Тепло сокрытое в холоде...
Под дикий гул холодного зимнего ветра Скральдсона и завывания ночных сов в поместье ярла из рода Хальвстрейнов, побочной ветви Айстредов, родился мальчик, которому была уготована великая судьба.
При рождении мальчик получил имя Эйстред от своего отца, ярла Конвига Хальвстрейна. Это имя должно было внушать страх врагам и вызывать гордость у своего народа.
Конвиг Хальвстрейн, он же «Дикий Медведь», второй сын ярла Торвальда, стал править в ярлстве после «загадочной» гибели своего старшего брата, едва вступившего на престол. Имя Конвига и его деяния на слуху по меньшей мере в половине всего Скральдсона, земель Северного Братства и их близлежащих вод. Люди и нелюди знают его как дерзкого налётчика и морехода, разграбившего не один десяток деревень и поселений. Своё прозвище «Дикий Медведь» он получил за ярость в бою, чаще всего выступая в авангарде войска и при этом обладая исполинскими размерами и силой, как у настоящего медведя. Среди простых людей ходит слух, будто в шестнадцать лет он в одиночку сумел побороть целого чернотролля, но стоит ли верить сказочным рассказам простолюдинов? Сам же Конвиг не желал об этом говорить, неизменно уходя от темы. Будучи первоклассным воином и налётчиком, он также был суровым, но справедливым отцом. Эйстред был его первенцем, и Конвиг желал воспитать из сына настоящего наследника, который прославит род Хальвстрейнов на весь Трелив и докажет право своей крови - право Айстредов.
Матерью Эйстреда была баронесса Элия из дома Штайнер, жившая в одной из провинций северного Остфара. Она оказалась в этих диких и ледяных пустошах после налёта на её земли. В тот момент баронесса вместе со своей скромной свитой обходила владения и расспрашивала крестьян, как им живётся и каковы их проблемы. Она совсем не ожидала, что спустя несколько секунд на неё с яростными воплями ринется орда варваров. Они за пару взмахов топорами расправились с немногочисленной стражей и, гогоча, нависли над беззащитной баронессой. Элия смутно помнила тот день; единственное, что запомнила ясно, - как «Дикий Медведь» растолкал своих подчинённых, поднял её на руки и увёз в свой дом, сделав Элию своей женой.
Элия - добродушная и скромная дева, которая любила своё дитя и своего мужа, хотя тот и лишил её роскошной, размеренной жизни в собственной крепости. Элия постоянно была рядом с сыном, пока тот был ещё мал. Она сама кормила его грудью, отказываясь отдавать Эйстреда в руки кормилиц, которых нанял Конвиг. Летними ночами, когда на улице было не так холодно, как зимой, Элия выносила маленького Эйстреда в сад и клала его на траву, щекотавшую его крошечные ножки. Они вместе смотрели на звёзды, а Элия пела ему колыбельные на остфарском языке. Мать будучи баронессой обучала Эйстреда, книги, мифы и легенды, она учила маленького мальчика все тому, что знала сама.
Совсем незаметно пролетели зимы, и вот Эйстред уже научился ходить и разговаривать, хотя всё ещё часто ошибался, что свойственно детям. В свои семь лет мальчик знал два языка: скральдсонский и остфарский, которому его научила мать. С девяти лет ребёнка начали серьёзно обучать самым разным наукам. Конвиг не поскупился на хороших учителей, которых искал в самых разных уголках северного Трелива. Самыми важными для обучения будущего ярла были стратег и тактик Адриан - бывший офицер дартадской армии, прошедший не одно сражение, - а также учитель манер, хитрый и изворотливый де Пюс. Кроме учителей и различных мастеров, в процессе воспитания участвовал уже довольно старый, но до сих пор крепкий как гранит Торвальд. Он перестал править ярлством после того, как потерял левый глаз и правую руку по локоть во время неудачного налёта на остфарскую деревню, где в тот момент дислоцировалось войско местного лорда. Торвальда прозвали «огненная борода», это был крайне смышленый человекчеловек, он был одним из первых, кто заметил необычную особенность мальчика.
Главным наставлением Ковига было - «Никому не доверяй и тогда никто тебя не разочарует, Эйстред, привязанности ослабляют тебя, делают уязвимым, если отбросишь их, то станешь сильнейшим». На тот момент мальчик не придал этому значения, его не окрепший ум не мог понять, как можно недовесить друзьям или наставникам, он забыл эту наставление, но когда-то оно вновь прозвучит в его голове.
Мальчик с детства обладал необычным талантом - умением читать людей, когда все дети играли во дворе Эйстред наблюдал за разговорами и движениям всех, кто был в его поле зрения, запоминая малейшие движения и изменения в поведении, в один вечер Эйстред сидел у окна и наблюдал, как двое хускарлов спорят о добыче. Он не слышал слов, но видел:один смотрит в сторону, второй сжимает пальцы слишком сильно, первый улыбается, но уголки губ напряжены. сказал матери:— «Они подерутся.» Через час так и случилось. Однажды на пиру один дружинник клялся в верности Конвигу. Он говорил громко, красиво, уверенно. Эйстред прошептал отцу:
— Он уйдёт.
— Почему? — усмехнулся Конвиг.
— Он не смотрит тебе в глаза, прикусывает свою губу, он взволнован, я уверен - он лжёт.
Через два месяца тот действительно попытался переметнуться к соседнему ярлу. С этого дня Конвиг начал смотреть на сына иначе. Не как на ребёнка, а как на нечто странное, начиная задумываться о многом, Конвиг не был умён, но даже такое заставило его напрячься.
Уроки начинались с утра и заканчивались поздним вечером. Адриан рассказывал, как нужно управлять солдатами, чем хороша кавалерия и чем плохо ополчение, демонстрируя на столе с помощью деревянных фигурок различные построения и тактические манёвры, на большое удивление Адриана мальчик быстро втянулся, он начал задавать взрослые вопросы о преимуществах определённых мест, о коннице и других родах войск, становясь старше, искусственное поле будто бы превращалось в настоящее, вся картина поля была у Эйстреда в голове, их уроки с Адрианом превращались в настоящие баталии, где мальчик применял весь свой ум и креативность, он избирал необычные тактики и хоть пока что ему было не сравняться с бывалым офицером, но иногда Эйстред одерживал победы, бывалый офицер обучал мальчика стоойкам разных народов учился сражаться с мечом и видя способности юнца избирал необычные методы обуения, оттачивая его талант замечать малейшие движения и намерения до совершенства.
Де Пюс беседовал с Эйстредом вечерами, и, как говорил сам мальчик в детстве: «Сир де Пюс — мой лучший учитель». Видно, чары харизмы хитрого интригана подействовали на ребёнка. Он учил Эйстреда манерам и тому, как нужно говорить с людьми, как их убеждать и как демонстрировать своё превосходство. Учил он и исскуствам переговоров, иногда на практике, беря юнца на различные собрания, предугадывая действия оппонентов и парируя их получая зачастую наиболее лучший исход. Мальчик часто использовал на практике приёмы де Пюса, и те чаще всего срабатывали как надо, даже в общении со взрослыми. Пюс был мастером, он начил мальчика одной простой истине - «не всего можно достичь войно, зачастую можно многое решить словами», он говорил: «Людьми правят не силой — их ведут за их страхом и тщеславием.» Эти наставления очень запомнил юный Эйстред, ещё не раз в будущем, он вспомнит эти наставления.
После того как уроки заканчивались, Эйстред выходил во внутренний двор, где его уже ждал старик Торвальд с тренировочным мечом. Хоть у Торвальда и не было больше руки, его опыт никуда не исчез. Он мог часами тренироваться с внуком, оттачивая его удары и приёмы. Торвальд много говорил с внуком, оттачивал его навыки, сам старик обладал похожим даром и пока у него было время, он старался пробудить его в мальчике, он подмечал, что Эйстред сильно отличается от своего отца, Огненная борода и Мальчик были очень похожи. Сражаясь с Торвальдом, Эйстред проигрывал десятки раз, но это было осознанным решением: он изучал поведение деда, подмечая, как тот атакует и защищается. Он узнал, что после защиты Торвальд всегда делает выпад левой ногой, при этом на мгновение зажмуривая свой единственный глаз. Юнец изучал старика месяцами, и после множества поражений он наконец применил знания, которые копил всё это время. Это помогло ему: пусть и с трудом, но он смог одолеть опытного Торвальда, окончательно осознав, что сила - далеко не самое главное.
Торвальд не был глупым варваром. В молодости он воевал не только топором — но и головой. И в долгие зимние вечера он рассказывал внуку не о подвигах, а о просчётах. Он рассказывал о временах, когда Айстереды почти объединили Север.
— Мы были близки, — говорил он. — Один ярл за другим склонял колено. Не из страха. Из выгоды. Они понимали, что единый Север богаче и сильнее.
— Почему не получилось? — спрашивал Эйстред.
Торвальд долго молчал.
— Потому что ярлы боятся потерять право быть ярлами.
И в этих словах было больше, истинны и правды чем в любом военном рассказе. Старик говорил ему, что несмотря на то, что они всего-лишь побочная ветвь, мальчик должен считать себя истинным наследником. Тем, кто спустя века сможет вернуть былое величие Айстередов, тем, кто станет «Королём севера». Эти слова он слышал и от отца, и от тех немногих, кто знал настоящую правду об их происхождении - это и стало его целью, маленький ещё не окрепший Эйстред начал стремиться к тому, что не удавалось никому из его рода.
Поход за морем.
Годы продолжали неумолимо течь. Юнцу Эйстреду Хальвстрейну исполнилось уже тринадцать зим, и он был готов к судьбе, к которой его готовили всё это время. Отец впервые взял его в военный поход. Конвиг вместе с сыном и небольшим отрядом из двух сотен лучших воинов взошли на свои корабли - их целью были богатые берега Остфара. Они плыли несколько дней. Юнец смотрел на бескрайние тёмные воды. И вот наконец они увидели землю, а на ней - небольшую рыбацкую деревушку.
Спустившись на сушу, воины Конвига тихо обошли поселение с разных сторон. Когда Конвиг протрубил в боевой горн, на деревню помчалась орда яростных северян. Они без труда убивали рыбаков, не чувствуя ни жалости, ни сочувствия. Эйстред, словно потерянный, ходил по пятам за отцом, пока вдруг не потерял его из виду. В этот момент из грязной хибары, возле которой стоял юноша, с воплями выбежал рыбак, вооружённый деревянным веслом. Он уже замахнулся на юнца, но тот вовремя отпрыгнул в сторону. Эйстред понял: медлить нельзя, сейчас или он, или его… Он выхватил короткий клинок из ножен. Несколько раз промахнувшись, он всё же сумел поразить цель, отрубив рыбаку ухо. Мужик схватился за голову и упал на колени. Эйстред сомневался лишь мгновение, после чего срубил противнику голову. К этому времени большая часть жителей была перебита, а воины возвращались на корабли, дабы оставить там небогатую добычу. Это была лишь тренировка перед чем-то более серьёзным, и Эйстред это понимал - и был готов.
Главной целью похода была небольшая деревянная крепость в лесу. Это был торговый узел, через который ходили караваны. Остановившись в лесу подле неё, налётчики стали обсуждать план. Именно здесь юный Эйстред внёс свою лепту: он предложил группе людей, переодетых торговцами, проникнуть внутрь крепости, чтобы под покровом ночи перебить стражу и открыть ворота. Конвигу понравился этот замысел. Когда начали выбирать тех, кто пойдёт на дело, первым вызвался сам Эйстред, а за ним и другие воины. Конвига терзали сомнения, но он не подал вида.
Эйстред и несколько бойцов переоделись в простые одеяния, заблаговременно взятые в рыбацкой деревне. Оттуда же прихватили товар: рыбу и снасти. Они подошли к воротам, и тут юнцу пригодился остфарский язык. Он представился Алриком, сыном старейшины, и стража поверила ему, пустив внутрь. Хотя воинов смущало, что «простые рыбаки» выглядели слишком крепкими и были подозрительно молчаливы… Группа просидела в крепости несколько часов до наступления темноты. Стража потеряла бдительность и не заметила, как к ним подошли «рыбаки» и перебили их, не издав ни единого звука.
Ворота распахнулись. Эйстред свистнул, и из лесной чащи на штурм бросились остальные воины. Сражение в крепости длилось несколько часов. За это время Эйстред самолично зарубил нескольких стражников и торговцев, которым не повезло оказаться в ту ночь за стенами. К утру всё закончилось. Воины Конвига собрали награбленное и погрузили на корабли. После этого похода Эйстред стал совсем другим человеком и получил своё прозвище - «Лисёнок», скорее шутливое в силу возраста, но позже всё изменится, за десяток с лишним лет «Лисёнок», превратиться в человека, чьим именем будет «Лисий ярл».
Море крови, и поле в крови...
Вернувшись на родину, Эйстред проявил небывалый интерес к кораблестроению. Он видел непрактичность судов Конвига, называя их «детскими шлюпками», и понимал, что для настоящих сражений на море они совсем не годятся. Эйстред пытался объяснить это отцу, но тот постоянно отнекивался, говоря: «Мы не пираты и уж тем более не мореплаватели». Юноша не ожидал такого отпора: он надеялся, что отец выслушает его, как тогда в походе.
Не приняв отказа, Эйстред собрал группу верных подданных и мастеров и решил втайне от отца создать корабль нового образца. Он хотел доказать Конвигу на деле, насколько хороши качественные боевые суда. В работе ему помогал верный друг, с которым он познакомился в походе на Остфар, - бедный, но очень храбрый воин Биргир Магнуссон.
Строительство шло вдали от поместья ярла, на лесной опушке у реки. Прошли месяцы, и наконец корабль был готов. На него было потрачено много сил; в один момент судно чуть не обнаружили охотники, но их вовремя отвлёк Биргир. Наконец корабль спустили на воду и пригнали к пристани ярлства. Эйстред позвал отца, сказав, что того ждёт сюрприз. Конвиг был поражён. Сначала он подумал, что сын угнал судно у остфарского флота, и был ошарашен, узнав, что это их собственная работа. Увидев талант сына, Конвиг признал его право управлять всем флотом Хальвстрейнов. Позднее этот корабль был переименован в честь покойного Торвальда, и на нём северяне не раз ходили в далёкие походы.
Ученик и три учителя.
После возвращения из остфарского похода Эйстред перестал быть обычным ребёнком. Не по годам, а по своей сути. Взгляд его сталнамного тяжелее, движения увереннее, молчание глубже. Конвиг, заметив перемены, удвоил внимание к обучению сына. Трое наставников, каждый по-своему, продолжали лепить из мальчика то, что должно было стать оружием. Адриан к тому времени поседел ещё больше. Дартадская выправка никуда не делась, но в глазах бывшего офицера появилась усталость человека, который слишком долго живет среди чужаков. С Эйстредом он говорил иначе, чем с другими — не как с учеником, а как с равным.
Их занятия вышли за пределы деревянных фигурок на столе. Теперь они разбирали настоящие сражения — те, что Адриан помнил по службе в Дартаде, и те, что Эйстред видел своими глазами. Часами они спорили о том, почему легионеры проиграли при Фьордовом перевале и можно ли было спасти армию ярла Хальфдана, попавшую в засаду.
— Ты мыслишь правильно, — говорил Адриан, водя пальцем по карте. — Но ты мыслишь как северянин. Для тебя битва — это схватка. Для дартадца битва — это порядок. Если порядок сломан, битва проиграна, даже если каждый воин дерется как бог.
— Значит, надо ломать порядок, — отвечал Эйстред.
— Именно. Но чтобы ломать, надо понимать, как он строится, его суть.
Адриан учил его видеть не только полю боя, но и тому, что за ним — снабжение, организация, взаимодействия, мораль, время. Все, что кажется мелочью, но на деле решает исход. Эйстред запоминал. Он начал вести записи — не просто наблюдения, а целые трактаты о том, как воюют разные народы. Хаккмарцы, дорпатцы, остфарцы, дартадцы. Он собирал эти знания, как другие собирают трофеи, покупая различные книги и раскрашивая заморских капитанов и воинов, незабвая всё записывать.
Де Пюс в эти годы стал для Эйстреда кем-то вроде второго отца. Не по крови — по духу. Хитрый, изворотливый, с вечной полуулыбкой на тонких губах, он учил юношу тому, чего не знал ни один простой северный воин, их интересовало лишь то кто сильнее, забывая о главном — об уме.
— Ваш отец, как и многие здесь считают, что врага убивают топором, — говорил Пюс, расхаживая по комнате. — Это ошибка. Врага убивают его собственным тщеславием и гордостью. Топор лишь добивает.
Он учил Эйстреда говорить. Не просто складывать слова в предложения, а вкладывать в каждое слово скрытый смысл. Учил молчать — потому что молчание часто говорит громче любых речей. Учил слушать, а точнее слышать не слова, а то, что за ними следует.
— В Дорпате, — рассказывал Пюс, — есть поговорка: «Скажи мне, что ты покупаешь, и я скажу, кто ты». Это не про товары, а про желания. Люди покупают не вещи — они покупают надежду, страх, гордость. Если ты поймешь, чего человек хочет на самом деле, ты сможешь продать ему что угодно, даже то, что ему не нужно.
Эйстред учился. Он начал замечать, как купцы торгуются, как воины хвастаются, как женщины улыбаются. В каждой мелочи он замечал отражение внутреннего мира человека и учился этим пользоваться. Однажды, когда ему было пятнадцать, он присутствовал на переговорах между Конвигом и соседним ярлом, cпор шел о границах — старый как пень, бесконечный и бесполезный, ведь из года в год никто не мог договорится. Оба ярла орали друг на друга, потрясая кулаками, и дело шло к драке, впрочем как всегда, Эйстред, сидевший в углу, вдруг поднялся и подошел к столу. Медленно, спокойно, с той самой полуулыбкой, которую перенял у Пюса.
— Уважаемый ярл, — обратился он к соседу. — Мой отец, как вы знаете, человек горячий. Он говорит то, что думает, и не умеет хитрить, но я слышал, что ваша дочь недавно родила сына, чтож поздравляю. Наследник — это великое дело, он сможет продолжить ваш великий род.
Ярл опешил от такой смены темы. Кивнул, не понимая.
— А мой отец, — продолжал Эйстред, — недавно потерял лучшего коня. Старость, ничего с этим не поделаешь. Так вот, я подумал: может, не стоит ссориться из-за полосы леса, где даже звери не водятся? Вам нужны пастбища на востоке, ведь так? Там трава сочнее и больше, как раз подстать вашему хозяйству, а моему отцу нужен проход к морю для торговли, давайте я попробую нарисовать вам новую границу. Так, чтобы это устроило каждого.
Он нарисовал. Быстро, уверенно, проведя линию прямо по спорной территории, разделив ее так, что оба ярла получили желаемое. Конвиг смотрел на сына с удивлением, а сосед — с уважением.
— Откуда ты знаешь про дочь? — спросил сосед позже, когда они уже пили за мировую.
— Люди говорят, — улыбнулся Эйстред. — А я слушаю и запоминаю. — Пюс, наблюдавший за всем из тени, довольно кивнул. Ученик запомнил уроки своего учителя.
Торвальд «Огненная Борода» к тому времени почти не выходил из своей башни. Старость и раны брали свое, но разум старика оставался острым, как в молодости. С внуком они виделись реже, но каждую встречу Торвальд использовал, чтобы передать самое важное. Торвальд рассказывал о прошлом. О временах, когда Айстреды были близки к объединению Севера. О том, как один за другим ярлы склоняли колено, признавая власть сильнейшего. О том, как всё рухнуло из-за глупости и гордыни.
— Мы были правы, — говорил старик, глядя в огонь своим единственным глазом. — Север должен быть единым. Иначе его сожрут. С юга придут дартадцы, с востока — хаккмарцы, с запада — неведомо кто. А мы будем грызться за клочки земли, пока не перебьем друг друга.
— Почему же ярлы не понимают этого?
— Понимают, но боятся. Боятся потерять свою власть, свои наделы, лучше быть первым в своем болоте, чем последним в великом море, так они думают и умирают за эту глупость.
Эйстред слушал, Впитывая каждое слово.
— Ты должен исполнить то, что доселе не удалось никому из нас, — сказал Торвальд однажды. — Ты — истинный наследник, не потому, что твой отец Конвиг или потому что в тебе течёт кровь Айстередов, хоть уже и не так много, а потому, что ты видишь дальше других, потому что умеешь ждать, потому что не боишься быть хитрым.
— А если я не хочу быть королем?
— Хочешь, ты просто еще не знаешь этого, но когда придет время, ты поймешь, что кровь Айстредов не прощает слабости.
Этот разговор Эйстред запомнил навсегда, как запомнил взгляд деда — горящий, несмотря на старость, несмотря на увечья, несмотря на близкую смерть.
Торвальд умер через полгода. Тихо, во сне, как и подобает старому воину, Эйстред стоял над его телом и думал о том, что теперь он остался один, Совсем один, если не считать отца и наставников, больше небыло того, кто понимал его истинную натуру, того, кто был так похож на него самого.
— Я не подведу, — прошептал он. — Клянусь!
Чужие языки — чужое оружие
В те же годы Эйстред погрузился в изучение того, что считал важнее меча — знания. Комната, где он проводил вечера, превратилась в картографическую мастерскую, стены увешаны пергаментами, привезенными купцами или добытыми в набегах, на столе —лежат книги написанные на языках, на которых не читал никто в поместье, кроме него и Адриана.
Амани он изучал как общий язык коммуникации с торговцами или купцами ещё в раннем возрасте наравне с Остфарским. Хаккмарский язык он осваивал по-своему, не просто заучивал слова, а искал в них отражение души народа. Хаккмарцы говорили рублено, коротко, без лишних оборотов, их предложения строились как боевой порядок: подлежащее — сказуемое — цель, никакой красоты, только эффективность. По вечерам, оставшись в одиночестве, Эйстред бормотал хаккмарские фразы, вживаясь в ритм чужой речи, узнал, что хаккмарцы не знают слова «отступление» — есть только «смена позиции для новой атаки», что у них нет понятия «поражение» , есть только «временная неудача». Этот народ не умел проигрывать, потому что их язык не давал им слов для этого.
Дорпатский был противоположностью, язык торговцев и дипломатов, где одна фраза могла значить три разных вещи в зависимости от того, как повернуть голову. Пюс учил его читать между строк.
— Слушай не слова, — наставлял он. — Слова — это дым, слушай паузы, смотри на глаза, в Дартаде говорят одно, подразумевают другое, а делают третье, если ты понимаешь только первый слой, то ты уже проиграл. Эйстред учился, разбирал речи заезжих купцов, записывал интонации, анализировал жесты. Через год мог не только говорить на дорпатском, но и определять, из какой провинции купец, по выговору, ещё через год стал понимать, когда тот лжет, даже не вслушиваясь в слова.
Знание богов оказалось не менее важным, Элия рассказывала об остфарском пантеоне — о Флоренде, что безгрешен, о дворце благодаря которому мы все ходим по этой земле. Адриан же рассказывал иначе.
— Дартад — это армия, — объяснял он. — Есть главный бог-император, архиепископы, суденсы и множество других, каждый знает свое место и есть чёткая иерархия, почти каждый Дартадец верит в порядок, для него нарушить строй — значит оскорбить главного бога, самого Императора.
— А если их строй сломать?
— Тогда они проиграют. Не потому что слабее, а потому что потеряют свою веру.
Эйстред начал собирать сведения о чужих богах. Узнал, что хаккмарцы поклоняются предкам, что для них нет большего позора, чем умереть не в бою — душа такого воина не попадет в чертоги, а будет вечно скитаться в холоде. Что дартадские купцы приносят жертвы перед каждой крупной сделкой, и чем крупнее сделка, тем жирнее жертва. Что остфарские рыцари верят в святость клятв, данных перед алтарем, и скорее умрут, чем нарушат слово.
Так знание становилось оружием, которое острее любого меча.
Боевые стойки. Тысяча движений
Тренировки с Торвальдом, пока дед был жив, заложили основу, но после его смерти Эйстред не прекращал занятий, он продолжил заниматься сам, превратив изучение боя в науку, которую необходимо постигать почти всю жизнь, узнавая всё больше информации, ведь каждый народ сражался по разному. Он не просто учился сражаться, он учился понимать, как дерутся другие, каждый спарринг, каждое наблюдение за воинами, каждый бой, который он видел, ложились в копилку знаний. Эйстред заметил: у каждого бойца есть привычки, кто-то перед атакой прикусывает губу, кто-то чуть отводит локоть перед ударом, а кто-то смотрит туда, куда собирается бить, за мгновение до движения. Эти мелочи невозможно скрыть — они въедаются в тело годами тренировок и отточением навыков. Эйстред, старался запоминать повадки, продолжал свои записи, Адриан дарил книги и манускрипты, про стили боёв, народов Кеменлада. К пятнадцати годам он мог предсказать удар за мгновение до того, как он начинался. К семнадцати — читал противника как раскрытую книгу, видя не просто движения, а цепочку решений, ведущую к ним, но одной защиты мало. Нужно было нападать так, чтобы самому оставаться нечитаемым, Эйстред экспериментировал, он изучал кодексы и догматы рыцарей, их стойки и "старые школы", изучал то, как сражаются его народы и, как те, записи о которых попадали к нему в руки, мальчик пробовал разные стойки, разные хваты, разные ритмы боя, то атаковал быстро, как остфарец, то медленно, как дартадец, то хаотично, как северянин, он учился быть непредсказуемым, подстраиваясь под противников наилучшим образом, Эйстред придумал собственный стиль боя, что содержал себе множество разных стилей, стиль боя, который он будет совершенствовать всю жизнь, узнавая новое о других народах и их техниках.
Битва у трёх холмов.
Восемнадцатую зиму Эйстред встретил командиром отряда. Конвиг, видя способности сына, все чаще поручал ему самостоятельные задания. Первое настоящее испытание пришло, когда ярл Харальд, сосед с восточных земель, попытался отжать спорные пастбища, Конвиг дал сыну сотню воинов — немного, но достаточно, чтобы пощипать врага и ослабить того, по крайней мере на то бы расчёт уже немолодого ярла.
— Не лезь в драку, — наставлял отец, положив тяжелую руку на плечо. — Пожги деревни, перехвати обозы, заставь его отступить, не рискуй понапрасну.
Эйстред кивнул, но у него был другой план. Три дня он изучал местность, три холма господствовали над равниной, центральный — самый высокий давал обзор на все окрестности. Харальд, как опытный воин, поставил лагерь именно там, как и следовало ожидать. Прямая атака была самоубийством — триста воинов Харальда против сотни Эйстреда. Но "Лисёнок" смотрел не на холмы, а на то, что между ними — Маленький ручей, питавший лагерь и узкая тропа, по которой ходили за водой. Лес, подступающий к подножию с западной стороны. Ночью его люди перекрыли ручей, отведя воду в сторону. Работали они тихо, без огней, передавая друг другу камни и дерн. К утру лагерь Харальда остался без воды.
Эйстред не стал ждать, когда жажда заставит врага действовать, он вывел отряд на дальний холм, самый низкий и неудобный, и демонстративно разбил лагерь. Поставил шатры, разжег костры — все, чтобы его заметили. Харальд клюнул, увидев врага, который наглорасположился в пределах видимости, он повел войско в атаку. Триста воинов, построившись клином, двинулись вниз по склону, затем вверх, к холму Эйстреда. Строй смешался, воины растянулись по склону, кто-то отстал, кто-то вырвался вперед. Эйстред ждал, стоя на вершине с мечом в руке, и считал. Когда первые ряды врага достигли двух третей подъема, он дал сигнал, два десятка воинов, скрытых в лесу у подножия, ударили в левый фланг. Еще двадцать — в правый. Сам Эйстред с оставшимися пятьюдесятью принял удар на себя, но не в лоб, а чуть сместившись, заставляя врага разворачиваться. Харальд потерял управление, его воины, уставшие после подъема, атакованные с трех сторон, не понимали, где главный удар, они сбились в кучу, мешая друг другу и топча своих же.
Бой длился недолго. К закату Харальд, раненный в плечо, сидел на земле, а его люди бросали оружие.
— Как? — спросил он, глядя на восемнадцатилетнего юнца. Глаза его были полны непонимания. — Как ты это сделал?
— Ты сделал то, что я ожидал, — ответил Эйстред, Усталость наваливалась на плечи, но голос звучал ровно. — Увидел врага и атаковал, потому что ты воин. Воины всегда атакуют, когда видят врага. Это ваша сила и ваша слабость.
— Я мог не атаковать.
— Мог, но ты не подумал о воде, не подумал, почему я выбрал этот холм, не подумал, что лес слишком близко. Ты думал только о бое, а бой — это лишь последний шаг.
Харальд сдался, он принес клятву верности, роду Хальвстрейн. Это была победа, успешная, но по возвращении домой, отец был так же суров и сух, как и всегда, даже не похвалив своего сына.
Морская битва у мыса Воронов
К двадцати годам Эйстред командовал не только отрядами на суше, но и флотом. Корабли, построенные по его чертежам, бороздили прибрежные воды, принося доход от торговли и дань с тех, кто пытался торговать без спросу, но пираты Северного Братства не желали подчиняться. Их быстрые ладьи нападали на купеческие суда, уходя от погонь в бесчисленных фьордах, Конвиг советовал проучить их набегом на берег.
— Высадимся, сожжем пару деревень, повесим десяток вожаков — успокоятся, — говорил он за вечерней трапезой.
Эйстред молчал, обдумывая. Он знал: пираты знают каждый камень на своем побережье, если высадиться, они уйдут в леса и будут резать людей по одному. Значит, бить надо на море, около месяца он изучал повадки пиратов, как они атакуют, как уходят, как выбирают жертву, их тактика была проста: окружить, взять на абордаж, перебить команду и скрыться, пока не подошла помощь, их ладьи были легки и маневренны, но плохо держали удар — тонкие доски, рассчитанные на скорость, а не на бой.
Эйстред приказал переоборудовать три своих корабля, укрепил борта дополнительными досками, поставил на носы тяжелые тараны, окованные железом, теперь его корабли стали медленнее, но превратились в плавучие крепости. Место для боя он выбрал заранее — узкий пролив между мысом Воронов и скалистым островом, там пираты не могли развернуться, их преимущество в маневренности исчезало.
Осталось заманить их в ловушку, Эйстред отправил один корабль, груженный «ценным товаром» — на самом деле мешками с песком и камнями, прикрытыми сверху тюками шерсти. Корабль шел медленно, демонстративно беспомощно, прямо мимо пиратских берегов, пираты напали на рассвете. Пять ладей выскользнули из утреннего тумана, окружая добычу, их крики разносились над водой, предвкушение легкой победы пьянило лучше вина, Эйстред ударил с двух сторон, его корабли, скрытые за мысом, вошли в пролив, перекрывая выход. Пираты оказались зажаты между скалами и укрепленными бортами врага.
Бой длился несколько часов, пиратские ладьи бились о скалы, пытаясь уйти, но везде натыкались на тараны, Эйстред не брал пленных — только тех, кто мог дать информацию, к закату море у мыса Воронов стало красным, а обломки ладей усеяли берег на милю вокруг.
Из пяти ладей уцелела лишь одна, старый пиратский вожак, которого привели к Эйстреду, стоял на коленях, глядя на молодого Лиса со смесью страха и уважения. С этого дня ни один корабль не проходил мимо владений Эйстреда без его ведома. Море стало его союзником.
Биргир Магнуссон.
В том первом походе, когда тринадцатилетний Эйстред впервые убил человека, рядом оказался воин, которого он раньше не замечал. Невысокий, жилистый, с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами, он оттащил мальчика от тела, прикрыл щитом, когда мимо пробегали свои. Эйстреда удивило, что воин не смотрит на него с подобострастием, как на сына ярла, не ждет благодарности, а просто делает своё дело. Позже он узнал имя — Биргир Магнуссон, безземельный, из бедного рода, наемник без будущего, таких было много в дружине Конвига — люди, которым нечего терять, кроме своей жизни, но Биргир отличался, он не лебезил перед знатными, не искал выгоды, не пытался выслужиться. Он просто делал свое дело — хорошо, молча, без лишних слов, Эйстред заинтересовался, он начал наблюдать за Биргиром, как наблюдал за всеми, но в этом наблюдении было что-то новое, не анализ врага, а попытка понять друга. Биргир был прост. Пугающе прост, у него не было хитростей, не было скрытых мотивов, не было второго дна, если он улыбался, значит было весело, если хмурился, значит, что-то не нравилось. Его можно было читать как детскую книгу и в этом была его сила, с годами Биргир стал для Эйстреда не просто другом, а чем-то большим, единственным человеком, рядом с которым он мог не играть роль, не быть сыном ярла, стратегом, хитрецом, апросто быть.
Их отношения строились на странном равновесии, Биргир никогда не забывал, что Эйстред — его господин, но и Эйстред никогда не напоминал об этом, они пили вместе, ели из одного котла, спали у одного костра, воины привыкли видеть их рядом и перестали удивляться.
Эйстред рассказал Биргиру о своем происхождении через три года после знакомства, это случилось после тяжелого боя, они сидели в палатке, Биргир перевязывал рану на плече Эйстреда, и вдруг, без всякой причины, Эйстред заговорил, рассказал об Айстередах, о цели, о праве на корону. Биргир молчал долго, а потом сказал, что пойдет с ним, не за золотом, не за славой — просто потому, что друг. Эйстред смотрел на него, на этого простого, нехитрого человека, который только что взял на себя ношу, способную раздавить любого и понял, что это и есть то, чему учил отец, но ошибался — привязанность не ослабляет, привязанность делает его сильнее.
Рагнар и «Избранные».
К двадцати одному году Эйстред командовал флотом и третью дружины, но этого было мало. Ему нужны были воины, которые мыслили бы как он — не силой, а головой, которые могли бы исчезать в лесу и появляться там, где их не ждут, которые умели бы ждать, наблюдать и бить точно.
— Мне нужен отряд, — сказал он отцу. — Не просто воины, а те, кто сможет выполнять сложные задачи: разведка, диверсии, быстрые удары.
— Таких мало, северяне хороши в открытом бою, но хитрить не любят, скажут — трусость.
— Те, кто выживут, не скажут.
Конвиг посмотрел на сына долгим взглядом, он уже привык, что Эйстред видит дальше и глубже, чем положено его годам.
— Ищи. Если найдешь таковых, то забирай себе, коли захотят служить под твоим началом.
Эйстред искал долго, объездил пол-Скральдсона, смотрел на молодых воинов, проверял их в деле. Большинство отсеивались сразу — слишком шумные, слишком предсказуемые, слишком любящие славу, он нашел двадцать человек, не лучших бойцов Севера, но лучших в том, что он считал важным: в умении видеть, ждать и бить точно, рыбаки, привыкшие часами сидеть в засаде с острогой, охотники, умевшие читать следы, воины, которые не рвались в первые ряды, но никогда не отступали.
Главным среди них стал Рагнар, прозванный Железным. Они встретились случайно, Эйстред заехал на турнир в отдаленном ярлстве, где молодые воины мерялись силой, Рагнар не был похож на других северян — не огромный, не могучий, но быстрый как ветер, он вышел против троих противников по очереди и победил всех, не получив ни царапины. Эйстред смотрел, как он двигается, и видел то, что другие не замечали. Рагнар не просто дрался, он читал противников, видел их слабости, предугадывал удары, использовал их же силу против них самих. После турнира Эйстред подошел к нему, они смотрели друг на друга, молча и долго, каждый оценивал, просчитывал, решал.
— Мне нужен командир для моего отряда и я уверен, что ты один из немногих, кто справится с этим.
— Для какого отряда?
— Которого еще нет, мы создадим его вместе.
Рагнар подумал недолго и согласился.
Создание «Избранных» заняло полгода, Эйстред и Рагнар вместе отбирали людей, вместе тренировали, вместе придумывали тактику, отряд не был похож на обычную дружину ярла: никаких знамен, никаких громких титулов, никакой показной храбрости, но он был элитой.
— Забудьте о славе, если вы хотите, чтобы о вас пели саги, идите в дружину к моему отцу, здесь вы будете делать то, о чем нельзя рассказывать, здесь вы будете моими глазами и ушами, здесь вы будете умирать тихо, чтобы другие жили громко. Пятьдесят человек слушали молча, они уже знали, на что идут, тренировки были жестокими, Рагнар гонял их до изнеможения, заставлял драться в темноте, в лесу, в воде. Эйстред же учил их думать — разбирать тактические задачи, запоминать карты, анализировать противника.
— Сила мало что решает, сильный бьет в лоб в надежде убить, умный же бьет туда, где слабое место, вы обязаны быть вторыми.
К весне отряд был готов. Пятьдесят человек, способных исчезать в лесу и появляться там, где их не ждут, пятьдесят человек, которые могли неделю сидеть в засаде, питаясь кореньями, и ударить точно в нужный момент, пятьдесят, преданных Эйстреду так, как не были преданы никому. Отношения с Рагнаром складывались иначе, чем с Биргиром, если Биргир был другом, с которым можно было забыть о войне, то Рагнар был соратником, с которым война не прекращалась никогда.
Битва в Белом лесу.
Двадцать два года. Война с ярлом Торгримом Северным, который отказался признавать растущую силу Хальвстрейнов, Торгрим был стар, хитер и опытен, он собрал пятьсот воинов — лучших из лучших, проверенных в десятках битв, Эйстред мог выставить только две сотни — остальные прикрывали границы от других врагов.
— Мы не сможем победить в открытом поле, — сказал он на совете. Рагнар, Биргир и еще несколько командиров слушали молча. — Значит, мы сделаем так, чтобы недопустить такого сражения, сделаем так, чтобы Торгрим играл по нашим правилам.
Эйстред отступил вглубь своих земель, сжигая за собой деревни, не только для того, чтобы лишить врага припасов, но и для того, чтобы заманить его туда, где Лис знал каждый камень. Белый лес простирался на много миль вдоль границы: густой, тёмный, с болотами и оврагами, где даже летом лежал снег. Торгрим вошел в него, уверенный, что через три дня выйдет к поместью Эйстреда и раздавит наглеца, его планам несужденно было сбыться. Эйстред распределил «Избранных» и дружинников отца на десятки и расставил по всему маршруту Торгрима, не линией, а сетью, каждый десяток знал только свой участок, но все вместе они работали как одно целое, они не вступали в открытый бой, вместо этого они ждали, наблюдали, били из засад и исчезали, как тени, хоть и дружинники конника справлялись с этим сильно хуже, ведь небыли обучены для такого боя.
Первый день Торгрим потерял пятьдесят человек, cтрелы летели из-за деревьев, копья вылетали из сугробов, воины проваливались в волчьи ямы, прикрытые снегом, во второй день уже целую сотню. Люди начинали бояться, шептаться, оглядываться на каждый шорох, на третий день Торгрим приказал жечь лес, поняв, что просто так не сможет его преодолеть. Это была ошибка, огонь распространялся быстро, безконтрольно, отрезая пути отступления, сжигая припасы, убивая своих же. В дыму и панике «Избранные» и бравые воина Коннига, чувствовали себя как дома, грамотное распределение обученных избранных и дружинников отца принесло хорошие плоды, ведь даже необученный воины знали куда идти и что им надо делать, "Избранные" знали каждую тропинку, каждый ручей, каждую низину, где можно спрятаться.
К вечеру третьего дня Торгрим вывел из леса менее сотни человек, остальные остались в Белом лесу: мёртвые, раненые или просто сгоревшие. Торгрим стоял на опушке, глядя, как из леса выходят люди Эйстреда. Их так же было около двухсот почти все, кто вошел, почти все выжили, основные потери пришлись лишь на пожар, в котором погибло около тридцати человек из дружины отца.
— Ты не воин. Ты охотник. Ты травил нас, как зверей.
— Воин убивает врага, при этом он всегда готов отдать свою жизнь во имя Торегина, а охотник кормит семью, ведь ему есть ради чего сохранять свою жизнь. Я предпочитаю быть охотником.
Торгрим принес клятву. Так Север продолжал сжиматься вокруг Эйстреда, как удавка.
Дуэль с отцом. Смерть Дикого Медведя.
Эйстред не торопился становиться ярлом. Он ждал, пока отец сам не почувствует, что время пришло. Конвиг позвал его сам, это случилось весной, когда снег только сошел и земля еще не просохла, старый ярл вышел во двор, где Эйстред тренировался с «Избранными», и долго смотрел, как сын рубит чучела.
— Хорошо дерешься, пожалуй даже лучше меня.
— Ты сам учил меня, как и мои учителя, хоть и никогда не хвалили и не гордился.
— Учил, но ты пошел куда дальше, чем я мог себе представить.
Конвиг помолчал.
— Завтра. На рассвете. На поле у реки. — Конвиг сказал это уходя в дом, будто бы в этом небыли ничего особенного.
Эйстред кивнул, он знал, что этот день рано или поздно настанет. Это был единственный нормальный способ передать власть — доказать свою силу над предыдущим ярлом, перед воинами, дабы у тех неосталось никаких сомнений. Вечером он пришел к матери, Элия сидела у окна, глядя на закат, она почти не изменилась за эти годы — те же мягкие черты, те же печальные глаза, север угнетал её, но другого выбора небыло.
— Ты уже знаешь, мама?
— Знаю, Эйстред, отец успел сказать, когда шёл отдыхать перед завтрашним днём.
— Ты не пытаешься отговорить не меня, не его?
— Нет, это ваш обычай, я чужая здесь, но я научилась уважать чужое.
Она взяла его за руку.
— Скажи мне честно, сынок, ты боишься?
— Да. — Ответил Эйстред после недолгой паузы.
— Это хорошо, нести бояться страха, если ты боишься, значит ещё жив.
— Я боюсь не смерти, я боюсь лишь того, что не смогу, что подведу отца и наш род.
— Сможешь, ты сильный, сильнее, чем думаешь.
Эйстред молчал.
— Я буду ждать. И молиться своим богам. Хотя они далеко.
Утро было серым и тихим.
Дождь моросил с ночи, превратив поле для поединка в грязевое месиво, вокруг собрались все, кто имел право носить оружие в ярлстве — сотни две-три воинов, хускарлов, вольных дружинников. Они стояли молча, понимая, что увидят не просто бой, а возможно смену эпохи.
Эйстред вышел первым. На нем была простая кожаная куртка, да лёгкая кольчуга, облегающая тело. В руках — полуторный меч, выкованный по его заказу: легче северных клинков, длиннее остфарских, сбалансированный так, чтобы им можно было работать и одной рукой, и двумя, меч, прошедший с ним десятки битв, помнивший вкус крови врагов.
Конвиг вышел следом.
«Дикий Медведь» был в полном вооружении, тяжёлая полугласная броня, обтянутая медвежьей кожей, закрывающая тело от горла до колен. Стальной шлем с личиной, скрывающей лицо. Щит, обтянутый неизвестной шкурой — скорее всего трофей с той самой охоты на чернотролля, о которой ходили легенды. В руке — огромный боевой топор, способный одним ударом разрубить человека пополам. Даже в шестьдесят лет Конвиг внушал страх и ему мало кто осмеливался бросить вызов.
Они встали друг против друга на расстоянии десяти шагов, дождь стучал по шлемам, по щитам, по клинкам, воины затаили дыхание.
— Ты не наденешь броню? — спросил Конвиг. Голос его звучал глухо из-под шлема.
— Нет, не надену, не в этот раз.
— Гордость убьет тебя быстрее моего топора.
Началось, дуэль между отцом и сыном, которая должна решить будущее рода Хальвстрейн.
Эйстред не спешил, он двинулся по кругу, держа дистанцию, изучая отца. Конвиг стоял на месте, тяжелый, как скала, только поворачивался вслед за сыном, он не нападал первым, а ждал, давая Эйстреду право начать. Право, от которого Эйстред отказался. Минута. Две. Три. Воины начали перешептываться — такого они не видели никогда, обычно поединки начинались сразу, с криком и натиском, а эти двое ходили по кругу, как два волка, примеряясь друг к другу. Эйстред смотрел, он видел, как отец переносит вес тела с ноги на ногу — чуть больше на левую, значит, правую бережет, как дышит — ровно, глубоко, без спешки, как держит топор — чуть опущенным, готовым к рубящему удару снизу. Конвиг не выдержал первым.
— Ты будешь драться или танцевать? — рявкнул он и шагнул вперед.
Топор описал дугу в воздухе, целя в голову, Эйстред ушел в сторону не назад, как ждал Конвиг, а вперед и влево, под удар. Лезвие просвистело в миллиметре от виска, но Эйстред уже был внутри защиты отца, слишком близко для топора. Короткий тычок мечом — в незащищенное доспехом место под плечом. Конвиг взревел и отшатнулся, но не упал, первая кровь была за сыном.
— Ты слишком предсказуем, отец. Топор вверх — значит, жди удара справа, ты так бил всегда.
— Я тебя учил, щенок, а ты ещё и насмехаться надомной смеешь?! — Конвиг рванул вперед, забыв об осторожности.
Это было то, чего Эйстред ждал - злость и ярость, состояние, в котором человек терял рассудок и становился лёгкой мишенью.
Конвиг атаковал как берсерк, топор мелькал в воздухе, рубя, коля и круша, он забыл о защите, забыл о тактике, забыл о том, что перед ним его родной сын, а не враг. Злость застилала глаза, превращая опытного воина в разъяренного зверя. Эйстред отступал, он не принимал удары, а уходил, уклонялся, нырял под замахи. Каждое движение отца было ему знакомо, он изучал его годами, наблюдая за тренировками, запоминая привычки, анализируя слабости. Вот Конвиг перед ударом всегда чуть приседает, он переносит вес на левую ногу, вот после промаха открывается на мгновение, значит тянется за топором, теряя равновесие, вот когда злится, бьет слишком широко, оставляя бок незащищенным. Эйстред ждал, уходил и снова ждал.
— Дерись! — ревел Конвиг. — Не бегай, как трус, не позорь меня!
Эйстред молчал, слова отца скользили по нему, не задевая. Он был холоден, как лед и спокоен, словно камень, в его голове не было ни злости, ни страха только лишь расчёт, движения, контрдвижения и возможность, которую он выжидал. Конвиг сделал широкий замах справа, слишком широкий, почти на пол-оборота. Эйстред нырнул под топор, оказался за спиной отца и ударил сзади по ноге, под колено.
Конвиг рухнул на одно колено.
— Вставай, отец, — сказал Эйстред, отступая на шаг. — Ты еще не проиграл. — С некой надеждой говорил Эйстрад, каким бы холодным он не был, как бы он не относился к своему сыну, но он уважал и любил своего отца, хоть они и сильно отличались друг от друга.
Конвиг замер. В его глазах, мелькнуло что-то странное — не злость, не боль, а... понимание?
— Чего ты ждешь, сын? Закончи этот бой скорее.
— Чтобы ты понял.
— Что понял?
— Что время ушло, что Север меняется, что старые способы больше не работают, ты сильный, отец, сильнее всех кого я знаю, но сила без ума — это просто мясо, а ум без силы — это просто ветер, я хочу, чтобы ты увидел кем я стал, почти всегда ты был холоден, ты не хвалил меня даже тогда, когда я выигрывал сражения, в которых ты бы проиграл. Всю мою жизнь ты мне говорил про корону, что я истинный наследник, но так ли это? Мы всего лишь побочная ветвь, у нас нет прямого права на это!
Конвиг смотрел на сына. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с кровью из пореза на плече. После небольшой паузы и слегка кряхтя он снял свою маску в его взгляде небыли ни злобы, ни ярости, лишь гордость за сына и сожаление, об упущенных днях, когда он не предоставлял ему должного внимания, о тех днях, когда они могли быть просто отцом и сыном.
— Ты думаешь, я не понимаю? — тихо спросил он. — Думаешь, я не видел, как ты рос? Как учился? Как становился тем, кем стал? Я все видел и я гордился, каждой твоей победой, каждым твоим достижением, каждый день. Да, мы побочная ветвь, но важно здесь то, что несмотря ни на что в тебе тебе течёт кровь Айстередов, неважно сколько и насколько она чиста, важно то, что ты будешь делать, важны твои поступки. Для меня, ты — истинный наследник, некогда великого дома, единственный кто достоин вновь править севером. Я не смог достичь этого, никто из рода Хальвстрейнов не достиг того величия, но я верю, что ты сможешь. Я горжусь тобой сын!
— Тогда почему ты не уступишь? — в последних словах Конника Эйстред услышал то, что не слышал много лет, сейчас будто бы всё, что он думал об отце, оказалось ложью.
— Потому что я — Дикий Медведь, я не умею уступать, я умею только сражаться пить и умирать. Это всё, что я знаю. — Конвиг изменился, ни гнева, ни ярости, лишь весёлое лицо, омытое кровью. Конвиг выпрямился. Отбросил щит, тот больше не был нужен. Взял топор двумя руками и шагнул вперед.— Давай же, Эйстред, сын мой, сразимся как воины в последний раз, хочу увидеть напоследок чему ты научился за все эти долгие годы — Конвиг проорал это на всю арену, его смех и гордость слышал каждый в тот миг.
Они сошлись в последней схватке.
Конвиг бил яростно, отчаянно, вкладывая в каждый удар всю оставшуюся силу, Эйстред не больше не отступал, он встречал удары, парировал, контратаковал, использовал все возможные в тот момент техники и приёмы, чтоб отец видел всё. Меч и топор пели свою смертельную песню под аккомпанемент дождя и воссторженных криков воинов. Эйстред видел каждое движение отца за мгновение до того, как оно происходило, видел, как напрягаются мышцы плеча перед замахом, как смещается вес перед выпадом, Как отец прикусывает губу, когда готовится к рывку. Он мог бы убить его в любой момент, но не хотел, все еще не хотел. Конвиг сделал выпад его топор пошел вниз, целя в ноги, Эйстред прыгнул, перекатился, вскочил за спиной отца, Конвиг развернулся, слишком медленно, и Эйстред ударил, меч вошел точно под мышку, там, где кольчуга расходилась, где тело было незащищенно. Конвиг выдохнул, не крик, не стон, просто воздух, покидающий легкие в последний раз, в последний раз он смотрел на своего сына, того, кого любил больше всех на этом свете и, в последние секунды жизни жалел, что не говорил этого раньше.
Он упал на колени. Эйстред опустился рядом.
— Отец...
— Молчи. — Конвиг смотрел на него. В его взгляде не было боли. Не было страха. Только странное, пугающее спокойствие. — Ты победил, победил честно, как истинный воин, меня ждут чертоги Торегина— он говорил откачивая кровь и задыхаясь. — Теперь ты ярл, судьба нашего рода в твоих руках.
Конвиг вновь кашлянул кровью.
— Ты помнишь, что я говорил тебе? Ни к кому не привязывайся и станешь сильнейшим.
— Помню.
— Я ошибался.
Эйстред замер.
— Что? — Эйстред Хальвстрейн не мог поверить, что это и была истинная личность его отца, которую он скрывал всю свою жизнь.
— Я говорил тебе, что привязанность ослабляет. Это ложь. Я боялся, что ты повторишь мою судьбу, что кто-то использует твою верность против тебя, но без верности... без тех, кто прикрывает спину... ты просто зверь, одинокий зверь, которого затравит стая.
Конвиг попытался улыбнуться. Получился оскал.
— Я доверял твоей матери. И она сделала меня лучше. Я доверял Торвальду. И он не предал. Я доверял тебе. И ты... ты стал тем, кем я мечтал быть.
Конвиг поднял руку, коснулся лица сына. Ладонь была холодной. И продолжил откашливаясь говорить свои последние наставления сыну, лишь бы успеть.
— Ты будешь достойным ярлом, Эйстред, нет, ты будешь - «Королём Севера». Лучшим, чем я. Лучшим, чем Торвальд. Ты вернешь нашему роду величие. Я знаю.
— Я не хочу... не хотел...
— Знаю. Но так надо. — Из последних сил Конвиг передал амулет - то что передавалось из поколения в поколения, единственная вещь, которая напоминала об их предках. Эйстред будет его носить, но скрывать истинную суть.
Он замолчал, в последний раз посмотрев на сына и погладив своей огромной рукой его лицо он застыл, а на его лице была улыбка, он умер, как истинный воин и любящий отец, Дождь смывал кровь с его лица.
— Прощай, отец и спасибо тебе за всё, — тихо сказал Эйстред.
Конвиг молчал, больше он не дышал и не подавал признаков жизни. Сын лишь закрыл глаза своего отца. Эйстред поднялся с колен. Куртка пропитана кровью — своей и отца, меч в руке дрожал, воины смотрели на него, кто с уважением, кто со страхом. Эйстред стоял над телом отца, чувствуя, как дождь смешивается с кровью на его лице, воины молчали. Сотни глаз смотрели на него, кто с вызовом, кто со страхом, кто с надеждой. Он поднял меч, тот самый, что только что пронзил грудь Конвига, убив его, Эйстред поднял клинок высоко, чтобы все видели.
— Вы видели, — голос его звучал громко, перекрывая шум дождя. — Вы все видели, я не прятался за спинами, я не нанимал убийц, я вышел один против человека, которого любил больше всех на свете, и я победил.
Он обвел взглядом толпу, вглядываясь в лица.
— Конвиг «Дикий Медведь» мертв, но не думайте, что я пришел вам его заменить, яне отец, я не буду орать на пирах и крушить столы в ярости, я не буду бросаться в бой сломя голову, надеясь, что боги прикроют.
Тишина стала абсолютной.
— Но я буду тем, кто приведет вас туда, куда не мог привести даже он, я буду тем, кто заставит врагов дрожать при одном упоминании нашего имени, я буду тем, кто сделает так, что ваши дети не будут бояться голода, ваши жены не будут бояться набегов, а ваши старики не будут дрожать от холода в своих хижинах.
Он сделал шаг вперед.
— Я знаю, вы думаете: «Молод, хитер, не похож на отца». Да. Не похож. Но скажите мне — разве отец привел вас к победе у трех холмов? Разве отец построил корабли, которые быстрее ветра? Разве отец выкурил пиратов из их гнезд, как лис выкуривает крыс?
Молчание.
— Я сделал это. Я. И я сделаю еще больше, но мне нужны вы, мне нужны ваши руки, ваши мечи, ваши сердца. Не рабы, а воины. Не наемники, а братья.
Эйстред опустил меч, указывая им на землю.
— Конвиг умер достойно, он умер, как и жил с топором в руке, как воин, глядя в глаза врагу и не убегая, я не прошу вас забыть его, я прошу вас пойти за мной, туда, куда он не успел, туда, где Север станет единым, где мы перестанем грызться за клочки земли и станем тем, кем должны были стать ещё давно. Мы объединимся, а тех кто не захочет - заставим, так или иначе Север будет принадлежать нам, а затем уже южане увидит то, на что способны объединившиеся мужы севера.
Он помолчал.
— Кто со мной?
Тишина длилась еще мгновение. А потом толпа взорвался криками. Воины орали, подняв своё оружие над головами, забыв о дожде, забыв о смерти, забыв о страхе.
— Лис! Лис! — вдруг кто-то проорал — «Лисий Ярл», толпа подхватило это и теперь все воины скандировали — Лисий Ярл! — так и родилось прозвище, которое сотрясало север, но оно было ещё слишком далеко от истинной цели — «Король Севера».
Вначале - занять место конунга, затем подчинить весь север.
Эйстред стоял неподвижно, глядя на них. На его лице не было улыбки, только спокойная уверенность, внутри же, глубоко, что-то сжималось от боли, отец был мертв, и эта боль останется с ним навсегда, но Север ждал, и он не имел права останавливаться, он пошёл прочь, не оглядываясь.
В ту ночь он не спал, сидел в зале, где ещё недавно пировал Конвиг и смотрел на огонь. Под утро вошла Элия, сев рядом.
— Ты сделал то, что должен был.
— Я убил отца.
— Ты дал ему достойную смерть, он хотел этого.
— Знаю, но это не помогает.
— Ничего не помогает, но ты будешь жить и память о нём никогда неугаснет.
Эйстред кивнул. В тот день что-то в нем сломалось. Что-то, что уже никогда не станет прежним.
Наутро были похороны, его тело водрузили на один из лучших кораблей, в знак уважения. Эйстред лично поджог его стрелой и смотрел, не двигаясь, пока объятый в языках пламени великий корабль с неменее достойным павшим воином, мужем, вождём и отцом, не скрылся за горизонтом и не превратился в пепел.
Правление Лисьего Ярла.
Смерть Конвига изменила всё.
Эйстред стал ярлом. Дружина приняла его — кто с радостью, кто с опаской, но приняла. Соседние ярлы прислали послов с соболезнованиями и подарками — вынюхивали, прощупывали, искали слабые места. Эйстред принял всех. Был вежлив, хлебосолен, щедр. Пил с послами, шутил, рассказывал истории. Никто не увидел за этой маской того, кто действительно правил теперь Севером. Но за маской шла работа.
Первые два года он не предпринимал ничего явного. Только смотрел, слушал, запоминал. «Избранные» разъехались по всему Северу под видом купцов, охотников, нищих. Они собирали сведения: кто с кем враждует, кто кому должен, у кого какие слабости.
К двадцати шести годам у Эйстреда была полная картина. Он знал всё о каждом ярле в пределах досягаемости. Знал их долги, их тайны, их страхи.
И начал продвижение к тому, о чём мечтал с самого детства, к тому, кто объединит север и вновь вернёт величие своего рода. К тому, кто станет «Королём Севера».
Большая игра.
Скральдсоном правил конунг. Старый, мудрый, он сидел в столице и следил за тем, чтобы ярлы не забывали, чьи они вассалы. Эйстред знал это. Знал и то, что его игра — опасная игра. Если конунг узнает, что кто-то собирает под своей рукой слишком много ярлов, он пошлет войско. Не для защиты — для наказания.
Поэтому Эйстред действовал тихо. Очень тихо.
Его люди не носили знамен. Его приказы не записывались. Его имя не звучало на пирах тех, кто становился его должником. Только самые близкие знали, кто на самом деле дергает за нити.
Конфликт на востоке.
Ярл Хальфдан был стар, богат и самоуверен. Он владел лучшими пастбищами на востоке, его кони славились по всему Северу. Ярл Стирбиорн был молод, беден и амбициозен. Его земли лежали севернее, в холмах, где даже овес родился плохо. Он мечтал о союзе с Хальфданом — через женитьбу на его дочери. Эйстред знал это. Знал и то, что свадьба должна состояться через полгода. Если они породнятся, восток станет непробиваемым. Хальфдан даст Стирбиорну воинов, Стирбиорн даст Хальфдану молодость и амбиции.
Операция началась через месяц.
«Избранные» под видом людей Хальфдана напали на дальнюю деревню Стирбиорна. Не просто напали — вырезали всех мужчин, а женщин угнали в рабство. Оставили одного старика, чтобы рассказал.
— Люди Хальфдана! Я видел их знамена! Они кричали, что ярл устал от твоих попрошаек!
Стирбиорн написал Хальфдану письмо с требованием объяснений. Хальфдан, ничего не понимая, ответил, что это ложь. Через неделю другая группа «Избранных», уже под видом людей Стирбиорна, сожгла конюшни Хальфдана. Тридцать лучших жеребцов погибли в огне. Хальфдан взревел. Он послал гонца к Стирбиорну с ультиматумом: либо тот выдает виновных, либо война.
Война началась через две недели. Эйстред наблюдал за ней издалека, сидя в своем поместье и принимая купцов. Но его люди — теперь уже под видом нейтральных торговцев — продавали оружие обеим сторонам. Золото текло рекой.
Война длилась год. Хальфдан и Стирбиорн потеряли половину воинов, потратили все золото, сожгли десятки деревень. Они ненавидели друг друга так сильно, что уже не помнили, из-за чего всё началось. Эйстред решил, что пора заканчивать. Он послал к обоим гонцов с предложением мира. Встреча должна была состояться на нейтральной земле, под его гарантиями. Хальфдан приехал первым. Постаревший на десять лет, злой, уставший. Стирбиорн — такой же злой, такой же уставший.
— Вы оба проиграли. Сейчас у вас нет людей, нет золота, нет будущего. Ваши соседи уже точат зубы на ваши земли. Еще год — и вас сожрут. Я предлагаю мир, союз и мое покровительство. Вы же станете моими должниками, утаив всё от конунга. Будьте верны и я дам вам защиту. Вы же откликнитесь на зов, когда это потребуется.
— А если откажемся?
— Тогда уезжайте. И через год я приду за вашими землями. Без боя. Просто потому, что вам нечем будет защищаться.
Хальфдан и Стирбиорн переглянулись. В их взглядах не было ненависти друг к другу — только усталость и понимание.
— Я согласен.
— И я.
Ярл Эйнар и его братья.
Три брата — Эйнар, Харальд и Сигурд — держали южные земли. Они были молоды, горячи и верны конунгу. Эйстред не мог ни поссорить их, ни перекупить. Он не стал с ними враждовать. Он стал им полезен. Купцы с юга часто привозили плохой товар, зная, что братья не разбираются в качестве. Эйстред через подставных лиц начал поставлять им оружие и ткани по честным ценам. Не в убыток себе — просто без обмана.
Через год братья привыкли к тому, что «торговцы с запада» приносят лучший товар. Через два — начали спрашивать совета. Эйстред, сидя в своем поместье, диктовал ответы. Его люди передавали их как свои. Братья слушали. Торговали. Богатели. Они не знали, кто на самом деле стоит за добрыми советами. Они просто стали должниками, того, о ком ещё незнании.
Ярл Торбранд и ярл Эрик.
Торбранд и Эрик ненавидели друг друга с детства. Их отцы враждовали, деды враждовали, и они продолжали традицию. Эйстред решил, что эта вражда должна тлеть, но не гаснуть. Слишком сильные — и конунг обратит на них внимание. Слишком слабые — их земли заберет кто-то другой. Он подсылал к обоим людей, которые подливали масла в огонь. Они ссорились, мирились, снова ссорились. Тратили силы на взаимную ненависть, вместо того чтобы расти.
Конунг был доволен — ярлы грызутся, значит, не до бунта. Эйстред был доволен — его имя не звучало ни в одной из этих ссор.
Северное братство.
Оставались еще те, кто не подчинился. Самые сильные, самые старые, самые упрямые. Они держались вместе, понимая, что поодиночке их сожрут.
Северное братство — семь ярлов, объединившихся против Лисьего Ярла.
Эйстред знал о них всё. Его люди проникали в их имения, поили их воинов, покупали их кузнецов. Он знал, кто с кем спит, кто кому должен, кто кого ненавидит.
— Их нельзя поссорить. Они слишком боятся. Страх объединяет лучше побед или богатсвт.
— Значит, будем ждать. Они тоже люди. У них тоже есть слабости.
Он ждал. И дождался.
Ярл Харальд Серый был самым молодым в Братстве. Амбициозный, горячий, он мечтал о славе и богатстве. Эйстред решил сыграть на этом. Через подставных лиц он донес до Харальда, что Братство не ценит его, что старики зажимают добычу, что он мог бы стать великим, если бы пошел своим путем. Харальд клюнул. Он начал требовать больше прав, больше земель, больше уважения. Старики отмахивались. Харальд злился. Эйстред подослал к нему человека, который предложил тайный союз. Харальд получит поддержку Лисьего Ярла, если выйдет из Братства.
Харальд согласился. Он вышел из Братства, забрав с собой три сотни воинов. Братство ослабло. А Эйстред, получив, что хотел, забыл о Харальде. Тот остался один, без союзников, без защиты.
Харальд понял, что его использовали. Но было поздно. Но несмотря на успех, Эйстред оставил затею с братством, это был бы слишком долгий и затяжной конфликт, он решил сконцентрировать всё своё внимание на получение титула верховного Конунга в Скральдсоне, а затем уже покончить с Северным Братством.
Сеть
К тридцати годам у Эйстреда была сеть. Не вассалы — должники, друзья, благодарные союзники. Десять ярлов, которые помнили, кто помог им в трудную минуту. Пять, которые получали лучшие товары благодаря «западным купцам». Трое, которые даже не подозревали, что их «случайные» выгоды — часть большого плана.
Он не собирал войско. Не строил крепостей. Не копил золото в открытую. Он просто делал так, что люди были ему благодарны. А благодарность — это валюта, которая не пахнет.
Донос.
В столице конунг принимал послов и ярлов, вершил суд и собирал налоги. Старый, но еще крепкий, он правил Скральдсоном уже тридцать лет и знал цену слухам.
В тот вечер стражник доложил о просителе. Женщина, закрытая вуалью, просила встречи с конунгом наедине. Редкость — женщины редко приходили к правителю без мужа или отца.
— Пусть войдет, — сказал конунг.
Женщина вошла, откинула вуаль. Конунг узнал ее сразу — такие лица не забываются. Элия из дома Штайнер, остфарская баронесса, жена покойного Конвига, мать Эйстреда.
— Ты, — только и сказал он.
— Я, — ответила она. Голос ее звучал ровно, без дрожи. — Я пришла сказать правду. Ту, что ношу в себе тридцать лет.
Конунг молчал, ожидая.
— Мой сын — не просто ярл. Он — наследник крови Айстредов. Старый Торвальд говорил ему об этом с детства. Мой муж знал. Я знала. Ведь род Хальвстрейнов знал эту тайну, которую передавал поколениями, хоть они и побочная ветвь, но у них есть права на престол. Мы растили его для великой цели.
— И ты пришла предать сына?
— Я пришла спасти его.
Она шагнула ближе.
— Вы пошлете войско. Он будет сражаться. И погибнет. Я знаю своего сына — он не сдастся. А я не хочу хоронить еще одного. Конвига я потеряла. Эйстред — все, что у меня осталось.
— Если он поднимет мятеж, я не смогу его помиловать.
— Он не поднимет. Он умен, но молод. Он думает, что никто не узнает. А вы уже знаете. Предупредите его. Заставьте отступить. Пусть живет.
Конунг долго смотрел на нее. На женщину, которая пришла продать тайну сына, чтобы спасти ему жизнь.
— Ты понимаешь, что он никогда не простит тебя?
— Понимаю. Но он будет жив.
Конунг не спал вю ночь. Айстреды. Те, кто правил Севером до его рода. Те, чье имя до сих пор произносили шепотом в старых семьях. Те, кто имел право на титул великого конунга — право крови, которое не смыть и не отнять.
Если об этом узнают ярлы, если Эйстред поднимет знамя... война будет не за земли. Война будет за трон. Великая династия могла вернуть то, что утратила, старый правитель не хотел лишать свой род престола. Он намеревался покончить с Айстередами раз и на всегда, даже если в человеке был лишь грамм крови былой империи.
Возмездие.
Эйстред узнал о гонцах слишком поздно.
Войско конунга выступило через месяц, он спешно созвал ярлов, обвиним Хальвстрейнов в мятеже и нарушении клятвы. Тысяча отборных воинов, проверенных в битвах. И приказ: доставить ярла Хальвстрейна в столицу. Живым или мертвым — неважно. На стороне Лиса, было около трёхсот, расклад был не в его пользу.
Рагнар принес весть на закате. Эйстред стоял у окна, глядя на море.
— Они идут. Люди конунга. И еще — ярлы, которым ты помогал. Молчат, лишь трое из всех откликнулись на зов. Остальные не придут на помощь.
Эйстред молчал долго. Потом усмехнулся.
— Я знал, что так будет. Знал и все равно...
Он замолчал. В голове звучали слова отца: «Никому не доверяй. Привязанность ослабляет». Он не послушал. Привязался к тем, кто называл себя друзьями. Поверил, что долг сильнее страха.
Ошибся. Сильно ошибся, этот просчёт стоил ему десятилетий труда.
Битва в Каменных Вратах.
Он решил не сдаваться. Не потому что надеялся победить — потому что бежать без боя было нельзя.
Тысяча воинов конунга шли с севера. Ещё часть ярлов шла с юга, около пятисот человек, против трёсхсот «избранных» и тех, для кого долг был превыше всего.
Он выбрал ущелье Каменные Врата. Узкое, глубокое, идеальное для засады. Если ударить с двух сторон, враг застрянет, смешается, начнет давить друг друга. Рассвет застал войско на позициях. Первые отряды врага показались в устье около полудня. Шли осторожно, выслав разведку. Эйстред приказал не стрелять — пропустить.Когда враг втянулся в ущелье, он дал сигнал. Лучники на склонах выпустили тучи стрел. Засады ударили с флангов.
Крики, лязг стали, кровь на камнях. Враги давили друг друга в тесноте. Паника начала пожирать их ряды.Эйстред сражался в первых рядах. Меч пел в руке, находя цели. Он был везде, где нужен, и нигде, где опасно.
— Мы побеждаем! — крикнул кто-то.
И в этот момент Эйстред услышал шум с тыла.
Второе войско. Свежее. Оно входило в ущелье с другой стороны, отрезая путь. Ярлы, молчавшие вчера, сегодня привели своих воинов. Чтобы выслужиться и получить прощение перед конунгом. Чтобы стереть опасное имя и не дать вновь объединить Север.
Ловушка захлопнулась.
Эйстред сражался до темноты. Рядом гибли «Избранные», один за другим. Рагнар уводил врагов в сторону, крича, что ярл бежит. Биргир прикрывал спину, не давая окружить.
Когда стемнело, они остались вдвоем. Сотни врагов вокруг, и только двое у входа в ущелье.
— Уходи, — сказал Биргир. — Я задержу их.
— Вместе.
— Вместе умрем. А ты должен жить.
Биргир толкнул его в груду тел, заслонил собой. Эйстред упал, вжался в камни, накрылся чьим-то щитом. Он слышал, как Биргир кричал, сражаясь. Слышал, как враги окружили его. Слышал последний удар и тишину. Он лежал под грудой тел до рассвета. Когда враги ушли, добивая раненых и собирая трофеи, он выбрался. Биргир лежал у выхода из ущелья. Копье пробило грудь, на лице застыла странная улыбка — словно в последний миг он увидел что-то, что обрадовало его.
Эйстред опустился на колени. Руки дрожали впервые в жизни.
— Ты обещал не умирать, — прошептал он. — Обещал.
Биргир молчал. Эйстред сидел над телом долго. Потом снял с его пальца родовое кольцо — простое серебряное, с выгравированным молотом — и надел на свой. Снял с пояса обломок меча.
Дорога к морю. Изучение Биргира.
Трое суток он шел через леса и болота. Без еды, без воды. Просто шел, пока ноги несли. В пути думал. Вспоминал отца, его слова: «Никому не доверяй». Думал, что отец ошибался. Биргир не был слабостью. Отец оказался прав в другом: привязанность делает уязвимым. Биргир умер, и это ранило сильнее любого удара. Но ошибался в главном: без привязанности человек перестает быть человеком. На четвертые сутки вышел к рыбацкой деревне.
Нужно было войти. Под чужим именем. И он вспомнил Биргира. Вспоминал каждую мелочь. Как ходил — чуть вразвалку. Как говорил — в нос, когда выпивал. Как чесал левую бровь, когда нервничал. Как смотрел в глаза не дольше секунды. Эйстред тренировался. День за днем, сидя в лесу. Копировал походку, повторял фразы, учился смотреть в сторону. Самым трудным было оружие. Биргир любил двуручный меч — тяжелый, прямой. Эйстред всю жизнь пользовался полуторным, быстрым, хитрым. Двуручник требовал другой техники. Тренировался с палкой, потом с найденным мечом. Часами рубил кусты, деревья, воздух. Руки наливались болью, но он не останавливался. Кольцо Биргира грело палец. Напоминало.
Через две недели вошел в деревню. Бородатый, обросший, в чужой одежде, с чужим мечом и чужим именем.
— Меня зовут Биргир. Биргир Магнуссон. Нужна работа.
Голос был чуть хриплым, чуть в нос — как у друга. Взгляд — ускользающим, не прямым. Походка — вразвалку. Он вошел в роль. Он стал Биргиром.
Рагнар и уцелевшие.
Через месяц в трактир вошел человек.
Рагнар. Живой. Исхудавший, с глубоким шрамом через все лицо, припадающий на левую ногу — но живой.
Следом вошли еще четверо. Эйстред узнал их — «Избранные», те немногие, кто выжил.
Рагнар сел напротив, заказал пиво. Долго молчал, разглядывая Эйстреда.
— Ты не Биргир.
— С чего взял?
— Биргир пил из правой руки. Ты из левой. Мелочь. И кольцо у него было на другом пальце. Он носил на безымянном, ты на указательном. Я запомнил. Эйстред усмехнулся. Настоящий Рагнар — ничего не упускает.
— Что теперь?
— Ничего. Искал тебя месяц. Шел по следам. Ты не умеешь заметать следы, когда устал.
— Зачем искал?
— Затем, что ты мой ярл. Затем, что я обещал. Затем, что без тебя всё умрет.
Эйстред молчал, глядя на уцелевших. Четверо. Из двухсот воинов «Избранных», что тогда насчитывала его гвардия — четверо.
— Сколько нас?
— Пятеро. Я и эти четверо. Еще три корабля успели уйти в море, когда началось. Спрятали в северных фьордах. Воинов мало, но корабли целы.
— Хорошо.
— Я буду ждать. Мы все будем ждать. Спрячемся, затаимся, будем копить силы. А когда услышим, что ты жив — придем.
— Откуда услышите?
— Слухи поползут. Отправляйся в Заокеанье - это место, где нет королей, отличный шанс начать всё сначала, найти сторонников и вернутся на Север, если останешься то рано или поздно тебя найдут и всё, чем мы занимались эти годы было зря. Если ты объявишься на Пределе и раскроешь себя, то молва дойдет до конунга, но у тебя будет достаточно времени, чтобы накопить силы и уж тем более не выдать себя. Там много наших бывает — купцы, наемники, искатели удачи. Кто-нибудь принесет нам весть и тогда мы явимся, чтобы закончить то, что начали.
Эйстред кивнул.
— Ждите. Я вернусь.
— Знаю.
Рагнар поднялся. Четверо за ним — тени, готовые исчезнуть. Эйстред отдал обломок меча Биргира, сейчас он был ему не к чему.
— Мы сохраним его до твоего возвращения.
— Храните.
Рагнар ушел, не прощаясь. Эйстред долго смотрел ему вслед. Потом допил пиво, поправил кольцо на пальце и вышел на берег.
Корабль уходил на восток.
Эйстред стоял у борта, смотрел, как тает берег. Скральдсон исчезал в серой дымке — дом, земля, поражение. Кольцо Биргира грело палец. Напоминало. Где-то там, в северных лесах, Рагнар и четверо уцелевших прятали корабли и ждали вести. Ждали, момента. На шее был семейный медальон. На пальце — кольцо. Он улыбнулся. Той самой быстрой улыбкой, которой улыбался всю жизнь. Впереди был Предел. Новая игра. Новые враги. Новые друзья. Он вернется. Обязательно вернется. Он закончит дело, которому посвятил всё жизнь. Он станет «Королём Севера». Но сначала — Предел
Последнее редактирование:
