"Я, конечно, далеко не ангел - у меня нет крыльев. Но, во всяком случае, я чту Судебник - причём всех государств и народов - и это моя слабость."
На раскалённую жгучим солнцем Мэр-Васса пристань, оглядываясь назад и дружелюбно махая ладонью стражнику городской темницы, вышел молодой человек. Очевидно, едва покинувший стены не столь отдалённых мест мужчина выглядел, по меньшей мере, сюрреалистично. При убийственной летней жаре он был одет в броский дублет, окрашенный чёрными и белыми полосками, белую рубашку, бежевые брэ и развратнейшие, ярко-красные туфли из мягкой кожи. Ни носков, ни хотя бы портянок под туфлями не было. Этот свободный человек не имел даже шляпы, не успев отыграть свой проигранный в тюремные карты гардероб. Зато в крупной, твёрдой ладони этого мужчины азартным блеском переливались золотые карманные часы. Их он выиграл, и мягкий металл этого нехитрого приспособления согревал его соскучившееся по свободе сердце.
Звали молодого человека Осип Гизбург-Бей. Он не любил вдаваться в подробности своей родословной, а потому говорил кратко: "Мой отец был арварошцем.". Жемчужно-белая кожа Осипа вместе с отсутствием у него даже намёка на южный акцент вызывали сомнения у слушателей, но перечить рассказчику обычно никто не пытался: господин Гизбург-Бей был острым на язык, крепко сбитым человеком, а его прошлое всё же хранило в себе несколько особо ярких криминальных эпизодов, пусть те и скрывались при устных пересказах его жизненного пути.
Его жизненный путь, впрочем, был действительно интересен и витиеват. Почти-незаконнорождённый Осип, отец-арварошец которого был вынужден осесть в Мэр-Вассе под угрозой физической расправы со стороны семьи своей невесты, с самого детства был подвержен его бесценным поучениям и великолепному воспитанию. Сын арварошца скоро усвоил уроки о всемогуществе денег, превосходстве хитрости над силой и о зловещей коварности таких общественных институтов, как "брак" и "законодательство". Словом, учитель Осипа блестяще продемонстрировал жизнеспособность своих учений, таки смывшись из Мэр-Васса спустя долгие семь лет недобровольной семейной жизни и невыносимого им честного труда. С собой, в качестве моральной компенсации, он забрал всё столовое серебро и бриллиантовые серьги своей экс-супруги.
Нельзя сказать, будто внесудебные выплаты ударили по благосостоянию семьи со стороны матери. Промышлявшее банкирским делом семейство Гинзбургов, хотя и не жило в роскоши, но точно не бедствовало, отчего потеря смуглолицего псевдокормильца несла скорее репутационные потери. Маленький Ося критически-сильно напоминал своего отца, отличаясь от него лишь цветом кожи, а потому переживающая по поводу романтического разрыва мать поспешила избавиться от него, наперёд оплатив его обучение и проживание в Мэр-Васской городской школе, тем самым стратегически дистанцировав незаконного ребёнка подальше от своего дома.
Осип уродился далеко не глупым, а потому учителя успели приучить его к счёту, чтению и письму, покуда малыш не успел ничего сообразить и адаптироваться. Но когда соображение и адаптация таки настигли молодую голову, его обучение передислоцировалось за пределы школы. Уже там, в окружении босоногой детворы и знакомых ему школяров, почитающих его за крупное телосложение и врождённую обаятельность, чистый разум сына арварошца научился курить, пить, играть в карты, драться до крови и воровать. Будущий великий комбинатор не голодал, спал в тёплой постели под крышей и получал образование, но тяга к обману и воровству одолевала его, как мартовский кот одолевает зазевавшуюся, незнакомую ему самку. Азарт кружил ему голову даже больше остальных в его окружении, а зародившаяся нужда в табаке и алкоголе лишь сильней подталкивала недоросля на кривую, но очень интересную дорожку.
Осип рос, и вместе с тем росли его аппетиты. Уже познакомившийся с коварством брака подросток познакомился с коварностью законодательства в момент, когда он с парой подельников был пойман за шкирку во время молниеносного грабежа винной лавки. Если бы молодой комбинатор имел несчастье жить там, откуда растут его корни - ему отрубили бы руки. Но он имел несчастье жить в свободном, высококультурном и цивилизованном государстве - поэтому инвалидность ему светила чисто социальная. Школу он окончил досрочно (в конце концов, деньги уже были уплачены), а связь с богатым семейством Гинзбургов стала чисто номинальной: на память о доме, из которого его выгнали без единой копейки, Ося оставил только говорящую фамилию. Тучи сгущались над головой юного комбинатора, проливной дождь норовил свалиться на его светлую голову. Но Осип, вопреки судьбе, лишь только начал собирать грибы.
Скоро накопленные им знания, умения и таланты гражданин Гинзбург-Бей направил на функцию борьбы за выживание. Тогда-то и родился образ великого комбинатора, то есть, по сути, классического, но очень обаятельного мошенника. За годы своей вольной жизни Осип Гинзбург-Бей успел переменить множество профессий. Сперва его взашей выгнали из Мэр-Васского филиала флорендской церкви, когда он, сговорившись со священнослужителями, но не найдя общего языка со стражей, продавал прихожанам места в раю. Великий комбинатор успел нагадить и на репутацию приезжих Мэр-Васских алхимиков: он собирал деньги на разработку технологии производства сахара из воды, на глазах удивлённых инвесторов выпаривая этот самый сахар из заранее подслащённой жидкости. Кроме того, гигант преступной мысли успел даже укрепиться на непаханой почве разводчиков скота, выдавая ощипанных куриц за растущую без перьев породу; разумеется, закрыв свою скотоводческую лавку по мере полного сбора инвестиций зажиточных фермеров. То были яркие бриллианты на поверхности его карьеры. Но в особо голодные времена Осип был вынужден отступать от принципа уважения к Судебнику, и в Мэр-Вассе стали вскрываться дома, комнаты в тавернах и даже сараи. Научившийся орудовать отмычкой сын арварошца порой даже брезговал пятнать душу воровством, вместо этого продавая информацию о вскрытых им жилых площадях более крупным компаниям воров, беря взамен небольшую долю от награбленного. Нередко такие авантюры заканчивались побоями и, не знавший голода Осип, выросший до каких-то сумасбродных размеров, зачастую уверенно выступал в авангарде уличных баталий, оставляя своим противникам синяки, переломы и иногда даже седые волосы. В конечном итоге именно подработка со взломом довела комбинатора до суда, на долгие годы освободив улицы Мэр-Васса хотя бы от одного серийного облапошивателя.
Но ныне, помилованный, закалённый многолетними физическими упражнениями (снарядом выступал его собственный вес), свободный душой и телом Осип ностальгично разгуливал по обширным, с детства знакомым ему торговым портам, деловито сверяя время по своему единственному ценному активу — золотым карманным часам. Ветер перемен давно гулял в его вороной голове: от своего доброго, но вышедшего из ума сокамерника он услышал множество историй, приключившихся с ним на землях, что зовутся "Ультрамаром". Земли эти представлялись Осипу тропическим раем, кишащим разного рода сокровищами и не одарёнными умом, заплывшими жиром зажиточными людьми. Он шёл по грубой Мэр-Васской брусчатке, а ногам его чудился горячий песок материка авантюристов и дураков. Он даже переходил на бег, будто ангел, отталкивающийся белоснежными стопами от грешной земли. В конечном итоге его паломничество кончилось: отвесив пару развратных комплиментов напудренным путаночкам, что ошалело оглядывались на вычурно одетого здоровяка, он молниеносно втюхал золотой хронометр скупщику краденого. За купленный с этих денег бутыль рома и сдачу от покупки он выторговывает себе билет на корабль, немедленно производя устную сделку о пути в один конец.
Сидя на мешках с чаем, Осип стрельнул самокрутку у одного из своих попутчиков, прикуривая её от единственной зажжённой в трюме лучины. За бортом шумело море, и шум базарной толпы Мэр-Васса отдалялся, растворяясь в безграничном пространстве чёрного океана. Слушая истории своего улыбчивого соседа, великий комбинатор почувствовал чёткий вкус дыма шаволги на языке. Самокрутка была заряженная, а её бывший владелец, речь которого сын арварошца не слушал, уже пять минут пытался продать ему сомнительного вида кошелёк из рептилии. Господин Гинзбург-Бей громко расхохотался, судорожно отталкивая предложенный ему товар от себя. Самокрутка едва не выпала из его белых губ, когда он, преодолевая хриплый смех, заговорил.
— Кха-а-ага-га... Нет, друг, вы таки перепутали меня с другого моря рыбой. Разрешите лучше узнать, в какой семье водятся такие предприимчивые молодые люди?
– Балаганов, – представился улыбчивый мужчина, не решившийся продолжить втюхивать что-то настолько дородному молодому человеку. Кошелёк упал за пазуху, а на улыбке его блеснул блеклый золотой зуб, – Николай Балаганов.
– О профессии не спрашиваю, – учтиво сказал Осип, – но догадываюсь. Вероятно, что-нибудь интеллектуальное? Судимостей за этот год много?
– Две, – свободно ответил Балаганов. Долгий морской путь до кишащих драгоценностями и потенциальными жертвами комбинаций земель стал плодородной почвой для зарождения первого делового знакомства.
На раскалённую жгучим солнцем Мэр-Васса пристань, оглядываясь назад и дружелюбно махая ладонью стражнику городской темницы, вышел молодой человек. Очевидно, едва покинувший стены не столь отдалённых мест мужчина выглядел, по меньшей мере, сюрреалистично. При убийственной летней жаре он был одет в броский дублет, окрашенный чёрными и белыми полосками, белую рубашку, бежевые брэ и развратнейшие, ярко-красные туфли из мягкой кожи. Ни носков, ни хотя бы портянок под туфлями не было. Этот свободный человек не имел даже шляпы, не успев отыграть свой проигранный в тюремные карты гардероб. Зато в крупной, твёрдой ладони этого мужчины азартным блеском переливались золотые карманные часы. Их он выиграл, и мягкий металл этого нехитрого приспособления согревал его соскучившееся по свободе сердце.
Звали молодого человека Осип Гизбург-Бей. Он не любил вдаваться в подробности своей родословной, а потому говорил кратко: "Мой отец был арварошцем.". Жемчужно-белая кожа Осипа вместе с отсутствием у него даже намёка на южный акцент вызывали сомнения у слушателей, но перечить рассказчику обычно никто не пытался: господин Гизбург-Бей был острым на язык, крепко сбитым человеком, а его прошлое всё же хранило в себе несколько особо ярких криминальных эпизодов, пусть те и скрывались при устных пересказах его жизненного пути.
Его жизненный путь, впрочем, был действительно интересен и витиеват. Почти-незаконнорождённый Осип, отец-арварошец которого был вынужден осесть в Мэр-Вассе под угрозой физической расправы со стороны семьи своей невесты, с самого детства был подвержен его бесценным поучениям и великолепному воспитанию. Сын арварошца скоро усвоил уроки о всемогуществе денег, превосходстве хитрости над силой и о зловещей коварности таких общественных институтов, как "брак" и "законодательство". Словом, учитель Осипа блестяще продемонстрировал жизнеспособность своих учений, таки смывшись из Мэр-Васса спустя долгие семь лет недобровольной семейной жизни и невыносимого им честного труда. С собой, в качестве моральной компенсации, он забрал всё столовое серебро и бриллиантовые серьги своей экс-супруги.
Нельзя сказать, будто внесудебные выплаты ударили по благосостоянию семьи со стороны матери. Промышлявшее банкирским делом семейство Гинзбургов, хотя и не жило в роскоши, но точно не бедствовало, отчего потеря смуглолицего псевдокормильца несла скорее репутационные потери. Маленький Ося критически-сильно напоминал своего отца, отличаясь от него лишь цветом кожи, а потому переживающая по поводу романтического разрыва мать поспешила избавиться от него, наперёд оплатив его обучение и проживание в Мэр-Васской городской школе, тем самым стратегически дистанцировав незаконного ребёнка подальше от своего дома.
Осип уродился далеко не глупым, а потому учителя успели приучить его к счёту, чтению и письму, покуда малыш не успел ничего сообразить и адаптироваться. Но когда соображение и адаптация таки настигли молодую голову, его обучение передислоцировалось за пределы школы. Уже там, в окружении босоногой детворы и знакомых ему школяров, почитающих его за крупное телосложение и врождённую обаятельность, чистый разум сына арварошца научился курить, пить, играть в карты, драться до крови и воровать. Будущий великий комбинатор не голодал, спал в тёплой постели под крышей и получал образование, но тяга к обману и воровству одолевала его, как мартовский кот одолевает зазевавшуюся, незнакомую ему самку. Азарт кружил ему голову даже больше остальных в его окружении, а зародившаяся нужда в табаке и алкоголе лишь сильней подталкивала недоросля на кривую, но очень интересную дорожку.
Осип рос, и вместе с тем росли его аппетиты. Уже познакомившийся с коварством брака подросток познакомился с коварностью законодательства в момент, когда он с парой подельников был пойман за шкирку во время молниеносного грабежа винной лавки. Если бы молодой комбинатор имел несчастье жить там, откуда растут его корни - ему отрубили бы руки. Но он имел несчастье жить в свободном, высококультурном и цивилизованном государстве - поэтому инвалидность ему светила чисто социальная. Школу он окончил досрочно (в конце концов, деньги уже были уплачены), а связь с богатым семейством Гинзбургов стала чисто номинальной: на память о доме, из которого его выгнали без единой копейки, Ося оставил только говорящую фамилию. Тучи сгущались над головой юного комбинатора, проливной дождь норовил свалиться на его светлую голову. Но Осип, вопреки судьбе, лишь только начал собирать грибы.
Скоро накопленные им знания, умения и таланты гражданин Гинзбург-Бей направил на функцию борьбы за выживание. Тогда-то и родился образ великого комбинатора, то есть, по сути, классического, но очень обаятельного мошенника. За годы своей вольной жизни Осип Гинзбург-Бей успел переменить множество профессий. Сперва его взашей выгнали из Мэр-Васского филиала флорендской церкви, когда он, сговорившись со священнослужителями, но не найдя общего языка со стражей, продавал прихожанам места в раю. Великий комбинатор успел нагадить и на репутацию приезжих Мэр-Васских алхимиков: он собирал деньги на разработку технологии производства сахара из воды, на глазах удивлённых инвесторов выпаривая этот самый сахар из заранее подслащённой жидкости. Кроме того, гигант преступной мысли успел даже укрепиться на непаханой почве разводчиков скота, выдавая ощипанных куриц за растущую без перьев породу; разумеется, закрыв свою скотоводческую лавку по мере полного сбора инвестиций зажиточных фермеров. То были яркие бриллианты на поверхности его карьеры. Но в особо голодные времена Осип был вынужден отступать от принципа уважения к Судебнику, и в Мэр-Вассе стали вскрываться дома, комнаты в тавернах и даже сараи. Научившийся орудовать отмычкой сын арварошца порой даже брезговал пятнать душу воровством, вместо этого продавая информацию о вскрытых им жилых площадях более крупным компаниям воров, беря взамен небольшую долю от награбленного. Нередко такие авантюры заканчивались побоями и, не знавший голода Осип, выросший до каких-то сумасбродных размеров, зачастую уверенно выступал в авангарде уличных баталий, оставляя своим противникам синяки, переломы и иногда даже седые волосы. В конечном итоге именно подработка со взломом довела комбинатора до суда, на долгие годы освободив улицы Мэр-Васса хотя бы от одного серийного облапошивателя.
Но ныне, помилованный, закалённый многолетними физическими упражнениями (снарядом выступал его собственный вес), свободный душой и телом Осип ностальгично разгуливал по обширным, с детства знакомым ему торговым портам, деловито сверяя время по своему единственному ценному активу — золотым карманным часам. Ветер перемен давно гулял в его вороной голове: от своего доброго, но вышедшего из ума сокамерника он услышал множество историй, приключившихся с ним на землях, что зовутся "Ультрамаром". Земли эти представлялись Осипу тропическим раем, кишащим разного рода сокровищами и не одарёнными умом, заплывшими жиром зажиточными людьми. Он шёл по грубой Мэр-Васской брусчатке, а ногам его чудился горячий песок материка авантюристов и дураков. Он даже переходил на бег, будто ангел, отталкивающийся белоснежными стопами от грешной земли. В конечном итоге его паломничество кончилось: отвесив пару развратных комплиментов напудренным путаночкам, что ошалело оглядывались на вычурно одетого здоровяка, он молниеносно втюхал золотой хронометр скупщику краденого. За купленный с этих денег бутыль рома и сдачу от покупки он выторговывает себе билет на корабль, немедленно производя устную сделку о пути в один конец.
Сидя на мешках с чаем, Осип стрельнул самокрутку у одного из своих попутчиков, прикуривая её от единственной зажжённой в трюме лучины. За бортом шумело море, и шум базарной толпы Мэр-Васса отдалялся, растворяясь в безграничном пространстве чёрного океана. Слушая истории своего улыбчивого соседа, великий комбинатор почувствовал чёткий вкус дыма шаволги на языке. Самокрутка была заряженная, а её бывший владелец, речь которого сын арварошца не слушал, уже пять минут пытался продать ему сомнительного вида кошелёк из рептилии. Господин Гинзбург-Бей громко расхохотался, судорожно отталкивая предложенный ему товар от себя. Самокрутка едва не выпала из его белых губ, когда он, преодолевая хриплый смех, заговорил.
— Кха-а-ага-га... Нет, друг, вы таки перепутали меня с другого моря рыбой. Разрешите лучше узнать, в какой семье водятся такие предприимчивые молодые люди?
– Балаганов, – представился улыбчивый мужчина, не решившийся продолжить втюхивать что-то настолько дородному молодому человеку. Кошелёк упал за пазуху, а на улыбке его блеснул блеклый золотой зуб, – Николай Балаганов.
– О профессии не спрашиваю, – учтиво сказал Осип, – но догадываюсь. Вероятно, что-нибудь интеллектуальное? Судимостей за этот год много?
– Две, – свободно ответил Балаганов. Долгий морской путь до кишащих драгоценностями и потенциальными жертвами комбинаций земель стал плодородной почвой для зарождения первого делового знакомства.
Последнее редактирование:
