Нутро сводило от очередного рвотного позыва. Помутненный взор таращился в никуда - на темный, сумеречный горизонт. Ночную тишину разрывал лишь шум бьющих о борта волн, храп соседнего моряка, и тяжелое дыхание. Мое дыхание.
Прости меня Господь, прости меня грешного.
Я поправил грубый ворот этой грязной, монашеской рясы чтобы легче дышать. Забавно.. А ведь я мог стать шевалье, унаследовать отцовский титул и землю. Блистать на турнирах и пирах.. Всего одна слабость - и вот, я лишен наследства, пострижен в монахи. Посвящаю свое житие Господу нашему, да Флоренду безгрешному. Впрочем, в монастыре было не так уж и плохо.. Ох, Святые Угодники, зачем я только согрешил вновь?
Один миг неосторожной страсти, и места в обители святом мне нет.. Еще и эти волны - Флоренд бы их побрал. Так дурно я себя не чувствовал даже тогда, когда Отец Симеон меня постом, за прегрешения морил. Ох.. Надеюсь, земля новая близко. Иной месяц на судне сим я более не протяну.
Прости меня Господь, прости меня грешного.
Я поправил грубый ворот этой грязной, монашеской рясы чтобы легче дышать. Забавно.. А ведь я мог стать шевалье, унаследовать отцовский титул и землю. Блистать на турнирах и пирах.. Всего одна слабость - и вот, я лишен наследства, пострижен в монахи. Посвящаю свое житие Господу нашему, да Флоренду безгрешному. Впрочем, в монастыре было не так уж и плохо.. Ох, Святые Угодники, зачем я только согрешил вновь?
Один миг неосторожной страсти, и места в обители святом мне нет.. Еще и эти волны - Флоренд бы их побрал. Так дурно я себя не чувствовал даже тогда, когда Отец Симеон меня постом, за прегрешения морил. Ох.. Надеюсь, земля новая близко. Иной месяц на судне сим я более не протяну.
Флоревендель. Флория. Малое дворянское поместье, отдаленное от столицы.
Первенец, наследник пусть и малого, но благородного, гордого рода де Лескур- Андре, так его нарекли в миру. С ранних лет мальчика готовили к дворянскому будущему, вбивали в юную голову кодекс чести, законы Флоревенделя, рассказы о великих свершениях и славных турнирах. Он внемлил, с открытым ртом слушая, да мечтая о доблестной, рыцарской жизни, с трепетом ожидая тот день, когда станет ближе к сей мечте.
И вот, он наступил. Семилетнего Андре, как и положено, отправили в пажи к соседнему феодалу, Сиру Гийому, такому же мелкому, но оттого не менее честному и благородному. Там, среди нескончаемой чистки хозяйских сапог, доспехов да орудий, подачи вина на пирах и первых синяков от тренировочных мечей, Андре постигал изнанку дворянского жития, постепенно из изнеженного мальца становясь крепким отроком.
Годы службы пажом пролетели незаметно. К четырнадцати годам тот восторженный мальчишка несколько возмужал, нося гордый статус оруженосца - уверенно держался в седле, сжимая в руке теперь не дерево, но настоящее железо. Обучали его, как правильно в бою держаться - как мечем, да щитом орудовать. Как и куда бить, да как самому под клинок не попасть. Фехтованию не мало времени уделялось - а как же, дело благородное, гордое. Подача же вина, да чистка сапог сменились работой достойнее - он помогал господину снаряжаться, подниматься на дестриэ, подавал оружие перед очередной турнирной сшибкой.
Окромя ратного дела, юноша и некоторые науки постигал - ибо негоже отроку дворянскому, яко крестьянин невежественный быть. Грамоте обучен был, счету - да прочим знаниям, что простому люду редко пригождались. Обучали его и языку морфитскому - а как же, в краю, полном морфитов не знать его, себя не уважать. Давался он мальчику с трудом, однако, не зная поблажек со стороны учителей, Андре постигал его.
В остальном, будни младого дворянина шли своим чередом. Место в них не одним лишь тренировкам, да службе находилось - но и деяниям, что столь сладкими в уме юноши слыли. Бутыль вина, исчезнувший посреди пира, мешочек с игральными костями, дуэль до первой крови с кем-то из ровесников, али взор юной, миловидной служанки - молодое, горячее сердце находило отклик во многом, и сим житие дворянина было прекрасно.
Отдельное место в сердце Андре занимали турниры. А как иначе? Сборище многих дворян, славных рыцарей, трубадуров да самых дивных яств и вин. Устроители редко скупились, боясь пасть в грязь в глазах гостей - отчего, каждые игрища были краше предыдущих. Знал бы юный оруженосец, что именно турнир житие его и переменит, беззаботности да куртуазности прежней лишив..
Турнир тот юноша на шестнадцатом году жизни своей встретил. Празднество пусть и не дивное, но достойное - кто-то из дворян, чье положение немногим выше рода де Лескур, в честь рождения своего сына турнир устраивал. Менестрели перебирали струны, слуги сновали с кувшинами вина - многочисленные гости же, на ристалище глядели. На следующей сшибке должен был выступить Сир Гийом - отчего, вместо излюбленного вина, юноша держался подле своего рыцаря. Помогал снарядиться, взобраться на жеребца. Наконец, подавал щит, да ланс турнирный.
Герольд протрубил начало. Под ободряющие возгласы толпы всадники сошлись. Первый раз, второй. На третий, вышел победитель. Гийом взял верх, ликуя да шлем стягивая - Андре помог сюзерену спешиться, проводя того наверх, в дворянскую ложу, где того уже встречали братья по статусу, приветствуя триумфатора. Господин уселся за стол, подхватывая бокал и утиную ногу с блюда, да отмахнувшись от оруженосца, принялся трапезничать, с прочими господами разговоры заводя.
Последующий день шел обыденно для турниров. Несколько сшибок, множество светских бесед и бесконечные бокалы вина. Под вечер Андре был почти трезв - чего не сказать о его господине. Сир Гийом больше походил на пьяную свинью, чем на благородного рыцаря - пируя за столом с равными себе, он вливал один кубок вина в себя за другим, не стеснял себя в еде и.. О женщинах. Прямо сейчас на его коленях сидела какая-то безродная девица, задорно и пьяно смеясь, пока Гийом травил очередную байку, да запуская руки туда, куда не стоит.
Всё бы ничего - мало кого удивишь тем, что сильные мира сего, в женском теле себе не отказывают. Но было одно "но".. За соседним, женским столом сидела его супруга, леди Адель. Юная дева, дочь иного рыцаря - многим младше Сира Гийома, кажется, обручились они не столь давно. Андре знал ее - а как же, жена господина, однако редко оставался с той наедине. Прямо сейчас, лик молодой госпожи был несчастен. Голубые, мокрые от плохо скрываемых слез очи глядели вперед - на ржущего да лапающего простолюдинок супруга.
Мог ли Андре поступить иначе, чем утешить юную деву? Он ступил ближе, предлагая той свой платок, и несколько слов утешения. Слово за слово, и юный оруженосец повел супругу своего господина к шатрам, решив что не стоит той более слез лить, глядя на грешного мужа. Он провел ее в шатер господина, понадеявшись, что в пьяном разгульстве Гийом уснет за столом, не став более тревожить несчастную супругу. Андре усадил деву на ложе, собираясь было уйти, но как только обернулся, вновь услышал плачь.
Он не смог уйти, через миг сидя подле юной госпожи. Её голова опустилась на его плечо, пока с глаз продолжали лить слёзы. Андре не успел ничего сказать, как та стала изливать свою душу. О том, как тяжко ей вдали от родного дома, с таким черствым, да возрастным супругом как Гийом. Юноша пытался что-то отвечать, несколько ошарашенный всем сим разговором. Не мог он подумать, что будет о своем сюзерене подобное слышать. А плачь девичий всё не прекращался. Тогда-то, взор Андре пал на бутыль вина, что на столе, недалеко от ложа стоял..
Пойло само просилось в руки, иначе как госпожу младую успокоить? Он встал, взял бутыль, откупорил. Кубков, али чего еще не нашлось, отчего юноша осмелился пить с горла. Пригубил, протер - протянул деве. Та, несколько помявшись приняла бутыль, вкушая алую воду следом за Андре. С каждым новым глотком вино, передаваемое из рук в руки, всё сильнее развязывало язык, вытесняя из шатра трезвость, заменяя её пьяной искренностью..
Слово за слово, глоток за глотком.. Андре и сам не вспомнит, как оказался без брэ, нагой, на одном ложе с супругой своего господина.. Уста на уста, ладонь в ладонь - они сплелись во грехе, когда средь вздохов и стонов явился новый звук. Чьи-то громкие, несколько скомканные шаги, за пределами шатра. Юноша не сразу сообразил, что слышит, но как только в его пьяную от вина и страсти ударило осознание..
Он вскочил с ложа, спешно натягивая, и подвязывая откинутое в сторону брэ на себе. Но было поздно. Переместив взгляд со своего брэ выше, Андре увидел его. Перед ним стоял Гийом. Изрядно пьяный, рыцарь все же стоял на ногах - взгляд помутненных от вина глаз метался по всему шатру, кажется, выискивая что-то, пока не остановился..
Сначала на ложе, следом, перейдя на Андре. Сюзерен проморгался, вероятно, не до конца понимая, что узрел. Но когда понял..
Страшно бранясь, господин потянул свою жирную от снеди руку вниз, разом обнажая и вытягивая вперед свой клинок. Он шагнул ближе, чуть не споткнувшись - а сердце юного оруженосца ушло в пятки.
Оно бешено билось, очи метались из стороны в сторону, разум согрешившего мигом протрезвел. Андре, пятясь от разъяренного рыцаря шагнул назад, обо что-то споткнувшись.. Он начал падать, благо, вовремя выставив руку назад, утыкая ту в тканевую стенку шатра.
В моменте, взор упал вниз - он споткнулся о.. Ножны! Свои ножны, снятые, и откинутые в порыве пьяной страсти. Не медля, Андре подхватил их, выуживая уже свой меч - он едва не свершил пируэт вперед, вовремя одумавшись. Хватит на эту ночь грехов - кем он станет, нарушив клятву, да ранив своего сюзерена? Через миг в постепенно трезвеющую голову пришла идея - юноша в спешке развернулся, вскидывая сталь вперед, вверх и вниз - рассекая ткань, и выпрыгивая через образовавшуюся брешь наружу, прочь из шатра.
Под разьяренные вопли, выкрики и проклятия господина, Андре мчал дальше, к турнирным конюшням, понимая - останься он здесь, головы от хмельного правосудия не сохранить. Не обращая внимания на посапывающего часового, что бдил у конюшен, он в спешке вбежал под навес, выискивая своего верхового коня. Испуганный столь резкими действиями жеребец заржал, когда юноша поднялся в седло - похлопывая того по гриве, да бегло успокаивая, Андре повел его на выход, сначала из конюшен, а следом, ускоряясь из самого палаточного лагеря.
Почти нагой, в одном брэ да с мечом, Андре скакал верхом вночи куда подальше. Вышел к тракту - в темноте едва различая буквенные начертания на дорожных указателях, двигался в ту сторону, где как он помнил, были скромные владения его семьи. Встречный, ночной воздух обжигал нагую кожу, но страх, и трезвое осознание гнали Андре вперед. Он проклинал себя за то, что столь глупо согрешил - молил Пресвятого Флоренда о прощении, и не знал, что делать дальше, пока вдали, первые солнечные лучи не осветили очертания родного поместья...
Отчий дом встретил его непониманием, возмущением и разговорами на повышенных тонах о том, что делать теперь, когда наследник согрешил, обесчестив себя, и супругу своего же господина. Ранее, Андре и подумать не мог, что родные стены покажутся такими холодными. Он молчаливо сидел, выслушивая гневные речи отца, пораженного столь позорным грехом сына - пререкаться юноша не смел, лишь нервно перебирая пальцами ткани одежды, врученной ему дома. Он боялся, боялся и каялся, боясь представить, чем ему грозит завтрашний, и последующие дни. Проклинал вино, проклинал себя, проклинал свои полыхавшие чресла.
Отец долго думал, много говорил, пока наконец не решил.. Во избежание кровной вражды, он лишает Андре наследства, в пользу его младшего брата, коего юноша даже не знал. И, более того, отправляет сына искупать грехи, в монастырь. Юноша не сразу поверил словам своего отца.. Это должно быть шутка, его - старшего сына, и в монастырь? Но с каждой минутой, становилось ясно - отец был серьезен, и непреклонен. И так, юношеская страсть, вкупе с вином перечеркнули всё его будущее..
Первенец, наследник пусть и малого, но благородного, гордого рода де Лескур- Андре, так его нарекли в миру. С ранних лет мальчика готовили к дворянскому будущему, вбивали в юную голову кодекс чести, законы Флоревенделя, рассказы о великих свершениях и славных турнирах. Он внемлил, с открытым ртом слушая, да мечтая о доблестной, рыцарской жизни, с трепетом ожидая тот день, когда станет ближе к сей мечте.
И вот, он наступил. Семилетнего Андре, как и положено, отправили в пажи к соседнему феодалу, Сиру Гийому, такому же мелкому, но оттого не менее честному и благородному. Там, среди нескончаемой чистки хозяйских сапог, доспехов да орудий, подачи вина на пирах и первых синяков от тренировочных мечей, Андре постигал изнанку дворянского жития, постепенно из изнеженного мальца становясь крепким отроком.
Годы службы пажом пролетели незаметно. К четырнадцати годам тот восторженный мальчишка несколько возмужал, нося гордый статус оруженосца - уверенно держался в седле, сжимая в руке теперь не дерево, но настоящее железо. Обучали его, как правильно в бою держаться - как мечем, да щитом орудовать. Как и куда бить, да как самому под клинок не попасть. Фехтованию не мало времени уделялось - а как же, дело благородное, гордое. Подача же вина, да чистка сапог сменились работой достойнее - он помогал господину снаряжаться, подниматься на дестриэ, подавал оружие перед очередной турнирной сшибкой.
Окромя ратного дела, юноша и некоторые науки постигал - ибо негоже отроку дворянскому, яко крестьянин невежественный быть. Грамоте обучен был, счету - да прочим знаниям, что простому люду редко пригождались. Обучали его и языку морфитскому - а как же, в краю, полном морфитов не знать его, себя не уважать. Давался он мальчику с трудом, однако, не зная поблажек со стороны учителей, Андре постигал его.
В остальном, будни младого дворянина шли своим чередом. Место в них не одним лишь тренировкам, да службе находилось - но и деяниям, что столь сладкими в уме юноши слыли. Бутыль вина, исчезнувший посреди пира, мешочек с игральными костями, дуэль до первой крови с кем-то из ровесников, али взор юной, миловидной служанки - молодое, горячее сердце находило отклик во многом, и сим житие дворянина было прекрасно.
Отдельное место в сердце Андре занимали турниры. А как иначе? Сборище многих дворян, славных рыцарей, трубадуров да самых дивных яств и вин. Устроители редко скупились, боясь пасть в грязь в глазах гостей - отчего, каждые игрища были краше предыдущих. Знал бы юный оруженосец, что именно турнир житие его и переменит, беззаботности да куртуазности прежней лишив..
Турнир тот юноша на шестнадцатом году жизни своей встретил. Празднество пусть и не дивное, но достойное - кто-то из дворян, чье положение немногим выше рода де Лескур, в честь рождения своего сына турнир устраивал. Менестрели перебирали струны, слуги сновали с кувшинами вина - многочисленные гости же, на ристалище глядели. На следующей сшибке должен был выступить Сир Гийом - отчего, вместо излюбленного вина, юноша держался подле своего рыцаря. Помогал снарядиться, взобраться на жеребца. Наконец, подавал щит, да ланс турнирный.
Герольд протрубил начало. Под ободряющие возгласы толпы всадники сошлись. Первый раз, второй. На третий, вышел победитель. Гийом взял верх, ликуя да шлем стягивая - Андре помог сюзерену спешиться, проводя того наверх, в дворянскую ложу, где того уже встречали братья по статусу, приветствуя триумфатора. Господин уселся за стол, подхватывая бокал и утиную ногу с блюда, да отмахнувшись от оруженосца, принялся трапезничать, с прочими господами разговоры заводя.
Последующий день шел обыденно для турниров. Несколько сшибок, множество светских бесед и бесконечные бокалы вина. Под вечер Андре был почти трезв - чего не сказать о его господине. Сир Гийом больше походил на пьяную свинью, чем на благородного рыцаря - пируя за столом с равными себе, он вливал один кубок вина в себя за другим, не стеснял себя в еде и.. О женщинах. Прямо сейчас на его коленях сидела какая-то безродная девица, задорно и пьяно смеясь, пока Гийом травил очередную байку, да запуская руки туда, куда не стоит.
Всё бы ничего - мало кого удивишь тем, что сильные мира сего, в женском теле себе не отказывают. Но было одно "но".. За соседним, женским столом сидела его супруга, леди Адель. Юная дева, дочь иного рыцаря - многим младше Сира Гийома, кажется, обручились они не столь давно. Андре знал ее - а как же, жена господина, однако редко оставался с той наедине. Прямо сейчас, лик молодой госпожи был несчастен. Голубые, мокрые от плохо скрываемых слез очи глядели вперед - на ржущего да лапающего простолюдинок супруга.
Мог ли Андре поступить иначе, чем утешить юную деву? Он ступил ближе, предлагая той свой платок, и несколько слов утешения. Слово за слово, и юный оруженосец повел супругу своего господина к шатрам, решив что не стоит той более слез лить, глядя на грешного мужа. Он провел ее в шатер господина, понадеявшись, что в пьяном разгульстве Гийом уснет за столом, не став более тревожить несчастную супругу. Андре усадил деву на ложе, собираясь было уйти, но как только обернулся, вновь услышал плачь.
Он не смог уйти, через миг сидя подле юной госпожи. Её голова опустилась на его плечо, пока с глаз продолжали лить слёзы. Андре не успел ничего сказать, как та стала изливать свою душу. О том, как тяжко ей вдали от родного дома, с таким черствым, да возрастным супругом как Гийом. Юноша пытался что-то отвечать, несколько ошарашенный всем сим разговором. Не мог он подумать, что будет о своем сюзерене подобное слышать. А плачь девичий всё не прекращался. Тогда-то, взор Андре пал на бутыль вина, что на столе, недалеко от ложа стоял..
Пойло само просилось в руки, иначе как госпожу младую успокоить? Он встал, взял бутыль, откупорил. Кубков, али чего еще не нашлось, отчего юноша осмелился пить с горла. Пригубил, протер - протянул деве. Та, несколько помявшись приняла бутыль, вкушая алую воду следом за Андре. С каждым новым глотком вино, передаваемое из рук в руки, всё сильнее развязывало язык, вытесняя из шатра трезвость, заменяя её пьяной искренностью..
Слово за слово, глоток за глотком.. Андре и сам не вспомнит, как оказался без брэ, нагой, на одном ложе с супругой своего господина.. Уста на уста, ладонь в ладонь - они сплелись во грехе, когда средь вздохов и стонов явился новый звук. Чьи-то громкие, несколько скомканные шаги, за пределами шатра. Юноша не сразу сообразил, что слышит, но как только в его пьяную от вина и страсти ударило осознание..
Он вскочил с ложа, спешно натягивая, и подвязывая откинутое в сторону брэ на себе. Но было поздно. Переместив взгляд со своего брэ выше, Андре увидел его. Перед ним стоял Гийом. Изрядно пьяный, рыцарь все же стоял на ногах - взгляд помутненных от вина глаз метался по всему шатру, кажется, выискивая что-то, пока не остановился..
Сначала на ложе, следом, перейдя на Андре. Сюзерен проморгался, вероятно, не до конца понимая, что узрел. Но когда понял..
Страшно бранясь, господин потянул свою жирную от снеди руку вниз, разом обнажая и вытягивая вперед свой клинок. Он шагнул ближе, чуть не споткнувшись - а сердце юного оруженосца ушло в пятки.
Оно бешено билось, очи метались из стороны в сторону, разум согрешившего мигом протрезвел. Андре, пятясь от разъяренного рыцаря шагнул назад, обо что-то споткнувшись.. Он начал падать, благо, вовремя выставив руку назад, утыкая ту в тканевую стенку шатра.
В моменте, взор упал вниз - он споткнулся о.. Ножны! Свои ножны, снятые, и откинутые в порыве пьяной страсти. Не медля, Андре подхватил их, выуживая уже свой меч - он едва не свершил пируэт вперед, вовремя одумавшись. Хватит на эту ночь грехов - кем он станет, нарушив клятву, да ранив своего сюзерена? Через миг в постепенно трезвеющую голову пришла идея - юноша в спешке развернулся, вскидывая сталь вперед, вверх и вниз - рассекая ткань, и выпрыгивая через образовавшуюся брешь наружу, прочь из шатра.
Под разьяренные вопли, выкрики и проклятия господина, Андре мчал дальше, к турнирным конюшням, понимая - останься он здесь, головы от хмельного правосудия не сохранить. Не обращая внимания на посапывающего часового, что бдил у конюшен, он в спешке вбежал под навес, выискивая своего верхового коня. Испуганный столь резкими действиями жеребец заржал, когда юноша поднялся в седло - похлопывая того по гриве, да бегло успокаивая, Андре повел его на выход, сначала из конюшен, а следом, ускоряясь из самого палаточного лагеря.
Почти нагой, в одном брэ да с мечом, Андре скакал верхом вночи куда подальше. Вышел к тракту - в темноте едва различая буквенные начертания на дорожных указателях, двигался в ту сторону, где как он помнил, были скромные владения его семьи. Встречный, ночной воздух обжигал нагую кожу, но страх, и трезвое осознание гнали Андре вперед. Он проклинал себя за то, что столь глупо согрешил - молил Пресвятого Флоренда о прощении, и не знал, что делать дальше, пока вдали, первые солнечные лучи не осветили очертания родного поместья...
Отчий дом встретил его непониманием, возмущением и разговорами на повышенных тонах о том, что делать теперь, когда наследник согрешил, обесчестив себя, и супругу своего же господина. Ранее, Андре и подумать не мог, что родные стены покажутся такими холодными. Он молчаливо сидел, выслушивая гневные речи отца, пораженного столь позорным грехом сына - пререкаться юноша не смел, лишь нервно перебирая пальцами ткани одежды, врученной ему дома. Он боялся, боялся и каялся, боясь представить, чем ему грозит завтрашний, и последующие дни. Проклинал вино, проклинал себя, проклинал свои полыхавшие чресла.
Отец долго думал, много говорил, пока наконец не решил.. Во избежание кровной вражды, он лишает Андре наследства, в пользу его младшего брата, коего юноша даже не знал. И, более того, отправляет сына искупать грехи, в монастырь. Юноша не сразу поверил словам своего отца.. Это должно быть шутка, его - старшего сына, и в монастырь? Но с каждой минутой, становилось ясно - отец был серьезен, и непреклонен. И так, юношеская страсть, вкупе с вином перечеркнули всё его будущее..
Прошло несколько дней. Они явились в монастырь, с чьим аббатом отец был хорошо знаком. Андре старался думать, что это не правда - мол, отец решил его так проучить, заставить покаяться в монастыре, но когда увесистый мешок монет опустился, из отцовских, в аббатские руки, было уже ясно. Отец отвесил добрую плату монастырю, за принятие, да пострижение грешного сына. Окинув Андре тяжким взглядом на последок, он уехал, скрывшись за затворившимися вратами монашеской обители.
Послушник. Вот, кем юноша стал. Аббат, отец Симеон, человеком был строгим, отчего мягкость, даже к благородному отпрыску была исключена. Дворянскую одежду сменила простая, пока не благословенная ряса - меч в руке, да житие оруженосца переменилось на простой, смиренный труд. Чистка конюшен, работа в поле, да прочий ручной труд казались Андре унизительными, тяжкими, недостойными его занятиями. Однако, его быстро приструнили - розги, посты, тонны слов о смирении и послушании.. Гордость и изнеженность были вынуждены отступить, дав дорогу неблагодарному труду.
Птицу, дичь и вино сменила скудная, пресная еда. Ржаной хлеб, простая похлебка, иногда рыба, да разбавленное, монастырское пиво. По началу, пища не лезла в рот - как он, гордый отрок благородного рода, может такое есть? Но когда голод начинал брать свое, выбора не оставалось. Теплую, мягкую постель и отдельные покои же заменил дормиторий - Андре пришлось спать в общем зале, на соломе, с прочими монахами. Будили рано, вночи, ради утрени - принуждали читать молитвы до рассвета, а следом, позволяли доспать несколько часов. Потом гнали работать, как закрепощенного крестьянина.
Иногда, Андре пытался заговорить с "братьями" - в ответ на что получал лишь немой, неодобрительный взгляд. А как-же, обеты их запрещали разговоры праздные - отчего юноше, привыкшему ко вниманию тяжче было. И так изо дня в день, проснулся вночи, молишься, засыпаешь, будят, работаешь, молишься, работаешь, вкушаешь пресные харчи, да молчишь пока не разрешат говорить. Продолжалось сие долго, и с каждым днем Андре приходилось свыкаться с новым, жизненным укладом. Отец не приехал, не забрал его - и лишь одно радовало, кажется, бывший господин не знает, где юноша скрывается.
К концу первого года, в монастыре проведенном, от того напыщенного и уверенного в себе юнца ни осталось ни следа. Он полностью смирился с жизнью новой, с работой тяжкой, с молитвами, да покаянием - ежедневно слыша речи настоятеля Симеона о искуплении, да тяжести греха, Андре всё больше, да больше благодарен Господу становился, за то, что тот позволил ему прощение, службою в монастыре заслужить. И вот, когда Аббат узрел, что послушник искренне раскаялся - настал тот день, что ныне Андре ждал с трепетом, да желанием.. Он стал готов к обряду постригания.
В тот день он, с трепетом в сердце, и верой в душе вошел в монастырский храм. Послушник встал на колени пред алтарем, следом ложась на холодный, каменный пол ликом вниз, да уводя руки в стороны. Он лежит так, пока братия распевает заупокойные псалмы, пока тот, еще некогда дворянин "умирает" для мира. Аббат спрашивает, чего просит сын Божий. Милосердия и братства, молвит несколько дрожащим гласом юноша.
Аббат зачитывает устав, да обеты монашеские - послушание, бедность и целомудрие. Андре, всё с той же дрожью - однако уверенность в голосе дает каждую из клятв, воистину раскаиваясь во грехах прошлых, да от жития мирского отрекаясь. Отец-настоятель берет ножницы, твердо касаясь холодным железом чела послушника, поочередно срезая четыре длинных пряди - со лба, с висков, да затылка, флорендский крест формируя. Андре прощается не с волосами, но с воинской гордостью, да благородством. Монастырский цирюльник ступает ближе, сжимая в руке бритву - через несколько минут, на голове новопострига белеет монашеская тонзура.
С юноши сдергивают прежнюю, "мирскую" одежду, облачая в новую, благословенную власяницу, да опоясывая вервием. Отец Симеон объявляет, что ныне нет похотливого, да изнеженного Андре, но есть смиренный и праведный Брат Реми - так его нарекают в монашестве. Братья дают новопостригу поцелуй мира, знаменуя новую страницу, в монастырском житии Реми.
Теперь Реми был полноценным монахом. Жизнь несколько переменилась - тяжелой работы руками становилось все меньше, её заменяла работа возвышенная, умственная. Аббат посчитал, что хватит постригу, обученному грамоте руки о землю марать - пора за перо браться. Монастырский скрипторий быстро стал для Реми "вторым домом" - огрубевшие от работы руки теперь не держали мотыгу на палящем солнце, но орудовали гусиным пером, да чернилами.
Поначалу Реми допускал оплошности - то кляксу на дорогом пергаменте оставит, то слово не так перепишет, али вовсе страницу пропустит. Любая оплошность каралась розгами и постом - монах смиренно терпел, с каждым новым наказанием вбивая в свою бритую голову нетерпимость к ошибкам. Молился, пока его пороли, - каялся. Власяницу с тела своего не снимал - грубая ткань плоть его бичевала, порой до крови раздирала, сим напоминая о грехе, что тот забывать не должен был.
Время шло, ошибки становились реже и мельче - рука, доселе постоянно уставшая от письма, привыкла к труду сему. Буквицы, да литеры прочие выводились сами собой - теперь, вместо попыток начертить их как можно лучше, Реми вчитывался. Обычно, на пергаменте выводил он тексты священные - тем самым, глубже писание постигая, однако порой манускрипты иные попадались. Трактаты научные, о истории, медицине или еще о чем. Пущай и не постигал монах знания эти в полном объёме, однако с каждой переписанной страницей начитаннее, да учёнее становился. В наречии морфитском удалее становился - ибо нередко тексты, что переписывал он, именно на нем писаны были.
Каллиграфия поглотила Реми целиком. Обитель дала ему покой, скрипторий - уединение, в котором монах проводил дни напролёт. Стук лошадиных копыт, удары стали о сталь, девичий смех и вся та куртуазность, присущая ему несколько лет назад, словно выветрилась из стриженой головы, уступив место шуршанию дорогого пергамента, да скрипу выводимых пером литер. Монаху казалось, что он обрёл новое, свое вечное пристанище в стенах монастыря, который заменил ему весь мир.
Послушник. Вот, кем юноша стал. Аббат, отец Симеон, человеком был строгим, отчего мягкость, даже к благородному отпрыску была исключена. Дворянскую одежду сменила простая, пока не благословенная ряса - меч в руке, да житие оруженосца переменилось на простой, смиренный труд. Чистка конюшен, работа в поле, да прочий ручной труд казались Андре унизительными, тяжкими, недостойными его занятиями. Однако, его быстро приструнили - розги, посты, тонны слов о смирении и послушании.. Гордость и изнеженность были вынуждены отступить, дав дорогу неблагодарному труду.
Птицу, дичь и вино сменила скудная, пресная еда. Ржаной хлеб, простая похлебка, иногда рыба, да разбавленное, монастырское пиво. По началу, пища не лезла в рот - как он, гордый отрок благородного рода, может такое есть? Но когда голод начинал брать свое, выбора не оставалось. Теплую, мягкую постель и отдельные покои же заменил дормиторий - Андре пришлось спать в общем зале, на соломе, с прочими монахами. Будили рано, вночи, ради утрени - принуждали читать молитвы до рассвета, а следом, позволяли доспать несколько часов. Потом гнали работать, как закрепощенного крестьянина.
Иногда, Андре пытался заговорить с "братьями" - в ответ на что получал лишь немой, неодобрительный взгляд. А как-же, обеты их запрещали разговоры праздные - отчего юноше, привыкшему ко вниманию тяжче было. И так изо дня в день, проснулся вночи, молишься, засыпаешь, будят, работаешь, молишься, работаешь, вкушаешь пресные харчи, да молчишь пока не разрешат говорить. Продолжалось сие долго, и с каждым днем Андре приходилось свыкаться с новым, жизненным укладом. Отец не приехал, не забрал его - и лишь одно радовало, кажется, бывший господин не знает, где юноша скрывается.
К концу первого года, в монастыре проведенном, от того напыщенного и уверенного в себе юнца ни осталось ни следа. Он полностью смирился с жизнью новой, с работой тяжкой, с молитвами, да покаянием - ежедневно слыша речи настоятеля Симеона о искуплении, да тяжести греха, Андре всё больше, да больше благодарен Господу становился, за то, что тот позволил ему прощение, службою в монастыре заслужить. И вот, когда Аббат узрел, что послушник искренне раскаялся - настал тот день, что ныне Андре ждал с трепетом, да желанием.. Он стал готов к обряду постригания.
В тот день он, с трепетом в сердце, и верой в душе вошел в монастырский храм. Послушник встал на колени пред алтарем, следом ложась на холодный, каменный пол ликом вниз, да уводя руки в стороны. Он лежит так, пока братия распевает заупокойные псалмы, пока тот, еще некогда дворянин "умирает" для мира. Аббат спрашивает, чего просит сын Божий. Милосердия и братства, молвит несколько дрожащим гласом юноша.
Аббат зачитывает устав, да обеты монашеские - послушание, бедность и целомудрие. Андре, всё с той же дрожью - однако уверенность в голосе дает каждую из клятв, воистину раскаиваясь во грехах прошлых, да от жития мирского отрекаясь. Отец-настоятель берет ножницы, твердо касаясь холодным железом чела послушника, поочередно срезая четыре длинных пряди - со лба, с висков, да затылка, флорендский крест формируя. Андре прощается не с волосами, но с воинской гордостью, да благородством. Монастырский цирюльник ступает ближе, сжимая в руке бритву - через несколько минут, на голове новопострига белеет монашеская тонзура.
С юноши сдергивают прежнюю, "мирскую" одежду, облачая в новую, благословенную власяницу, да опоясывая вервием. Отец Симеон объявляет, что ныне нет похотливого, да изнеженного Андре, но есть смиренный и праведный Брат Реми - так его нарекают в монашестве. Братья дают новопостригу поцелуй мира, знаменуя новую страницу, в монастырском житии Реми.
Теперь Реми был полноценным монахом. Жизнь несколько переменилась - тяжелой работы руками становилось все меньше, её заменяла работа возвышенная, умственная. Аббат посчитал, что хватит постригу, обученному грамоте руки о землю марать - пора за перо браться. Монастырский скрипторий быстро стал для Реми "вторым домом" - огрубевшие от работы руки теперь не держали мотыгу на палящем солнце, но орудовали гусиным пером, да чернилами.
Поначалу Реми допускал оплошности - то кляксу на дорогом пергаменте оставит, то слово не так перепишет, али вовсе страницу пропустит. Любая оплошность каралась розгами и постом - монах смиренно терпел, с каждым новым наказанием вбивая в свою бритую голову нетерпимость к ошибкам. Молился, пока его пороли, - каялся. Власяницу с тела своего не снимал - грубая ткань плоть его бичевала, порой до крови раздирала, сим напоминая о грехе, что тот забывать не должен был.
Время шло, ошибки становились реже и мельче - рука, доселе постоянно уставшая от письма, привыкла к труду сему. Буквицы, да литеры прочие выводились сами собой - теперь, вместо попыток начертить их как можно лучше, Реми вчитывался. Обычно, на пергаменте выводил он тексты священные - тем самым, глубже писание постигая, однако порой манускрипты иные попадались. Трактаты научные, о истории, медицине или еще о чем. Пущай и не постигал монах знания эти в полном объёме, однако с каждой переписанной страницей начитаннее, да учёнее становился. В наречии морфитском удалее становился - ибо нередко тексты, что переписывал он, именно на нем писаны были.
Каллиграфия поглотила Реми целиком. Обитель дала ему покой, скрипторий - уединение, в котором монах проводил дни напролёт. Стук лошадиных копыт, удары стали о сталь, девичий смех и вся та куртуазность, присущая ему несколько лет назад, словно выветрилась из стриженой головы, уступив место шуршанию дорогого пергамента, да скрипу выводимых пером литер. Монаху казалось, что он обрёл новое, свое вечное пристанище в стенах монастыря, который заменил ему весь мир.
Шли годы, Реми продолжал усердно трудиться в скриптории. Невзирая на мозоли, на занемевшие руки, али на морозы, находящие на скрипторий каждою зимой. С каждым годом он оттачивал свои навыки, всё реже и реже допуская оплошности, чем завоевывал расположение аббата. И ему воздали за старания - когда прошлого армария, заведующего скрипторием скосила зимняя простуда, Отец Симеон недолго думал, кто после похорон сию должность займёт.
Видя усердие, начитанность и собранность Реми, аббат назначил его заведующим скрипторием. Теперь у Реми были ключи от библиотеки, большая свобода, да отдельная комната для работы - ближе к дормиторию, а оттого и теплее. Прежняя власяница отправилась в сундук, - как сказал отец-настоятель, "хватит бичевать себя за грехи прошлого", а Реми повиновался. Более его не били розгами - мелкие оплошности, что тот редко допускал, теперь вели лишь к мягким, по меркам монастыря выговорам. Жизнь круто переменилась, в лучшую для монаха сторону..
Однако, вместе с должностью, пришла и большая ответственность. Теперь Реми лично отвечал за каждый манускрипт, да деяния тех нескольких братьев скрипторов, трудящихся в монастыре - аббат велел наказывать за провинности так, как ранее наказывали самого Реми. И пусть, он не хотел причинять братьям боль - ослушаться настоятеля он не мог. Порол их розгами, требовал молить Господа о прощении за неверно писаные буквы и слова, да за испорченные страницы.
Порой Реми вопрошал у Господа - зачем карать монахов за провинности, ежели любить ближнего своего тот завещал? Однако непонимание это он в себе подавлял, ответы самолично искал - но вопросами Отца настоятеля, али кого еще не тревожил, ибо не всякому хочется вновь на себе власяницу да розги ощутить.
Ныне Реми всё реже да реже за "обыденные" манускрипты брался. Тексты ему более важные Отец Симеон поручал - будь-то дорогой, заказанный кем-то из дворянства апокриф, али документы какие, будь грамота дарственная или уставы монастырские. Иногда, Настоятель текста и более мирские велел переписывать - Реми не особо понимал, отчего ему поручают не писание выводить, но чьи-то древа семейные. Впрочем, вопросы все отпадали, когда армарий замечал, как Аббату приезжий благородный паломник особо щедрое пожертвование вручает.
Со временем, житие монастырское, да отношение Реми к нему менялось. Он всё чаще обращал внимание на то, как Отец Симеон монеты пересчитывает да угодничает пред состоятельными паломниками. Как после принимает тех, да потчивает в собственном, отдельном доме - где не хлеб да рыбу постную ест, но мясо, сыры да вино доброе, не разбавленное пьет. К Реми стали возвращаться вспоминания о юности, теперь во снах он видел не Господа, но видел прежнюю жизнь - турниры, пиры.. Чувствовал вкус вина да дичи, - запах и тепло чужого, девичьего тела..
По началу он молился. Усердно, искренне, - каялся, молил Господа избавить его от столь грешных снов. От грешных мыслей, да желаний. Однако, с каждым днем, неделей али месяцем усердие растворялось. Вместо рьяных покаяний, теперь уста его шептали монотонные, наскучившие молитвы - не потому, что он хотел покаяться, но потому что должен был. И так день за днем, день за днем..
Переписываешь манускрипты, караешь братьев за ошибки, глотаешь пресную пищу, молишься да спишь. Просыпаешься, каешься, молишься, засыпаешь, - просыпаешься, переписываешь манускрипты, караешь братьев за ошибки, глотаешь пресную еду, молишься, спишь.. Просыпаешься, каешься, молишься, засыпаешь, - просыпаешься, переписываешь манускрипты, караешь братьев за ошибки, глотаешь пресную еду, молишься, спишь.. Изо дня в день, изо дня в день.
Но всякой петле, даже столь монотонной, сужден свой конец. В тот день монастырские колокола забили, знаменуя прибытие знатного гостя - в монастырские ворота вьехала кавалькада некого феодала, кажется, барона. Реми не знал его, но знал, что от сего визита труда лишь прибавится - Отец Симеон, предвкушая звон монет, вызвал его к себе, велев подготовить библиотеку, дабы произвести впечатление на богатых паломников.
Армарий отправился в свою обитель, не обращая внимания на привычные шаги гостей за спиною своей. Прошел в свою комнату, да под воодушевленные рассказы Отца Симеона за стеной взял ключ, отворяя замок, что цепями сковывал одну из искуснейших, да важнейших книг монастыря. Золочёное писание, дорогое, красивое, благоговейное - выдохнув, Реми поднял тяжелую книгу, вынося ту в скрипторий, на показ паломникам, да передавая аббату.
Настоятель что-то рассказывает, пока Реми поднимает взгляд, решая рассмотреть гостей. И вдруг, сердце замирает.
Его глаза встречаются с чужими. Ясными, как само небо. Девушка, милее которой тот не видел. В нос ударил запах её парфюма, ставший ему чуждым, за эти года монашества. Она явно заметила, как Реми смотрит на нее - улыбнулась мягко, и армарий вновь почувствовал себя тем юным, страстным Андре.. Она стояла по левую руку от барона, - Реми невольно задумался.. Супруга его? Или.. Словно услышав вопрос, Отец Симеон вопросил у гостя, не желает ли его дочь взглянуть на апокриф. Девушка поблагодарила аббата, отводя взгляд от Реми, и взирая на писание..
Гости решили остаться в монастыре на несколько дней, чему Отец-Настоятель был только рад. У Реми же, из головы всё не выходили те глаза, тот запах и улыбка.. Он давно не чувствовал чего то подобного. Все его мысли были заняты ей, Марией - так звали дочь барона. Сидя в скриптории, "надзирая" за братьями и выводя буквы на очередном пергаменте, он думал о ней, но и вообразить не мог о том, что произойдет на следующий день.
Тогда он привычно для себя перебирал книги в монастырской библиотеке, когда за спиной послышался скрип дубовой двери, и чьи-то легкие шаги. А вместе с ними, в помещение вернулся тот самый, пьянящий аромат духов.. Реми обернулся, тот час обомлев - пред ним стояла она. Мария улыбнулась, проходя вглубь библиотеки под предлогом рассмотреть старинные свитки, о которых говорил аббат. Она расспрашивала о книгах, а Реми отвечал, едва справляясь с дрожью в голосе - его обет молчания, хранимый годами, рухнул в одно мгновение.
Они говорили долго, прячась за высокими стеллажами от редких взглядов прочих братьев, и с каждым словом Реми понимал, что тонет. Сначала невинные, богословские и ученые разговоры - девушка слушала с интересом, а Реми всё больше и больше проваливался туда, куда не стоит. Привычные монаху темы, постепенно, сменились на разговоры куда более мирские - он осмелился поведать ей о том, кем был ранее. Однако умолчал о том, что привело его в монастырь - сказав лишь, что за сим воля Господа стояла.
Слово шло за словом, и сердце Реми сжималось пуще прежнего. Вмиг, его обуяли чувства, что совершенно не пристали монаху - и, что самое страшное, кажется не он один ощущал нечто близкое, тёплое при разговоре с Марией. Казалось, она чувствовала что-то схожее.. Она ушла, пообещав вернутся на следующий день. И она вернулась, вернулась всё с той же теплотой, что вводила монаха в забытие.. Её нежные руки, ненароком касались его рясы - а он, невольно, старался держаться ближе.
Так продолжалось несколько дней. Но всякому терпению, яко и монастырскому покою приходит конец. Наступила ночь, что в корне переменила судьбу Реми. Дормиторий давно погрузился в глубокий сон, из всей братии не спал лишь один Реми - последние пару ночей, он, под предлогом работы с книгами, оставался в библиотеке. Он сидел в скриптории в полном одиночестве, при свете единственной свечи охраняя покой монастырских хроник, когда дубовая дверь вновь тихо поддалась.
Мария проскользнула внутрь, прячась от ночного холода под легким плащом. В полумраке библиотеки не было слышно ни единого звука - лишь сумасшедший, глухой стук сердца армария, который окончательно осознал, что пути назад нет.
Всё то, что Реми вбивал в свою бритую голову годами, все розги, посты, монотонные молитвы и страх перед гневом Господним - всё это обратилось в пепел от одного лишь прикосновения ее теплой руки к его щеке. Вся святость брата Реми испарилась, уступив место дремавшему внутри страстному Андре. Забыв о клятвах, об обете целомудрия и о святости места, он сорвал с себя ненавистное вервие.
Прямо там, среди стеллажей с древними писаниями, на холодном каменном полу скриптория, они предались греху.
Увы, у монастырских стен всегда были уши. Старый, завистливый келарь, давно косившийся на слишком молодого армария, заметил полуночные отлучки Марии. Донос аббату последовал незамедлительно. В самый разгар их блудного таинства дверь скриптория с грохотом распахнулась. В проем ворвался разгневанный Отец Симеон в окружении стражи барона и нескольких монахов со свечами. Вспышка света явила миру их позор. Закричала испуганная Мария, пытаясь прикрыть нагое тело, а Реми, оцепенев, взирал на разъяренного барона.
Святотатство. За такое монаха ждал позорный капитул, жестокое бичевание и пожизненная темница на хлебе и воде.
Понимая - живым ему не выйти, уже не Реми, но Андре схватил тяжелый, бронзовый подсвечник и наотмашь опустил его на голову ближайшего воина. Тот рухнул со стоном, а Андре, не теряя ни секунды, рванулся в темноту коридора. Едва-ли не полуголый, он на ходу пытался повязать вервие обратно, дабы хоть как-то греющая вночи ряса не слетела - под крики, раздающиеся за спиной, он проскочил через монастырскую кухню, выбил плечом хлипкую, деревянную дверь лазарета и перемахнул через невысокую, каменную ограду. Он бежал дальше, скрываясь в ночном лесу, понимая - пути назад более нет.
К утру он вышел к тракту. Ориентируясь по указателям, да спрашивая дорог у путников, двигался к ближайшему граду - им оказалась столица, Эирини, где к своему счастью, расстрига мог раствориться в толпе. Во избежание вопросов, представлялся странствующим, бедным монахом - тогда таковые отпадали. Два дня дорога заняла - пред ним, голодным, со стертыми в кровь ногами, наконец возвышались столичные стены, а вместе с ними, и воспоминания о былой жизни. А ведь когда-то он бывал здесь, не голодранцем, но оруженосцем знатного рыцаря..
По правде, он не знал что делать дальше. Ноги сами вели его по городу, - шумному, большому. Он вышел к докам, тогда-то, и решив. Здесь, во Флоревенделе, делать нечего - церковный суд, али кто еще настигнет. А лишатся головы Андре точно не хотел. Новый Свет - вот куда ему дорога, там врядли призраки прошлого настигнут, да и житие с нового листа начать можно. Загвоздка лишь в том, что ни монеты у него не было - что-же, придется иным способом на судно ступить.
Поспрашивав у местных работяг, он узнал какой из кораблей отплывает на Предел в скором времени. Отыскал капитана, представился странствующим монахом, что слово божие в Новый Свет нести желает - попросился на борт, уверив, что грамоте обучен, да может корабельный журнал да учет вести. А из платы - лишь место на борту, да харчи просит. Подумав, капитан добро дал - матросы все как один, неграмотны, а тут писарь корабельный, почти что даром.
Через пару часов, судно отчалило. Многомесячное плавание через океан окончательно вытравило из него остатки монастырской жизни. Реми дневал и ночевал в удушливом, темном трюме, при свече из китового жира считая бочки с солониной, пресной водой и ведя учет нехитрого корабельного скарба. Капитан был доволен его работой, а матросы поначалу косились на нелюдимого писаря, но вскоре привыкли к его молчаливой тени в углу палубы..
Видя усердие, начитанность и собранность Реми, аббат назначил его заведующим скрипторием. Теперь у Реми были ключи от библиотеки, большая свобода, да отдельная комната для работы - ближе к дормиторию, а оттого и теплее. Прежняя власяница отправилась в сундук, - как сказал отец-настоятель, "хватит бичевать себя за грехи прошлого", а Реми повиновался. Более его не били розгами - мелкие оплошности, что тот редко допускал, теперь вели лишь к мягким, по меркам монастыря выговорам. Жизнь круто переменилась, в лучшую для монаха сторону..
Однако, вместе с должностью, пришла и большая ответственность. Теперь Реми лично отвечал за каждый манускрипт, да деяния тех нескольких братьев скрипторов, трудящихся в монастыре - аббат велел наказывать за провинности так, как ранее наказывали самого Реми. И пусть, он не хотел причинять братьям боль - ослушаться настоятеля он не мог. Порол их розгами, требовал молить Господа о прощении за неверно писаные буквы и слова, да за испорченные страницы.
Порой Реми вопрошал у Господа - зачем карать монахов за провинности, ежели любить ближнего своего тот завещал? Однако непонимание это он в себе подавлял, ответы самолично искал - но вопросами Отца настоятеля, али кого еще не тревожил, ибо не всякому хочется вновь на себе власяницу да розги ощутить.
Ныне Реми всё реже да реже за "обыденные" манускрипты брался. Тексты ему более важные Отец Симеон поручал - будь-то дорогой, заказанный кем-то из дворянства апокриф, али документы какие, будь грамота дарственная или уставы монастырские. Иногда, Настоятель текста и более мирские велел переписывать - Реми не особо понимал, отчего ему поручают не писание выводить, но чьи-то древа семейные. Впрочем, вопросы все отпадали, когда армарий замечал, как Аббату приезжий благородный паломник особо щедрое пожертвование вручает.
Со временем, житие монастырское, да отношение Реми к нему менялось. Он всё чаще обращал внимание на то, как Отец Симеон монеты пересчитывает да угодничает пред состоятельными паломниками. Как после принимает тех, да потчивает в собственном, отдельном доме - где не хлеб да рыбу постную ест, но мясо, сыры да вино доброе, не разбавленное пьет. К Реми стали возвращаться вспоминания о юности, теперь во снах он видел не Господа, но видел прежнюю жизнь - турниры, пиры.. Чувствовал вкус вина да дичи, - запах и тепло чужого, девичьего тела..
По началу он молился. Усердно, искренне, - каялся, молил Господа избавить его от столь грешных снов. От грешных мыслей, да желаний. Однако, с каждым днем, неделей али месяцем усердие растворялось. Вместо рьяных покаяний, теперь уста его шептали монотонные, наскучившие молитвы - не потому, что он хотел покаяться, но потому что должен был. И так день за днем, день за днем..
Переписываешь манускрипты, караешь братьев за ошибки, глотаешь пресную пищу, молишься да спишь. Просыпаешься, каешься, молишься, засыпаешь, - просыпаешься, переписываешь манускрипты, караешь братьев за ошибки, глотаешь пресную еду, молишься, спишь.. Просыпаешься, каешься, молишься, засыпаешь, - просыпаешься, переписываешь манускрипты, караешь братьев за ошибки, глотаешь пресную еду, молишься, спишь.. Изо дня в день, изо дня в день.
Но всякой петле, даже столь монотонной, сужден свой конец. В тот день монастырские колокола забили, знаменуя прибытие знатного гостя - в монастырские ворота вьехала кавалькада некого феодала, кажется, барона. Реми не знал его, но знал, что от сего визита труда лишь прибавится - Отец Симеон, предвкушая звон монет, вызвал его к себе, велев подготовить библиотеку, дабы произвести впечатление на богатых паломников.
Армарий отправился в свою обитель, не обращая внимания на привычные шаги гостей за спиною своей. Прошел в свою комнату, да под воодушевленные рассказы Отца Симеона за стеной взял ключ, отворяя замок, что цепями сковывал одну из искуснейших, да важнейших книг монастыря. Золочёное писание, дорогое, красивое, благоговейное - выдохнув, Реми поднял тяжелую книгу, вынося ту в скрипторий, на показ паломникам, да передавая аббату.
Настоятель что-то рассказывает, пока Реми поднимает взгляд, решая рассмотреть гостей. И вдруг, сердце замирает.
Его глаза встречаются с чужими. Ясными, как само небо. Девушка, милее которой тот не видел. В нос ударил запах её парфюма, ставший ему чуждым, за эти года монашества. Она явно заметила, как Реми смотрит на нее - улыбнулась мягко, и армарий вновь почувствовал себя тем юным, страстным Андре.. Она стояла по левую руку от барона, - Реми невольно задумался.. Супруга его? Или.. Словно услышав вопрос, Отец Симеон вопросил у гостя, не желает ли его дочь взглянуть на апокриф. Девушка поблагодарила аббата, отводя взгляд от Реми, и взирая на писание..
Гости решили остаться в монастыре на несколько дней, чему Отец-Настоятель был только рад. У Реми же, из головы всё не выходили те глаза, тот запах и улыбка.. Он давно не чувствовал чего то подобного. Все его мысли были заняты ей, Марией - так звали дочь барона. Сидя в скриптории, "надзирая" за братьями и выводя буквы на очередном пергаменте, он думал о ней, но и вообразить не мог о том, что произойдет на следующий день.
Тогда он привычно для себя перебирал книги в монастырской библиотеке, когда за спиной послышался скрип дубовой двери, и чьи-то легкие шаги. А вместе с ними, в помещение вернулся тот самый, пьянящий аромат духов.. Реми обернулся, тот час обомлев - пред ним стояла она. Мария улыбнулась, проходя вглубь библиотеки под предлогом рассмотреть старинные свитки, о которых говорил аббат. Она расспрашивала о книгах, а Реми отвечал, едва справляясь с дрожью в голосе - его обет молчания, хранимый годами, рухнул в одно мгновение.
Они говорили долго, прячась за высокими стеллажами от редких взглядов прочих братьев, и с каждым словом Реми понимал, что тонет. Сначала невинные, богословские и ученые разговоры - девушка слушала с интересом, а Реми всё больше и больше проваливался туда, куда не стоит. Привычные монаху темы, постепенно, сменились на разговоры куда более мирские - он осмелился поведать ей о том, кем был ранее. Однако умолчал о том, что привело его в монастырь - сказав лишь, что за сим воля Господа стояла.
Слово шло за словом, и сердце Реми сжималось пуще прежнего. Вмиг, его обуяли чувства, что совершенно не пристали монаху - и, что самое страшное, кажется не он один ощущал нечто близкое, тёплое при разговоре с Марией. Казалось, она чувствовала что-то схожее.. Она ушла, пообещав вернутся на следующий день. И она вернулась, вернулась всё с той же теплотой, что вводила монаха в забытие.. Её нежные руки, ненароком касались его рясы - а он, невольно, старался держаться ближе.
Так продолжалось несколько дней. Но всякому терпению, яко и монастырскому покою приходит конец. Наступила ночь, что в корне переменила судьбу Реми. Дормиторий давно погрузился в глубокий сон, из всей братии не спал лишь один Реми - последние пару ночей, он, под предлогом работы с книгами, оставался в библиотеке. Он сидел в скриптории в полном одиночестве, при свете единственной свечи охраняя покой монастырских хроник, когда дубовая дверь вновь тихо поддалась.
Мария проскользнула внутрь, прячась от ночного холода под легким плащом. В полумраке библиотеки не было слышно ни единого звука - лишь сумасшедший, глухой стук сердца армария, который окончательно осознал, что пути назад нет.
Всё то, что Реми вбивал в свою бритую голову годами, все розги, посты, монотонные молитвы и страх перед гневом Господним - всё это обратилось в пепел от одного лишь прикосновения ее теплой руки к его щеке. Вся святость брата Реми испарилась, уступив место дремавшему внутри страстному Андре. Забыв о клятвах, об обете целомудрия и о святости места, он сорвал с себя ненавистное вервие.
Прямо там, среди стеллажей с древними писаниями, на холодном каменном полу скриптория, они предались греху.
Увы, у монастырских стен всегда были уши. Старый, завистливый келарь, давно косившийся на слишком молодого армария, заметил полуночные отлучки Марии. Донос аббату последовал незамедлительно. В самый разгар их блудного таинства дверь скриптория с грохотом распахнулась. В проем ворвался разгневанный Отец Симеон в окружении стражи барона и нескольких монахов со свечами. Вспышка света явила миру их позор. Закричала испуганная Мария, пытаясь прикрыть нагое тело, а Реми, оцепенев, взирал на разъяренного барона.
Святотатство. За такое монаха ждал позорный капитул, жестокое бичевание и пожизненная темница на хлебе и воде.
Понимая - живым ему не выйти, уже не Реми, но Андре схватил тяжелый, бронзовый подсвечник и наотмашь опустил его на голову ближайшего воина. Тот рухнул со стоном, а Андре, не теряя ни секунды, рванулся в темноту коридора. Едва-ли не полуголый, он на ходу пытался повязать вервие обратно, дабы хоть как-то греющая вночи ряса не слетела - под крики, раздающиеся за спиной, он проскочил через монастырскую кухню, выбил плечом хлипкую, деревянную дверь лазарета и перемахнул через невысокую, каменную ограду. Он бежал дальше, скрываясь в ночном лесу, понимая - пути назад более нет.
К утру он вышел к тракту. Ориентируясь по указателям, да спрашивая дорог у путников, двигался к ближайшему граду - им оказалась столица, Эирини, где к своему счастью, расстрига мог раствориться в толпе. Во избежание вопросов, представлялся странствующим, бедным монахом - тогда таковые отпадали. Два дня дорога заняла - пред ним, голодным, со стертыми в кровь ногами, наконец возвышались столичные стены, а вместе с ними, и воспоминания о былой жизни. А ведь когда-то он бывал здесь, не голодранцем, но оруженосцем знатного рыцаря..
По правде, он не знал что делать дальше. Ноги сами вели его по городу, - шумному, большому. Он вышел к докам, тогда-то, и решив. Здесь, во Флоревенделе, делать нечего - церковный суд, али кто еще настигнет. А лишатся головы Андре точно не хотел. Новый Свет - вот куда ему дорога, там врядли призраки прошлого настигнут, да и житие с нового листа начать можно. Загвоздка лишь в том, что ни монеты у него не было - что-же, придется иным способом на судно ступить.
Поспрашивав у местных работяг, он узнал какой из кораблей отплывает на Предел в скором времени. Отыскал капитана, представился странствующим монахом, что слово божие в Новый Свет нести желает - попросился на борт, уверив, что грамоте обучен, да может корабельный журнал да учет вести. А из платы - лишь место на борту, да харчи просит. Подумав, капитан добро дал - матросы все как один, неграмотны, а тут писарь корабельный, почти что даром.
Через пару часов, судно отчалило. Многомесячное плавание через океан окончательно вытравило из него остатки монастырской жизни. Реми дневал и ночевал в удушливом, темном трюме, при свече из китового жира считая бочки с солониной, пресной водой и ведя учет нехитрого корабельного скарба. Капитан был доволен его работой, а матросы поначалу косились на нелюдимого писаря, но вскоре привыкли к его молчаливой тени в углу палубы..
В глаза ударил луч света, едва пробившийся через небольшое, бортовое окно. Я протер глаза пальцами, повел руку выше - всё еще не привык к тому, что не брею эту тонзуру.. Глядишь, отрастет в новом свете.
Сверху донесся глухой гул, какие-то крики. Поднявшись с належанного места, я едва расслышал, о чем радостно вопят матросы - земля?.. Сердце пропустило удар. Наконец-то, это сырое пекло окончено.
Потянулся, поморщившись от хруста в затекшей спине, в последний раз взглянул на заполненный до корки корабельный журнал. Свою плату за проезд я отработал честно, сполна испачкав пальцы в чернилах за эти месяцы.
Пущай Отец Симеон ищет меня в лесах Флоревенделя, пущай барон проклинает меня за честь дочери. Жаль мы с Марией более не свидимся.. Но все же.
Я шагнул к выходу на палубу, навстречу соленому ветру, прикрыв глаза от ударившего света. Открыл. Вот он, новый край..
Сверху донесся глухой гул, какие-то крики. Поднявшись с належанного места, я едва расслышал, о чем радостно вопят матросы - земля?.. Сердце пропустило удар. Наконец-то, это сырое пекло окончено.
Потянулся, поморщившись от хруста в затекшей спине, в последний раз взглянул на заполненный до корки корабельный журнал. Свою плату за проезд я отработал честно, сполна испачкав пальцы в чернилах за эти месяцы.
Пущай Отец Симеон ищет меня в лесах Флоревенделя, пущай барон проклинает меня за честь дочери. Жаль мы с Марией более не свидимся.. Но все же.
Я шагнул к выходу на палубу, навстречу соленому ветру, прикрыв глаза от ударившего света. Открыл. Вот он, новый край..
I. В миру - Андре де Лескур.
В монашестве - Брат Реми.
Предпочитает использовать монашеское имя, считая то более неприметным и подходящим для его легенды "бедного монаха".
II. Sabakabarabaka
III. Человек, уроженец Флоревенделя.
IV. Двадцать три года, семь из которых провел в монастыре.
V. Западное Флорендство
VI.
VII. За время проведенное в монастыре Реми изменился. Стал несколько циничным, педантичным. Старается жить по божьим заповедям, однако, порой нарушает те - нередко повторяя ошибки прошлого. Давно перестал каяться во грехах с прежним рвением, во многом, смирившись со своей судьбой. Однако, где-то глубоко, в нем всё еще прячется уязвленное, дворянское эго - лишенный наследства и имени, он нередко горделив.
VIII. Начитанность, грамотность, отменная каллиграфия. Не лишен и навыков боевых - прошлое оруженосца не исчезло, отчего, даже несколько исхудавший Реми умеет держать меч в руке, и орудовать тем.
IX. Гордыня, слабость к мирским соблазнам, грешность - иногда, в нем просыпается искреннее покаяние, и ненависть к себе, за повторное грехопадение.
X. Постоянно разминает руки, хрустит пальцами, крутит что-то - аки перо в руках. Следит за манерами, что есть след его дворянского воспитания. Нередко шепчет себе молитвы под нос, часто упоминает Господа. Оценивает любой текст, что видит пред собой - привык выискивать любые ошибки, за те годы проведенные армарием, таковые вызывают у него профессиональное раздражение.
XI. Ныне, определенных целей Брат Реми не имеет. Намерен начать жизнь с чистого листа, ждет пока зарастет тонзура - а там, может и скинет с себя облик монаха.
XII. Общий, флоревендельский, морфитский.
В монашестве - Брат Реми.
Предпочитает использовать монашеское имя, считая то более неприметным и подходящим для его легенды "бедного монаха".
II. Sabakabarabaka
III. Человек, уроженец Флоревенделя.
IV. Двадцать три года, семь из которых провел в монастыре.
V. Западное Флорендство
VI.
VII. За время проведенное в монастыре Реми изменился. Стал несколько циничным, педантичным. Старается жить по божьим заповедям, однако, порой нарушает те - нередко повторяя ошибки прошлого. Давно перестал каяться во грехах с прежним рвением, во многом, смирившись со своей судьбой. Однако, где-то глубоко, в нем всё еще прячется уязвленное, дворянское эго - лишенный наследства и имени, он нередко горделив.
VIII. Начитанность, грамотность, отменная каллиграфия. Не лишен и навыков боевых - прошлое оруженосца не исчезло, отчего, даже несколько исхудавший Реми умеет держать меч в руке, и орудовать тем.
IX. Гордыня, слабость к мирским соблазнам, грешность - иногда, в нем просыпается искреннее покаяние, и ненависть к себе, за повторное грехопадение.
X. Постоянно разминает руки, хрустит пальцами, крутит что-то - аки перо в руках. Следит за манерами, что есть след его дворянского воспитания. Нередко шепчет себе молитвы под нос, часто упоминает Господа. Оценивает любой текст, что видит пред собой - привык выискивать любые ошибки, за те годы проведенные армарием, таковые вызывают у него профессиональное раздражение.
XI. Ныне, определенных целей Брат Реми не имеет. Намерен начать жизнь с чистого листа, ждет пока зарастет тонзура - а там, может и скинет с себя облик монаха.
XII. Общий, флоревендельский, морфитский.
