ООС информация
Имя: Эмрис Каллипс.Возраст: При жизни - 17 | Ныне - 20
Раса: Человек.
Внешность: Длинные волосы по плечи, белого цвета. Глаза нежно фиолетового цвета. Рост - 182 см. Шрам в районе груди, что достался ещё в юношестве, теперь более выделен из-за специфики вампирской крови. На руках так же осталась о жизни в виде шрамов, что были получены во время работы.
Характер: Спокоен и рассудителен, не любит физический вариант решения конфликтов, предпочитая дипломатию.
Крайне любопытен к алхимии, болезням и новым открытиям. Более открыт к товарищам и близким, позволяя себе вольности. По его мнению, все боги существуют, но лишь бог в которого он верит, тот что превосходит всех других, вместе взятых.
Достоинства: Преданность к товарищам и близким, ответственность, боевая подготовка, знания алхимии, обучен грамоте.
Недостатки: Если вывести из себя, успокоить будет крайне трудно. Злопамятный и мстительный, если это не касается близких. А так же мало доверчив, ибо боится раскрыть свою личность.
Клан: Неприкаянный (Каитифф)
Поколение: ?
Дисциплины: Стойкость, Прорицание.
Мораль: 8
Биография
Часть I | Дитя весны.
Шестнадцатый день последнего месяца весны выдался на редкость тёплым и влажным. Земля, ещё не успевшая просохнуть после затяжных дождей, пахла прелой листвой и приближающимся летом, а воздух звенел от первых гроз, что собирались где-то за горизонтом, обещая скорый
ливень. В небольшой дворянской усадьбе, стоявшей на самом краю града, у самой дороги, что вела к лесу и дальше к небольшому полю, раздался первый крик новорождённого. Крик был громким, требовательным, будто мальчик уже тогда знал, что мир должен подчиниться его любопытству. Мать, бледная и измученная родами, но улыбающаяся сквозь усталость, прошептала имя, которое выбрала заранее, ещё до того, как почувствовала первые схватки. Эмрис. Она слышала его в старых легендах, которые рассказывали странники, проходившие через их град. Оно означало “храбрый”. И она верила, что сын оправдает это имя. Или хотя бы попытается.
Мальчик рос живым, как дерзкий весенний ветер, и шумным, как осиное гнездо. Он носился по дому, разбивал колени, забирался на крыши и падал с деревьев, каждый раз вставая с той же неуёмной энергией, будто боль была для него лишь очередной игрой. Родители выбивались из сил, пытаясь уследить за ним, но в их глазах всегда теплилась усталая, но искренняя гордость. Они видели в нём жизнь, ту самую, которой они сами жили слишком тихо, слишком осторожно, слишком боязливо. Эмрис был их второй попыткой. Их шансом на то, что их род не угаснет.
Эмрис боготворил отца. Тот был ветераном местного гарнизона, человеком чьи руки пахли сталью и дорогой, а лицо хранило шрамы, которые можно было читать как карту былых битв. Каждая отметина на его коже была историей, и мальчик засыпал под рассказы о том, как его отец выживал там, где другие погибали. Он проводил дни в казармах, вдыхая запах пота, старой кожи и оружейной смазки. Он просил старых сержантов, видавших ужасы воин, рассказать ему о сражениях, пытался копировать их тяжёлую, размеренную походку, учился завязывать ремни доспехов с закрытыми глазами. Он хотел быть воином. Он хотел быть как отец, или даже лучше.
Но детство, как и любая светлая полоса, не могло длиться вечно. Судьба усмехнулась над мечтами Эмриса так же внезапно, как обрывается струна на расстроенной лютне.
Отец не вернулся с патруля. Говорили, что это был медведь, старый, раненый, обезумевший от голода и боли, который вышел на дорогу как раз в тот момент, когда отряд уже возвращался в град. Зверь был огромным, его шерсть свалялась в колтуны, а глаза горели той дикой яростью, которая не ведает страха. Отец прикрыл собой остальных, дал им время уйти, выхватив меч и встав между медведем и отрядом. Он остался лицом к лицу с когтями и зубами, и больше его никто не видел живым.
Эмрис подслушал этот разговор в казарме, спрятавшись за старой бочкой с солониной, где пахло солью и сыростью. Он слышал каждое слово, каждый вздох рассказчика, каждое "он был храбрецом" и "он спас нам жизнь". А потом, той же ночью, он услышал, как плачет мать. Она закусывала подушку, чтобы он не проснулся, но стены в усадьбе были тонкими, а слёзы слишком громкими, чтобы их можно было заглушить.
Мальчик закрылся в себе, как крепость, опускающая ворота перед врагом. Он перестал бегать с дворовыми ребятами, перестал играть в войнов, перестал смеяться. Он просто сидел на крыльце, уставившись на дорогу, по которой отец ушёл и не вернулся. Слёзы душили его, но он не позволял им выходить наружу. Он не хотел, чтобы мать видела его слабым, она и так страдала достаточно. Он должен был быть сильным за них обоих.
Тогда мать отвела его в маленькую комнату, где пахло сушёными травами, старой бумагой и тишиной. Там стояли колбы, ступки, перегонные кубы и книги, страницы которых пожелтели от времени. Она не говорила о войне. Она говорила о возвращении. Алхимия, объяснила она, это
искусство исправлять ошибки. Если ты знаешь, как смешать коренья и металлы, ты можешь вернуть то, что почти ушло. Ты можешь спасти. Ты можешь дать второй шанс тому, кто уже стоял на пороге смерти.Эмрис влюбился в это дело с первого прикосновения к стеклянной колбе, ещё тёплой от недавнего опыта. Он понял, что алхимия это его путь. Не меч, не щит, не громкие крики на поле боя. А тихое, кропотливое знание того, как устроена смерть, чтобы можно было её обмануть. Он начал изучать травы, яды, противоядия, записывая всё в свою первую книгу, которая тогда была тонкой и почти пустой. А мать наняла ему учителя, лекаря что следил за их градом уже несколько десятков лет.
Он стал лекарем гарнизона. Теперь он не просто ждал отца с дороги он ждал других солдат, чтобы уберечь их от той же участи. Он работал дни и ночи, перебирая ингредиенты, проверяя рецепты, ставя эксперименты на себе, когда не хватало подопытных. Он поклялся себе тогда, на могиле отца: никто больше не вернётся домой в деревянном ящике. Он не позволит смертной тени коснуться тех, кто ещё может жить.
Часть II | Смерть нельзя обмануть, лишь отсрочить.
Годы шли, преображая Эмриса в храброго и любознательного юношу, а в книге появлялись всё новые и новые записи. Матушка старела, но держалась стойко, даже когда силы начинали оставлять её. Она гордилась сыном, каждый раз, когда кто-то из солдат приходил к ней и говорил, что Эмрис спас ему жизнь, в её глазах загорался тот же свет, что и в день его рождения.Эмрис стал уважаемым лекарем не только в гарнизоне, но и среди простых жителей града, не смотря на то, что он был лишь учеником. Его руки знали каждую жилу, его глаза видели болезнь быстрее, чем это делали в окрестных деревнях. Он чувствовал, что идёт правильным путём. Впервые в жизни он был на своём месте, и это ощущение наполняло его спокойствием, которого он не знал после смерти отца.
Тогда пришла Чума.
Она пришла не как гостья, а как завоевательница. Соседние деревни захлебнулись в ней, как в грязи. Люди умирали в собственных домах, и никто не мог им помочь. Местные лекари были беспомощны, они умели лишь ставить пиявки и читать молитвы, но не боролись с тем, что нельзя увидеть глазами. Умирающих везли в град, надеясь, что там их спасут, но доезжали немногие. Костры горели вдоль всех дорог, чадящее небо стало привычным пейзажем, въедаясь в память чёрным дымом. Запах горелой плоти въелся в одежду Эмриса так глубоко, что даже
крепкие травяные настои, которые он использовал для ополаскивания рук, не могли его перебить. Он чувствовал этот запах даже во сне, когда тьма забирала его сознание.Эмрис бросил все силы на поиск лекарства. Он не спал по трое суток, перебирая ингредиенты, записывая рецепты в свою книгу, перепроверяя пропорции, ругая себя за ошибки и даже поругавшись с наставником о правильности рецепта. Снадобье почти работало. Ещё две итерации, пара новых ингредиентов. Ещё немного и снадобье спасёт не только деревни, но и сам град. Он был так близок к победе, что чувствовал её вкус. Он чувствовал её в горле, в кончиках пальцев, в каждой клетке своего уставшего тела. Он верил что снова смог обдурить смерть.
А потом заболела мать.
Время остановилось. Секунды превратились в часы, часы в вечность, а вечность в одну единственную мысль: "Она не должна умереть". Эмрис забыл о рецептах, о пропорциях, о логике. Он забыл о Чуме, о граде, о мире за пределами её комнаты. Он просто сидел у постели матери, держа её руку в своей, и молчал. Он не знал, что говорить слова казались пустыми, бессмысленными, бледными тенями того, что он чувствовал. Он знал лишь, что должен спасти её. Должен. Это его мать. Это единственное, что у него осталось от прошлой жизни, от того, кем он был, от того, кем он мечтал стать. Он обещал себе, что не даст Чуме забрать её. Он
слишком многих спас, чтобы потерять ту, ради кого он начал этот путь.Но Чума оказалась быстрее. Она была терпелива. Она ждала его ошибок, его усталости, его отчаяния. Она знала, что он опоздает. И она наслаждалась этим.
Мать умерла на закате, когда солнце окрасило небо в багровый цвет, будто само небо истекало кровью. В тот самый момент, когда Эмрис наконец понял, что ингредиент, которого не хватало в его рецепте, просто время. А времени у него больше не осталось. Ни для неё. Ни для него. Ни для кого.
Он сидел на её могиле три дня. Слёзы высохли, слова кончились, молитвы, которые он когда-то знал, не помогали. Осталась только пустота. Такая огромная, что она, казалось, занимала всё пространство внутри него, вытесняя мысли, чувства, надежды, даже боль. Осталась лишь тьма, которая начала расползаться по краям его сознания.
А потом он кашлянул. И понял, что Чума добралась и до него. Она ждала. Она была терпеливой мстительницей, которая не прощает тех, кто слишком долго обманывал её.
Часть III | Явление первородной энтропии.
Он вбежал в алхимическую, как в последний бой, захлопнув дверь за собой, будто это могло остановить время или саму болезнь. Руки тряслись, колбы звенели, травы рассыпались по столу, смешиваясь в хаотичные кучи, которые он даже не пытался разобрать. Он не думал, а действовал на инстинктах, на отчаянии, на той животной надежде, которая цепляется за соломинку даже тогда, когда тонуть уже не больно.Он смешал то, что было под рукой. То, что осталось от предыдущих экспериментов. То, что он готовил для матери, но не успел дать ей. Он перепроверил пропорции, взвесил на ладони каждую крупицу, вдохнул запах каждой травы. Он был уверен. Или ему только казалось? В тот момент он уже не мог отличить уверенность от безысходности, логику от паники.
Он выпил снадобье до дна.
И ничего не произошло. Тишина. Пульс, который стучал в висках, замедлился. Он выдохнул. И попытался вздохнуть снова. И не смог.
Горло схватило так, будто кто-то сжал его изнутри раскалёнными клещами, не давая воздуху пройти. Он упал на колени, хватая ртом пустоту, но лёгкие отказывались подчиняться. Агония пронзила каждую клетку его тела. Она была везде. В пальцах, которые судорожно сжимали край стола. В глазах, которые заливала пелена. В самом сердце, которое билось так, будто хотело вырваться из груди. Он ошибся. Пропорции. Проклятые пропорции. Он не спасал, он убивал себя. Собственными руками. Собственной гордостью. Собственной глупостью. Он умирал, чувствуя, как сознание уплывает, как мир становится серым, а затем чёрным. И в этой черноте не было ни света, ни надежды.
Внезапно в глазах посветлело, и боль на миг притихла.
Тьма расступилась, и перед ним возникла фигура. Она была огромной. Нечеловеческой. Её тень накрывала его целиком, будто похоронный саван, в котором не было ни единого просвета. Эмрис не мог разглядеть лица только очертания, сотканные из ночи и холода, из чего-то древнего и равнодушного, что существовало задолго до его рождения и будет существовать после его
смерти. И голос, который звучал не в ушах, а прямо в костях. Голос говорил о времени. О вечности. О цене, которую придётся заплатить. О том, что он искал лекарство от смерти, а нашёл лишь её вкус. О том, что ему даруют иное, бесконечность, но за неё нужно будет отдать всё, что осталось.Эмрис не знал, был ли это бред, предсмертный сон или сама Смерть пришла за ним, чтобы лично посмотреть в глаза тому, кто так долго обманывал её. Он лишь закивал, не в силах произнести ни слова. Безысходность и страх сделали своё дело.
Фигура наклонилась, и последнее, что он почувствовал, прежде чем провалиться в бездну, это холод. Холод, который был древнее самой Чумы, древнее его отца, древнее его матери, древнее самого его имени. Этот холод обжигал, но не причинял боли. Он проникал в каждую клетку, перестраивая её, ломая и собирая заново, создавая нечто иное и оставляя в сущности юного Эмриса след энтропии.
Но в этом холоде он услышал отголосок того, что мать когда-то шептала ему над колыбелью. Его имя. Оно означало не только “храбрый”. Оно означало “бессмертный”. И теперь, когда он умирал, его имя будто переродилось вместе с ним.
Часть IV | Град могильных крестов.
Пробуждение было мучительным и долгим.Он лежал на полу алхимической, распростёртый среди осколков разбитых колб и рассыпанных трав. Он чувствовал, как его тело обновляется изнутри, кости трещали, срастаясь заново, мышцы переплетались, кожа натягивалась, будто её натягивали на новый каркас, сердце билось раз в минуту как метроном смерти, отсчитывающий не дни, а вечность что теперь была уготована для него. Он открыл глаза, и мир предстал перед ним в ином свете более ярком, более резком, более холодном. Он вдохнул полной грудью. Наконец-то. Но вдох был холодным, настолько холодным, что лёгкие чуть не свело судорогой. Воздух больше не согревал его. Он просто был.
Он проспал ещё два дня, прячась в тени алхимической, боясь показаться на свет. Его тело требовало крови, и этот голод был сильнее всего, что он когда-либо чувствовал. Он пытался подавлять его, но это было не желание, а необходимость. Выглянув на улицу он понял, что не может оставаться здесь. Град, дом, могила матери, его старая жизнь всё это теперь было для него могилой. Он должен был уйти. Он чувствовал это каждой клеткой своего нового, чужого тела.
Через переулки, как тень, он добрался до пристани. Он не крался он просто двигался, и тьма сама укрывала его, будто признавая в нём своего. Он угнал лодку, сожрав её владельца, оттолкнулся от берега и поплыл. Куда глаза глядят. Туда, где ночь была такой же бесконечной, как его новое существование.
Он причалил к другому берегу, когда небо начало сереть предрассветной дымкой. Там стоял посёлок, который даже не имел названия просто скопление лачуг, где обитали наёмники, дезертиры и прочая шваль, которую выплюнула война. Жестокость здесь была не просто нормой, она была воздухом, которым дышали, водой, которую пили, хлебом, который ели. Здесь не давали ничего бесплатно. Даже пинка под зад нужно было заслужить, слово выторговать.
Эмрис прибился к одной группе. Тихие, расчётливые убийцы, которые предпочитали работать без шума. Они не доверяли никому, но уважали тех, кто умел молчать и слушать. Они научили его двигаться как тень, правильно вкладывать силу в удар, уходить от клинка за миллиметр до касания, чувствовать опасность за спиной. Он стал их учеником и их же палачом. Днём он сидел в лачуге и рассказывал о Том кто вечен, не как о единственном боге, а как о боге что возвышается над пантеоном любых других богов. Товарищи внимательно его слушали, но не предавали этому так много смысла, хоть хвалили за преданность своей работе. По ночам, на трактах, когда жертва оставалась одна, он нападал. Он пил их досуха, чувствуя, как тёплая жизнь вливается в его мёртвое тело, возвращая ему иллюзию тепла. А тела сбрасывал в реку, где они исчезали без следа.
С собой
он носил только одну вещь книгу. Старый, потёртый фолиант в кожаном переплёте, который он назвал ‘’Кадавр”. Внутри, между страниц, лежали кусочки кожи умерших. У каждого был номер, дата смерти, описание болезни, которая убила человека. Это была его одержимость. Он не мог спасти мать, но он мог сохранить память о каждой смерти, которую встречал. Он коллекционировал их, как другие коллекционируют монеты или трофеи. Каждая страница это чья-то история, чья-то боль, чей-то последний вздох. И в этой коллекции он искал ответ, который так и не нашёл: можно ли обмануть смерть? И обманул ли он её сам, или она просто снова притаилась?Часть V | Новая земля - новые надежды.
Однажды ночью, когда он уже утолил голод и возвращался в лагерь, он увидел её. Молодую девушку, стоявшую у воды. Она смотрела на луну, и в этом взгляде не было страха только тихая, спокойная грусть, которая бывает у тех, кто уже привык к одиночеству. Её волосы шевелил ветер, и в этом движении было что-то такое живое, настоящее, что Эмрис почувствовал, как в его мёртвом сердце, которое не билось уже много месяцев, что-то дрогнуло. Странное, забытое чувство, которое он считал навсегда утраченным. Любовь. Или её призрак. Или надежда на то, что он всё ещё может быть человеком.Он начал в
стречаться с ней. Тайно, по ночам, когда посёлок засыпал, а оставалась только тьма и тишина. Он приносил цветы, украденные из чужих садов, и рассказывал истории, которых никогда не было. Она слушала, улыбалась, а потом однажды взяла его за руку и в этом прикосновении он почувствовал то, чего не чувствовал годами. Тепло. Не иллюзию тепла, которое даёт кровь, а настоящее, человеческое тепло, которое исходит от живого сердца. Она смотрела на него и видела не монстра, не убийцу, не проклятого. Она видела его. Эмриса. Того, кто когда-то хотел быть воином, стал лекарем, а теперь превратился в нечто, что он сам не мог понять. Она не боялась его. Она не отворачивалась. Она видела в нём то, чего он сам в себе уже не видел свет.Она назвала его по-другому. Она сказала, что его имя значит не только “храбрый” и не только “бессмертный”. Оно значит “божественный”. И в тот момент он захотел стать тем, кем она его видела. Он захотел быть достойным этого слова. Он захотел, чтобы она никогда не узнала правды о том, кем он стал на самом деле.
Он решил бежать. Подальше от этого континента, от людей что помнили его, и войны что десятки лет шла на их родном континенте. Он предложил ей уехать с ним в Заокеанье туда, где никто не знал его прошлого, где можно было начать всё заново. И она согласилась. Без
вопросов. Без колебаний. Без страха.Они сели на корабль. Ветер наполнил паруса, и земля начала исчезать за горизонтом, растворяясь в ночной дымке. Эмрис стоял на палубе, держа её за руку, и впервые за долгие годы ему показалось, что он может начать всё заново. Что он может стать человеком. Что проклятие можно обмануть, если рядом есть тот, кто в тебя верит.
Но в глубине души, там, где не стихает голос энтропии и не гаснет холод, он знал истину. Тот, кто вечен, не мог ошибится. Он дал ему бессмертие не просто для того, чтобы спасти. А для того, чтобы он выполнил свою роль в бесконечном, холодном узоре. Чтобы он стал частью того самого хаоса, который однажды спас его.
Впереди их ждала новая глава. Глава, в которой он либо станет тем, кем она его назвала божественным, либо потеряет себя навсегда, потеряв контроль над следом энтропии.
Последнее редактирование:
