она читала страницу за страницей, не чувствуя стыда. Словно охотница за сокровищами, она проводила целые дни в поиске тайных знаний и захватывающих историй. Но книг было настолько много, что прошла бы сотня лет, прежде чем она добралась бы до томов, спрятанных в самых укромных уголках стеллажей и полок. Потому Мелисса в первую очередь направилась именно туда. На верхней полке, покрытой более тяжёлым слоем пыли, её взгляд зацепился за книгу в чёрно‑белой обложке. Обложка была грубее прочих, без золота, без номера — только выцветший узор по краю, будто рамка для стёртой картины. Мелисса потянулась, едва дотянулась пальцами до корешка, и книга тяжело скользнула ей в руки. Она открыла её и застыла: вместо привычных строк — плотные, строгие ряды описаний фигур, движений и поз. Это был не роман и не трактат, а старый учебник по придворным танцам, с чёткими схемами шагов и короткими заметками о том, как держать осанку, как вести партнёра и как прятать чувства за выученной улыбкой.
Среди строчек попадались сухие, но меткие замечания: «Этот шаг создан, чтобы скрыть дрожь в коленях», «Поворот — лучший способ уйти от назойливого взгляда», «Танец — единственное место, где дворянин может притвориться свободным». Мелисса перечитывала их снова и снова. Вскоре книга танцев стала её тайной. Ночами она выскальзывала из постели, чтобы в пустой гостиной под воображаемую музыку отрабатывать па, повороты и реверансы, а днём прятала том под матрасом. Танцы, сначала кажущиеся лишь забавой, постепенно стали для неё чем‑то большим: способом вернуть контроль там, где всё в жизни решали другие.
Среди строчек попадались сухие, но меткие замечания: «Этот шаг создан, чтобы скрыть дрожь в коленях», «Поворот — лучший способ уйти от назойливого взгляда», «Танец — единственное место, где дворянин может притвориться свободным». Мелисса перечитывала их снова и снова. Вскоре книга танцев стала её тайной. Ночами она выскальзывала из постели, чтобы в пустой гостиной под воображаемую музыку отрабатывать па, повороты и реверансы, а днём прятала том под матрасом. Танцы, сначала кажущиеся лишь забавой, постепенно стали для неё чем‑то большим: способом вернуть контроль там, где всё в жизни решали другие.
Появление
Прошёл год. В один из вечеров в гостиной появились гости, что навсегда изменили жизнь Мелиссы. Отец привёл домой женщину и, собрав дочерей, неутомимо поправляющих свои рукава и волосы перед зеркалом, сказал что свадьба будет уже через месяц. Это ваша будущая мать. У них не было выбора. Они больше не могли разыграть или недолюбить мачеху, как поступали со многими прежними воспитательницами: всё было решено ещё до их встречи.
Новая мачеха вошла в гостиную, окутанная сладким ароматом дорогих духов. Платье тёмно‑синего цвета подчёркивало её рост и фигуру, волосы были уложены идеально. Она улыбалась — улыбкой женщины, привыкшей к вниманию, к дорогим залам, к гостям, поднимающим бокалы в её честь. В её глазах не было тепла. Мелисса увидела лишь оценивающий холодный интерес: как смотрят на дом перед покупкой или ткань перед тем, как разрезать. Ада сразу шагнула вперёд, сделала реверанс; её легко поцеловали в лоб, сказали, что она прелестна. Мелисса же встала чуть в стороне, лишь кивнула. Рука мачехи легонько коснулась её плеча — слишком лёгкое движение, чтобы назвать его ласковым, слишком отрепетированное, чтобы назвать его случайным.
Мачеха пришла не одна. С ней было трое сыновей. Двое старших были похожи друг на друга, словно отражения в зеркале: высокого роста, с одинаковой ухмылкой, с той самоуверенностью, что бывает у людей, которым с детства говорили, что мир создан для них. Их взгляды скользили по комнате, по золотым рамам, по платью Ады, по фигуре мачехи, по отцу, как по списку вещей, которые можно использовать. Третий был другим. Он держался чуть в стороне, словно тень от них. Был худее, ниже ростом, волосы его падали на лоб. Он не улыбался. Когда представили его имя — он лишь слегка кивнул. Мелиссе показалось, что этот кивок был не дому и не хозяевам, а самому факту, что его снова куда‑то привели.
Он был как белая ворона среди чёрных блестящих птиц — не потому, что был лучше, а потому, что был чужд всему происходящему. С этого вечера дом начал меняться. Слуги стали более услужливыми с новой хозяйкой и вели себя осторожнее с Мелиссой. Из комнат исчезли старые вещи, напоминавшие о матери: платье в гардеробной, любимое отцовское кресло, несколько картин и даже пара книг из нижних полок библиотеки. "Девочкам незачем читать всё подряд " слова, которые каждый день легко говорила мачеха, когда Мелисса осмеливалась задавать вопросы.
Она чаще говорила о приёмах, залах, балах. В дом стали приходить учителя танцев — для Ады, как говорили. Но вскоре оказалось, что мачеха считает неприличным, если только одна дочь будет уметь красиво кружиться в вальсе и менуэте. Так Мелисса впервые получила законное право танцевать. Однако то, что было для Ады игрой и поводом для смеха, для Мелиссы стало продолжением её ночных упражнений. Учителя удивлялись, как быстро она запоминает связки, как легко чувствует ритм и как чётко держит спину. Мачеха одобрительно кивала, но в её голосе сквозила холодная расчётливость: «Из неё может выйти неплохая пара для кого‑нибудь, кто не слишком разборчив». Мелисса же, кружа по залу в такт музыке, ловила другое: в танце можно было почувствовать, как собеседник лжёт, по тому, как он ведёт, как давит на руку, как спешит или медлит. Танцы стали для неё тем, чем раньше были книги: способом лучше видеть людей.
Новая мачеха вошла в гостиную, окутанная сладким ароматом дорогих духов. Платье тёмно‑синего цвета подчёркивало её рост и фигуру, волосы были уложены идеально. Она улыбалась — улыбкой женщины, привыкшей к вниманию, к дорогим залам, к гостям, поднимающим бокалы в её честь. В её глазах не было тепла. Мелисса увидела лишь оценивающий холодный интерес: как смотрят на дом перед покупкой или ткань перед тем, как разрезать. Ада сразу шагнула вперёд, сделала реверанс; её легко поцеловали в лоб, сказали, что она прелестна. Мелисса же встала чуть в стороне, лишь кивнула. Рука мачехи легонько коснулась её плеча — слишком лёгкое движение, чтобы назвать его ласковым, слишком отрепетированное, чтобы назвать его случайным.
Мачеха пришла не одна. С ней было трое сыновей. Двое старших были похожи друг на друга, словно отражения в зеркале: высокого роста, с одинаковой ухмылкой, с той самоуверенностью, что бывает у людей, которым с детства говорили, что мир создан для них. Их взгляды скользили по комнате, по золотым рамам, по платью Ады, по фигуре мачехи, по отцу, как по списку вещей, которые можно использовать. Третий был другим. Он держался чуть в стороне, словно тень от них. Был худее, ниже ростом, волосы его падали на лоб. Он не улыбался. Когда представили его имя — он лишь слегка кивнул. Мелиссе показалось, что этот кивок был не дому и не хозяевам, а самому факту, что его снова куда‑то привели.
Он был как белая ворона среди чёрных блестящих птиц — не потому, что был лучше, а потому, что был чужд всему происходящему. С этого вечера дом начал меняться. Слуги стали более услужливыми с новой хозяйкой и вели себя осторожнее с Мелиссой. Из комнат исчезли старые вещи, напоминавшие о матери: платье в гардеробной, любимое отцовское кресло, несколько картин и даже пара книг из нижних полок библиотеки. "Девочкам незачем читать всё подряд " слова, которые каждый день легко говорила мачеха, когда Мелисса осмеливалась задавать вопросы.
Она чаще говорила о приёмах, залах, балах. В дом стали приходить учителя танцев — для Ады, как говорили. Но вскоре оказалось, что мачеха считает неприличным, если только одна дочь будет уметь красиво кружиться в вальсе и менуэте. Так Мелисса впервые получила законное право танцевать. Однако то, что было для Ады игрой и поводом для смеха, для Мелиссы стало продолжением её ночных упражнений. Учителя удивлялись, как быстро она запоминает связки, как легко чувствует ритм и как чётко держит спину. Мачеха одобрительно кивала, но в её голосе сквозила холодная расчётливость: «Из неё может выйти неплохая пара для кого‑нибудь, кто не слишком разборчив». Мелисса же, кружа по залу в такт музыке, ловила другое: в танце можно было почувствовать, как собеседник лжёт, по тому, как он ведёт, как давит на руку, как спешит или медлит. Танцы стали для неё тем, чем раньше были книги: способом лучше видеть людей.
Пожар
Это началось в одну из ночей, когда в замке только что прошёл небольшой приём. Гости разъехались, свечи в залах догорели не везде, где‑то тлели портьеры, где‑то догорали угли в камине. Никто так и не узнал, что стало причиной: упавшая свеча, не потушенный камин или чья‑то злонамеренная рука. Сначала пахло просто дымом. Потом заскрипели балки, кто‑то закричал. В считанные минуты весь замок наполнился паникой. Пожар. Все люди в панике, кричат. Из замка выбегало под сотню человек, была давка. Каждый хотел спасти себя, и каждому было плевать на других. Крики, треск пылающих балок, запах гари и копоти сливались в один гул, от которого звенело в ушах.
Ада столкнулась с мачехой ещё вблизи главного входа. Маленькая девочка, которой на тот момент было лишь четырнадцать, вцепилась в подол её платья, захлёбываясь от кашля и слёз. Но герцогиня оттолкнула её мягко, почти ласково, и в этом было хуже, чем если бы она крикнула. Лицо её было чёрным от дыма, глаза покраснели, но в них лежала странная жадная сосредоточенность.
Не слушая плача Ады, мачеха развернулась и снова ушла в пламя. Мелисса лишь наблюдала. Силуэт мачехи на мгновение вырезался на фоне огня, словно чёрная бумажная фигурка, а затем исчез за завесой дыма. Мелисса стояла, прижавшись к стене, и смотрела, как из разных дверей вырываются люди: слуги, учителя, гости. Кто-то нёс сундук, кто-то прижимал к груди ребёнка, кто-то спасал только себя. Никто не остановился, чтобы спросить у девочки в одной ночной сорочке: «Где твои родители?»
Мачеху нашли позже, уже мёртвой. На ней почти не осталось платья — ткань обгорела по краям, на рукавах чернели пятна копоти. В руках она всё ещё сжимала тяжёлый чемодан, такой тяжёлый, что, казалось, именно он и прижимал её к полу. Металл замков раскалился и блестел, как свежая кровь. В глазах, застывших в последний миг, не было ни страха, ни облегчения — только жадное удовлетворение человека, который успел схватить своё, но поплатился за это жизнью.
Та женщина, что побежала в огонь ради денег, навсегда осталась там. Пожар потушили, но стены замка ещё долго дымились, а над пепелищем поднимался серый пар. Мир Мелиссы окончательно рухнул. Отец погиб; его тело даже не смогли найти. Замок, в котором она выросла, сгорел и превратился в груду чёрных камней. Осталась лишь Ада, но Мелиссе с каждым разом всё труднее было произносить слово «сестра». Люди говорили шёпотом о странном пожаре, о крови, найденной в одном из покоев, о том, что герцог давно нажил себе врагов. Им не было дела до сестёр.
Ада столкнулась с мачехой ещё вблизи главного входа. Маленькая девочка, которой на тот момент было лишь четырнадцать, вцепилась в подол её платья, захлёбываясь от кашля и слёз. Но герцогиня оттолкнула её мягко, почти ласково, и в этом было хуже, чем если бы она крикнула. Лицо её было чёрным от дыма, глаза покраснели, но в них лежала странная жадная сосредоточенность.
Не слушая плача Ады, мачеха развернулась и снова ушла в пламя. Мелисса лишь наблюдала. Силуэт мачехи на мгновение вырезался на фоне огня, словно чёрная бумажная фигурка, а затем исчез за завесой дыма. Мелисса стояла, прижавшись к стене, и смотрела, как из разных дверей вырываются люди: слуги, учителя, гости. Кто-то нёс сундук, кто-то прижимал к груди ребёнка, кто-то спасал только себя. Никто не остановился, чтобы спросить у девочки в одной ночной сорочке: «Где твои родители?»
Мачеху нашли позже, уже мёртвой. На ней почти не осталось платья — ткань обгорела по краям, на рукавах чернели пятна копоти. В руках она всё ещё сжимала тяжёлый чемодан, такой тяжёлый, что, казалось, именно он и прижимал её к полу. Металл замков раскалился и блестел, как свежая кровь. В глазах, застывших в последний миг, не было ни страха, ни облегчения — только жадное удовлетворение человека, который успел схватить своё, но поплатился за это жизнью.
Та женщина, что побежала в огонь ради денег, навсегда осталась там. Пожар потушили, но стены замка ещё долго дымились, а над пепелищем поднимался серый пар. Мир Мелиссы окончательно рухнул. Отец погиб; его тело даже не смогли найти. Замок, в котором она выросла, сгорел и превратился в груду чёрных камней. Осталась лишь Ада, но Мелиссе с каждым разом всё труднее было произносить слово «сестра». Люди говорили шёпотом о странном пожаре, о крови, найденной в одном из покоев, о том, что герцог давно нажил себе врагов. Им не было дела до сестёр.
Море
Оставшиеся родственники по линии мачехи забрали дом, что уцелел в городе, лавки, склады. Аду они тоже забрали с собой — на неё уже были планы, о которых Мелиссе тактично не рассказывали. На этом их общение прервалось. Братья исчезли: кто‑то шептал, что видел их в гавани, кто‑то говорил, что они погибли в огне. Родственники, унаследовав часть состояния, быстро отстранились, послав Мелиссе лишь сухое письмо через управляющего: «Мы позаботимся, чтобы тебе назначили небольшое содержание. Оно будет приходить каждый месяц». Содержание оказалось смехотворным. Его едва хватало на еду и одежду, но не на учителей, не на книги, не на спокойную жизнь.
Городской дом, куда её временно определили «до решения вопроса о будущем», пах сыростью и чужими вещами. В этой полутьме единственным её богатством была старая книга танцев — обгоревшая по краю, чудом уцелевшая в пожаре. Она схватила её в ту ночь, когда огонь уже пожирал стены её комнаты. Страницы были опалены, но схемы и описания внутри — живы.
Однажды, сидя у мутного окна, Мелисса перелистывала страницы. Её взгляд зацепился за последнюю, раньше не замеченную заметку на полях: кто‑то когда-то приписал от руки, что танец — это не только зал и музыка, но и способ не утонуть в собственном прошлом. Рядом была наспех набросанная схема — не бального шага, а движения по кругу, как будто чья‑то жизнь превращалась в бесконечное вращение. Она подумала, что если останется здесь, то будет всю жизнь крутиться в одном и том же замкнутом кругу.
Дом больше не был безопасным местом. Родни, готовой принять её без расчёта, у неё не было. Родственники вспомнили бы о ней лишь затем, чтобы подписать ещё один документ, отрезающий её от наследства. В городе на неё смотрели как на чужую: слишком благородное происхождение для простой работы, слишком малая поддержка, чтобы жить как дворянка. У неё оставались три вещи: память, танец, который дал ей чувство контроля, и наблюдательность, воспитанная книгами. Решение пришло не сразу, а как будто выросло из этой последней пометки в книге: не кружиться на месте, а сделать шаг в сторону.
Мелисса стала наведыватьcя в порт. Сначала просто так — стояла на причале, вдыхала солёный воздух, смотрела, как приходят и уходят суда. Как матросы ругаются, перетаскивая тюки; как капитаны сверяются со списками грузов; как случайные люди исчезают в толпе и больше никогда не возвращаются. Однажды, в толчее возле склада, она увидела знакомый силуэт.
Там был ее брат, он стоял чуть поодаль, прижимая к груди футляр со скрипкой. Его волосы стали длиннее, лицо — резче. Он разговаривал с широкоплечим мужчиной в выцветшем пальто — явно капитаном или старшим помощником.
Мелисса не решилась подойти. Она смотрела из‑за ящиков, пока сделка не завершилась. Мужчина пожал ему руку, хлопнул по плечу и показал в сторону одного из кораблей. Тот кивнул, на мгновение поднял голову, будто почувствовал взгляд, и посмотрел прямо в её сторону. Их глаза встретились. Он ничего не сказал, не подошёл, не махнул рукой. Просто чуть заметно наклонил голову, словно признавая её выбор, который она ещё даже не успела назвать вслух. Затем развернулся и пошёл к трапу, ведущему на корабль.
К вечеру этого же дня в комнате, где временно жила Мелисса, не осталось почти ничего. Пара самых необходимых вещей: смена одежды, мешочек с остатками денег, старый отцовский карманный нож, потрёпанная книга танцев, завёрнутая в холст. Она оставила на столе лишь одно: аккуратно сложенное письмо, адресованное Аде. В нём было всего несколько строк: просьба не искать её, обещание выжить любой ценой и одна фраза, которую они когда‑то читали вместе в книге о путешествиях: «Иногда единственный способ сохранить себя — уйти».
Городской дом, куда её временно определили «до решения вопроса о будущем», пах сыростью и чужими вещами. В этой полутьме единственным её богатством была старая книга танцев — обгоревшая по краю, чудом уцелевшая в пожаре. Она схватила её в ту ночь, когда огонь уже пожирал стены её комнаты. Страницы были опалены, но схемы и описания внутри — живы.
Однажды, сидя у мутного окна, Мелисса перелистывала страницы. Её взгляд зацепился за последнюю, раньше не замеченную заметку на полях: кто‑то когда-то приписал от руки, что танец — это не только зал и музыка, но и способ не утонуть в собственном прошлом. Рядом была наспех набросанная схема — не бального шага, а движения по кругу, как будто чья‑то жизнь превращалась в бесконечное вращение. Она подумала, что если останется здесь, то будет всю жизнь крутиться в одном и том же замкнутом кругу.
Дом больше не был безопасным местом. Родни, готовой принять её без расчёта, у неё не было. Родственники вспомнили бы о ней лишь затем, чтобы подписать ещё один документ, отрезающий её от наследства. В городе на неё смотрели как на чужую: слишком благородное происхождение для простой работы, слишком малая поддержка, чтобы жить как дворянка. У неё оставались три вещи: память, танец, который дал ей чувство контроля, и наблюдательность, воспитанная книгами. Решение пришло не сразу, а как будто выросло из этой последней пометки в книге: не кружиться на месте, а сделать шаг в сторону.
Мелисса стала наведыватьcя в порт. Сначала просто так — стояла на причале, вдыхала солёный воздух, смотрела, как приходят и уходят суда. Как матросы ругаются, перетаскивая тюки; как капитаны сверяются со списками грузов; как случайные люди исчезают в толпе и больше никогда не возвращаются. Однажды, в толчее возле склада, она увидела знакомый силуэт.
Там был ее брат, он стоял чуть поодаль, прижимая к груди футляр со скрипкой. Его волосы стали длиннее, лицо — резче. Он разговаривал с широкоплечим мужчиной в выцветшем пальто — явно капитаном или старшим помощником.
Мелисса не решилась подойти. Она смотрела из‑за ящиков, пока сделка не завершилась. Мужчина пожал ему руку, хлопнул по плечу и показал в сторону одного из кораблей. Тот кивнул, на мгновение поднял голову, будто почувствовал взгляд, и посмотрел прямо в её сторону. Их глаза встретились. Он ничего не сказал, не подошёл, не махнул рукой. Просто чуть заметно наклонил голову, словно признавая её выбор, который она ещё даже не успела назвать вслух. Затем развернулся и пошёл к трапу, ведущему на корабль.
К вечеру этого же дня в комнате, где временно жила Мелисса, не осталось почти ничего. Пара самых необходимых вещей: смена одежды, мешочек с остатками денег, старый отцовский карманный нож, потрёпанная книга танцев, завёрнутая в холст. Она оставила на столе лишь одно: аккуратно сложенное письмо, адресованное Аде. В нём было всего несколько строк: просьба не искать её, обещание выжить любой ценой и одна фраза, которую они когда‑то читали вместе в книге о путешествиях: «Иногда единственный способ сохранить себя — уйти».
Корабль
Ночью, когда город затих, Мелисса пробралась к порту. Сторожа у причала дремали, фонари качались на ветру, вода тихо шептала у камней. Она заранее знала, к какому кораблю идти: к тому самому грузовому судну, что видела днём, — кораблю, ходящему между городами, забитому тюками тканей, бочками с зерном и ящиками с чьими‑то надеждами на прибыль. Слухи говорили, что капитан иногда берёт с собой людей, если от них есть польза: кто может читать счета, вести записи, считать товар и не задавать лишних вопросов. Мелисса подошла к капитану прямо, без колебаний, хотя тот явно не ожидал от такой девушки ни решимости, ни просьб остаться на борту. Она спокойно и кратко объяснила, что получила хорошее образование, умеет читать, считать, вести книги и готова работать за место на корабле и еду.
Взгляд капитана невольно скользнул по её рукам — слишком чистым для порта, но с тонкими следами чернил в линиях пальцев, — задержался на прямом, по‑взрослому твёрдом взгляде, в котором не было ни кокетства, ни жалобной мольбы, и на маленьком узелке с вещами, который выглядел почти нелепо для дочери герцога. Он быстро уловил главное: за её спиной не осталось дома. Дом сгорел, а родные либо мертвы, либо слишком заняты собственной жизнью, чтобы вспомнить о ней.
В его молчаливом раздумье чувствовалось сомнение человека, который не раз видел, как те, кто умел красиво говорить на берегу, ломались от первой качки и первого шторма. Его корабль не был прогулочным: здесь не терпели тех, кто плачет от ветра, жалуется на тесные каюты и мечтает только о береге. Но в лице Мелиссы читался опыт уже пережитого пожара и ни одной слезы, пролитой ради жалости. В какой‑то момент в чертах капитана мелькнуло короткое уважение — не к её происхождению, а к твёрдости выбора, к тому, что она пришла сюда одна, без сопровождения и защиты. Он внутренне согласился дать ей шанс: если будет мешаться под ногами — высадит в следующем порту, если окажется полезной — сможет остаться.
Когда решение было принято, он отвернулся и начал подниматься по трапу, предоставив ей самой сделать следующий шаг. Мелисса крепче сжала свёрток с книгой танцев, которая чудом уцелела в огне, и ступила на палубу, делая свой первый шаг в странствия. Солёный воздух ударил в лицо, обжёг горло и лёгкие, пропитанные ещё запахом гари. Над головой хлопали паруса; где‑то ругались матросы, верёвки скрипели, вода ровно и глухо билась о борт. Всё это было новым и чужим, но в этом шуме не было ни одного голоса из её прошлого, ни одного знакомого шага на каменных полах старого замка. Она оглянулась в последний раз. Город остался позади — с его каменными домами, чужими людьми, пеплом когда‑то богатого родового дома. Где‑то там, далеко, оставалась и Ада, сестра‑близнец, с которой их пути теперь расходились, и брат, чья тень всё ещё стояла перед ней. Она верила, что сможет встретить его там, что найдет его, и тогда, ее жизнь наладится.
Взгляд капитана невольно скользнул по её рукам — слишком чистым для порта, но с тонкими следами чернил в линиях пальцев, — задержался на прямом, по‑взрослому твёрдом взгляде, в котором не было ни кокетства, ни жалобной мольбы, и на маленьком узелке с вещами, который выглядел почти нелепо для дочери герцога. Он быстро уловил главное: за её спиной не осталось дома. Дом сгорел, а родные либо мертвы, либо слишком заняты собственной жизнью, чтобы вспомнить о ней.
В его молчаливом раздумье чувствовалось сомнение человека, который не раз видел, как те, кто умел красиво говорить на берегу, ломались от первой качки и первого шторма. Его корабль не был прогулочным: здесь не терпели тех, кто плачет от ветра, жалуется на тесные каюты и мечтает только о береге. Но в лице Мелиссы читался опыт уже пережитого пожара и ни одной слезы, пролитой ради жалости. В какой‑то момент в чертах капитана мелькнуло короткое уважение — не к её происхождению, а к твёрдости выбора, к тому, что она пришла сюда одна, без сопровождения и защиты. Он внутренне согласился дать ей шанс: если будет мешаться под ногами — высадит в следующем порту, если окажется полезной — сможет остаться.
Когда решение было принято, он отвернулся и начал подниматься по трапу, предоставив ей самой сделать следующий шаг. Мелисса крепче сжала свёрток с книгой танцев, которая чудом уцелела в огне, и ступила на палубу, делая свой первый шаг в странствия. Солёный воздух ударил в лицо, обжёг горло и лёгкие, пропитанные ещё запахом гари. Над головой хлопали паруса; где‑то ругались матросы, верёвки скрипели, вода ровно и глухо билась о борт. Всё это было новым и чужим, но в этом шуме не было ни одного голоса из её прошлого, ни одного знакомого шага на каменных полах старого замка. Она оглянулась в последний раз. Город остался позади — с его каменными домами, чужими людьми, пеплом когда‑то богатого родового дома. Где‑то там, далеко, оставалась и Ада, сестра‑близнец, с которой их пути теперь расходились, и брат, чья тень всё ещё стояла перед ней. Она верила, что сможет встретить его там, что найдет его, и тогда, ее жизнь наладится.
Последнее редактирование:
